Веттий Агорий Претекстат (310 / 320–384), объединивший силы римских сенаторов – приверженцев язычества в IV в., часто упоминается вместе с Квинтом Аврелием Симмахом и Никомахом Флавианом[243]. Очевидно, он производил сильное впечатление на современников и следующее за ним поколение, поскольку многие авторы оставили о нем сведения[244]. В добавление к литературным источникам сохранилось несколько надписей, в которых содержится информация о политической карьере Претекстата и его религиозной деятельности.

Одна из них (CIL VI, 1779), посвященная Претекстату и его жене Фабии Аконии Паулине[245], позволяет решить ряд вопросов, связанных с кончиной Претекстата, ролью Паулины в составлении этой надписи, с композицией текста, а также причинами его создания[246]. Эта надпись интересна еще и тем, что она является свидетельством не только позднеантичных идеалов супружеской жизни и любви, но и говорит о том, что женщина по собственному выбору могла вместе с мужем стать посвященной в тайные культы.

Латинский текст надписи (CIL VI, 1779) с разбивкой на строки следующий[247].

CIL VI, 1779 (РИМ)

Сведения о магистратурах Претекстата («cursus honorum») обнаруживаются и в других надписях (CIL VI, 1777, 1778 и 1779а), восходящих к той, что приведена выше. Например, в CIL VI, 1779а говорится:

CIL VI, 1779а

Согласно этим надписям, Претекстат был кандидатом в квесторы (questor candidatus), городским претором (praetor urbanus), наместником Тускии и Умбрии (corrector Tusciae et Umbriae) и консулом Лузитании до 362 г. (consularis Lusitaniae)[248]. После должности городского префекта в Риме в 367–368 гг. Претекстат был послом Сената пять или семь раз[249]. Во время правления Валентиниана II (371–392; имп. – 375), после смерти Грациана (359–383; имп. – 375), он стал префектом претория Иллирика, Италии и Африки (praefectus praetorio Illyrici, Italiae et Africae)[250].

B 384 г. Претекстат был избран консулом на следующий год, но умер перед новым годом[251]. Весь Город оплакивал его смерть[252]. Симмах сообщает, что его кончина вызвала столь великую скорбь, что люди отказались от обычного посещения театра. Сам Симмах был настолько расстроен смертью друга, что покинул городскую префектуру. Его слова (Rel. X, 2) позволяют предположить, что он сильно нуждался в духовном утешении[253]. Вероятно, в этой связи император Флавий Валентиниан Август (375–392) даровал Симмаху разрешение установить статую Претекстата как римского сенатора на Римском форуме[254]. Об этом свидетельствует надпись CIL 1778.

CIL VI, 1778 (Рим)

…Веттию Агорию Претекстату, мужу светлейшему // понтифику Весты / понтифику Солнца / квиндецемвиру / авгуру / тавроболию / куриалу / неокуру / иерофанту / священному отцу / квестору / кандидату / претору Города / наместнику Тускии и Умбрии / [бывшему] консулу / Лузитании / проконсулу / Ахайи / префекту Города / дважды префекту претория / Италии и Иллирика / избранному / консулу / посвящается в Февральские Календы / нашим господином Флавием Валентинианом Августом III…

Претекстат был верховным понтификом (pontifex Vestae) и оказывал поддержку культу дев-весталок. После его смерти благодарные жрицы-весталки (sacerdotes virginum Vestalium) решили воздвигнуть статую в его честь. Симмах препятствовал этому проекту, поскольку у жриц священной Весты не было таких полномочий; к тому же такие почести никому не воздавались со времен Нумы Помпилия, Метелла или какого-либо другого великого понтифика (pontifex maximus)[255]. Очевидно, Симмах не смог воспрепятствовать весталкам, и статуя все же была установлена. Об этом свидетельствует надпись, выгравированная на пьедестале другой статуи, установленной Паулиной в честь великой девы-весталки.

CIL VI, 2145 (Рим)

Фабия Акония Паулина распорядилась изготовить и установить статую деве Целии Конкордии, великой весталке, не только вследствие ее славнейшего целомудрия и замечательного благочестия в почитании богов, но и за то, что она ранее установила статую ее мужу, Веттию Агорию Претекстату, мужу светлейшему, единственному и достойному, которая должна была всячески почитаться девами и жрецами этого рода.

Слова Паулины и их тон позволяют рассматривать это деяние в качестве продолжения полемики против Симмаха.

Еще одна надпись свидетельствует о воздвижении статуи в честь Претекстата также, вероятно, Паулиной во дворе его дома.

CIL VI, 1777 (Рим)

Далее рассмотрим приведенную выше надпись 1779, выгравированную на четырех сторонах мраморного основания[257]. Она содержит перечень должностей (cursus honorum) Претекстата как священнослужителя и государственного деятеля (часть А) и «траурную поэму», составленную ямбическим сенарием (части В, С и D). Эта поэма представляет собой двойное восхваление (laudatio). В части D Паулина обращается к мужу и превозносит его качества и достижения. В частях В и С Претекстат славословит Паулину. Отметим, что не представляется возможным установить правильный порядок этих частей[258].

Должности Претекстата лишь кратко перечислены (А, 18–20), поскольку он считал, что такого рода вещи относятся к бренному и ничтожному (caduca ас parva). Большее внимание уделено его религиозной и ученой деятельности.

Применительно к надписи остается без ответа целый ряд вопросов, а именно: была ли эта надпись составлена сразу же после смерти Претекстата или Паулины; вдвоем ли они решили увековечить свою супружескую любовь, преданность друг другу и общие идеалы, или Паулина одна составила этот текст; могли ли их дети (если таковые были) сделать это, или же ее составили друзья и сторонники Претекстата? Вполне возможно, что хвалебная речь Претекстату могла быть составлена Паулиной после его смерти, а часть, касающаяся самой Паулины, – ее родственниками, уже после ее кончины. Но, может быть, оба восхваления были составлены Пре– текстатом и Паулиной еще при их жизни.

Текст «поэмы» возможно сопоставить с траурной речью (laudatio funebris), произнесенной Паулиной по поводу смерти Претекстата[259]. Вероятно, Иероним мог слышать слова Паулины, так как в Письме к Марцелле о кончине Лии (XXIII) он упоминает о Претекстате, говоря о «назначенном консуле» (consul designatus), ныне умершем (Ib. XXIII, 2)[260]: «богач, некогда носивший пурпурную тогу, консул в тоге, украшенной пальмами, теперь [в загробной жизни – облачен] в рубище» (Ib. XXIII, 3)[261]. Иероним противопоставляет христианку Лию, после смерти радующуюся на лоне Авраамовом, язычнику Претекстату, душа которого пребывает в аду (Ib. XXIII, 2):

…тот, кто за несколько дней до этого достиг высшей из своих должностей, кто поднимался на Капитолийский холм, словно справляя триумф над поверженными врагами, кого плеском рук и топотом ног встречал римский народ, кончиною коего был потрясен вселенский Город, теперь, покинутый и лишенный всего, пребывает не в небесном дворце Млечного [пути], как измышляет его несчастная жена, но среди тьмы и смрада[262].

Очевидно, что Иероним пишет Письмо Марцелле вскоре после смерти Претекстата[263]. Иероним со злорадством отвергает представление о том, что Претекстат после смерти был вознесен в звездные чертоги. Может быть, эпитафия ему была уже известна[264].

Восхваление Претекстата могло быть высечено на надгробной плите, подобно тексту, именуемому Laudatio Turiae (CIL VI, 1527)[265]. «Laudatio funebris»[266] все еще практиковалось в IV веке[267], и Паулина обратилась к этому жанру. Нападки Иеронима в Письме к Марцелле были направлены на представления языческой религии, предполагавшие посмертное вознесение и бессмертие. Паулина утешает себя, говоря, что после смерти она снова будет вместе с Претекстатом (84–87):

Видимо, не случайно Паулина, которая именует себя счастливой (felix) в тексте «поэмы», у Иеронима названа «несчастной» (uxor infelix). Небесный дворец, существование которого отрицает Иероним, может подразумеваться у Паулины в словах «ты всегда пребудешь со мной на небесном престоле» (caelestium iam sede semper mecum eris) или в строке о «заботе мудрецов, которым открыты врата небес» (cura soforum porta quis caeli patet)[268].

Паулина и ее умерший муж являются объектом ненависти Иеронима также в Письме к Пауле. Он противопоставляет язычницу Паулину христианке Пауле, дочь которой недавно умерла. Иероним вкладывает в уста самого Христа слова: «Пусть лучше будет служанкой дьявола, чем моей, та, что измышляет, будто ее неверный муж был перенесен на небеса» («Melior diaboli ancilla quam mea est. Illa infidelem maritum translatum fingit in caelum»). «Неверный» применительно к Претекстату означает и «неверующий во Христа», и «неверный супруг»[269].

Еще одну параллель эпитафии предоставляют слова Симмаха из обращенного к императору Воззвания (Rel. XII, 2–4), восхваляющие качества Претекстата: «gaudia corporis ut caduca calcavit», «он попирал телесные радости как бренные» (ср. v. 66: «caduca ас parva»).

Что касается Паулины, то в рассматриваемой надписи она изображена как идеал римской жены. Восхваляются ее целомудрие, чистота души и тела, верность мужу (veri et castitatis conscia… pudens [26–29], fidelis [29], pura mente et corpore [Ib.]; fomes pudoris [35], castitatis vinculum [Ib.], amorque purus et fides caelo sata [36]). Castitas (целомудрие), pudor (почтение, благопристойность) и fidelitas (верность) – супружеские качества женщины, которые часто восхваляются в латинских надгробных надписях[270]. Паулина изображена не только как супруга префекта, но как любящая мать, заботливая сестра и послушная дочь (40–41):

Pietas (почтительность) по отношению к семье, мужу, детям, родителям и родственникам считалась важным качеством женщины. Хорошая, трудолюбивая жена, всегда хлопочущая о пользе дома (utilis penatibus)[271], была счастливым даром мужу[272].

В надписи (VI, 1779) упомянуто, что совместная жизнь Претекстата и Паулины продолжалась 40 лет («Hi coniuncti simul vixerunt annos XL» [23]). Лишь кончина Претекстата разделила их. Супруги, видимо, имели ребенка или детей («…subolemque pulchram, si tuae similis, putant» [81]). Брак Претекстата и Паулины в надписи представлен как священный союз. Чистота их супружеского ложа восхваляется такими словами (38–39):

Чистая любовь супругов представляется как дар богов, вера и любовь, посеянные небесами («…amorq[ue] purus et fides caelo sata…» [36]). Муж мог ожидать этих качеств от жены; они были соединены друг с другом в доверии как друзья («…et quanta amicis iungimur fiducia…» [42]). Претекстат вверил Паулине «сокровенные тайны души» («…arcana mentis cui reclusa credidi…» [37])[273]. О Паулине говорится как о женщине, которая помогает, любит, заботится и почитает мужа («…iuvans maritum, diligens, ornans, colens…» [45–46]). Цель поэмы – показать, что Паулина была тесно и крепко связана с мужем в течение всей его жизни – государственной, религиозной, культурной, так же как и мирской. В конце надписи (VI, 1779) Паулина выражает надежду на то, что вновь соединится с мужем после смерти. Мысль, что супружеская любовь продолжится даже после смерти, – основная тема латинских надгробных надписей. В некоторых эпитафиях совместная могила мужа и жены сравнивается с супружеским ложем[274].

Заметим, что в композиционном плане надпись представляет собой диалог супругов. Можно указать на схожую надпись-диалог между неким Альтиметом и умершей Омонойей. Она представляет собой плач мужа по поводу жестокости судьбы, унесшей его жену, а супруга просит его прекратить стенания, поскольку слезы бесполезны (CIL VI, 12652, Рим, I в.):

Хотя, как правило, диалог в погребальных поэмах Греции и Рима происходит между уже умершим и еще живым супругами[275], в рассматриваемой нами надписи оба беседующих супруга уже умерли.

Основная тема надгробных (языческих) надписей – выражение горя от утраты близкого человека. Они не содержат уверенности в бессмертии ушедшего. В этом смысле тональность речи в надписи CIL VI, 1779 резко отличается от большинства ей подобных. Выраженная в ней уверенность в посмертном существовании схожа с таковой у христианских авторов, например, у того же Иеронима (см. Ер. XXIII, XXXIX).

Смысл многих латинских эпитафий иллюстрируется положением эпикурейского нигилизма: «…non fui, fui, non sum, non curo…» («…меня не было, я был, меня уже нет, мне все равно»). Напротив, слова Паулины: «…tua quia sum fuique postque mortem еrо…» («…поскольку твоя я есть, была и скоро буду после смерти…»), – демонстрируют веру в жизнь после смерти, направленную против подобного скептицизма. Хотя Паулина оплакивает разлуку с супругом, финал надписи выражает стоический и религиозный оптимизм: за словом тасеrоr («изнываю», 84) следует felix, написанное дважды (85 и 86)[276]. Паулина убеждена в своем бессмертии, что связано с таинствами, в которых принимал участие Претекстат, и в которые она сама была посвящена. В «поэме» она повествует, что муж, сделав ее посвященной, таким образом освободил от смерти (68–71):

Очевидно, что Претекстат обучал и наставлял жену в отправлении священных мистериальных обрядов (72–75):

Текст надписи[277] показывает, что Паулина была посвящена Претекстатом в Элевсинские мистерии (v. 20), в культы Цереры (v. 19) и Гекаты (sacrata apud Eginam Hecatae; hierophantria [21–22]). Он ввел ее в их храмы и посвятил ее богам как их служительницу (24, 28–29). Претекстат присутствовал при жертвоприношениях, которые совершала Паулина («…te teste cunctis imbuor mysteriis…» [v. 71]). Он был свидетелем того, что боги приняли ее[278].

Заметим, что о женщине, посвященной своим мужем, говорится и в одной эпитафии на саркофаге из Равенны, который некий Сосий Юлиан поставил для своей дочери Сосии Юлианы и своей жены Тетратии Исиады. Текст представляет собой беседу Гая Сосия Юлиана и его жены Терции. Рельеф и изображения на саркофаге указывают на культ Исиды. Изображена сидящая женщина, которая держит в левой руке крышку от небольшой коробочки, находящейся в левой руке стоящего рядом с ней мужчины; правой рукой он смазывает ее левый глаз мазью, что, видимо, дает ей способность мистического видения[279]. Надпись гласит:

Вот так, мой милый, ты научил меня пропевать сладкозвучные слоги. // «Здравствуй, сияющая красотой душа», пусть скажет тебе [Исида], // «исполнись уверенности [в своей участи]»[280].

Таким образом, в первой строке жена говорит, что муж научил ее пропевать магические слоги, произнесение которых перед кончиной спасительно для души. Во второй строке муж выражает пожелание того, что Исида благосклонно встретит душу его жены словами о том, что той не о чем тревожиться.

Показательный отрывок имеется в трактате Плутарха Наставления для вступающих в брак. Плутарх пишет, что у мужей и жен должны быть общими боги и друзья. Женщина должна почитать только тех богов, которых признает ее муж; чужеземные боги и обряды отождествляются с суевериями[281]. Если мужья предоставят женщин самим себе, у тех могут возникнуть помыслы и переживания. Вот почему муж должен быть наставником и руководителем своей жены[282]. Слова Паулины из нашей надписи демонстрируют схожее отношение к мужу (51–53):

Благодаря мужу Паулина познала блаженство (76–78):

Имеются и другие, датируемые III–IV веками, надписи, в которых мужья посвящают жен в таинства[283]. Однако союз Претекстата и Паулины, тоже относящийся к IV столетию, в котором Претекстат дает языческое религиозное образование своей жене, следует рассматривать как исключение.

В целом к внутрисемейным различиям в религиозных предпочтениях римские аристократы того времени относились весьма толерантно и часто просто не обращали внимания на то, каким богам поклоняются домашние и слуги. В смешанных браках между язычниками и христианками муж-язычник, как правило, принимал религиозные убеждения своей жены-христианки[284]. Таким образом, совету Плутарха римская аристократия IV века, в общем, не следовала.

Очевидно, что брак Претекстата и Паулины, как он описан в тексте надписи (CIL VI, 1779), исполнен гармонии и согласия: «…iugi fideli simplici concordia» (v. 44). Аристократические фамилии составляли брачные договоры, в которых утверждались моральные качества мужа[285]. Муж, который жил в гармонии со своей законной женой, мог рассчитывать на гармонию с обществом, агорой, друзьями[286]. Такого рода супружеские отношения были нормой и свидетельствовали о самоконтроле.

Традиционные добродетели Паулины, как они описаны при её восхвалении, ярко подчеркивают активную роль, которую она играла в обществе Позднего Рима. Паулина была изображена как образец женской скромности и почтительности. Она представляет своего мужа, однако, ее добродетели, в свою очередь, возвеличивают Претекстата. И, хотя сама Паулина была влиятельной личностью в частной и религиозной сферах, в общественной жизни она находилась в подчиненном мужу положении.

Последнюю (четвертую) часть надписи, составленную Паулиной, можно рассматривать как эпитафию. Эти строки начертаны позади мраморного постамента, который, вероятно, служил опорой не сохранившейся до нашего времени статуе префекту претория – по должности Претекстату полагалась статуя из позолоченной бронзы. Не случайно в надписи приводится его «cursus honorum» – перечень обязанностей, которые он исполнял на государственной службе и при священнодействиях.

Но Паулина намекает и на литературные занятия мужа. Во всяком случае, об этом свидетельствует фраза: «…того, что изложено неритмизованной речью, ты передал в лучшей форме, чем, читая, воспринял» («…meliora reddis quam legendo sumpseras» – v. 58). Эта фраза, скорее всего, свидетельствует о том, что Претекстат (подобно другим образованным аристократам) мог принимать участие в собирании и критическом издании классических текстов. В этом случае усовершенствования того, что читал Претекстат, сводилось к выправлению текста и составлению маргинальных глосс, поскольку он был лишь образованным любителем, но не ученым-филологом[287].

Сама Паулина была весьма хорошо образована, и, возможно, лично составила эпитафию. Если это так, то ее можно считать лучшей поэтессой IV столетия. Единственной соперницей ее можно назвать Пробу, которая соединяла воедино фрагменты из Вергилия и библейских сказаний.

Как бы то ни было, в принадлежащих ей строках мы ощущаем волнение ее души, мы слышим ее голос, а ее искренность не подлежит сомнению. Она описывает самые сокровенные эпизоды своей жизни, говорит не об общественных праздниках, но о таинственных ритуалах и сокровенном знании, ею полученном. Она не только раскрывает перед нами свою личную жизнь, превращая ее в жертвоприношение, но и заявляет о бесценности пути, по которому она и ее муж прошли вместе.

Ниже мы приводим перевод надписи (CIL VI, 1779)[288].

[Эпитафия Паулины Веттию Агорию Претекстату]

Примечания к надписи

* То есть глава священных таинств.

** Латинское слово «magister» может относиться к роли Претекстата как городского должностного лица или как знатоку жреческого дела. Более общий смысл этого слова – учитель или жрец – также имеет место, и в этом случае перевод фразы может быть таким: «что ты, учитель, which you, представил как знамения». См. примеч. к пер. Питера Доннэлли.