Наше время в некотором смысле можно назвать эпохой Возрождения, только не классической древности, как это было в конце XV и в начале XVI столетия, а древностей христианских. Как тогда искали обновления литературному и художественному стилю в остатках классического мира, собирали рукописи греческих и латинских писателей, откапывали в Риме и других старых городах античные статуи, монеты, архитектурные обломки; так и теперь с не меньшим уважением и с такою же настойчивостью обращаются к старинным памятникам раннего христианского искусства. Составляются общества для сохранения их по крайней мере в том ветхом состоянии, в каком сбереглись до сих пор; издаются археологическая описания монастырей, церквей, отдельных произведений живописи, скульптуры, утвари, одеяний раннего христианского стиля. Стоит перелистать художественный каталог Вейгеля или литературный указатель при археологическом журнале Дидрона, чтоб убедиться, сколько ежемесячно выходит капитальных сочинений по этому предмету, в Германии, Франции, Англии, и сколько возбуждено в образованной публике интереса к таким сочинениям, когда издатели надеются на сбыт их, несмотря на их дороговизну по причине рисунков, отлично раскрашенных, гравированных или фотографических, которыми такие сочинения обыкновенно снабжаются. Нашему времени наука и искусство обязаны отличнейшими изданиями римских катакомб, константинопольской Софии, древнейших церковных памятников Нижней Италии, Скандинавии. Ясно, следовательно, что ни свобода мысли и религиозной совести, ни промышленные предприятия века, ни преобладание практического направления, не препятствуют с должным вниманием и уважением относиться к церковной старине и дорожить ею, не щадя значительных издержек для ее сохранения в подлиннике и для воспроизведения в точных снимках.

Заметно распространяющийся на Западе вкус к древнехристианскому искусству, не только готического и романского, но даже византийского стиля, не имеет в себе ничего одностороннего, что могло бы возбудить подозрение в ложном стремлении навязать особенности этих стилей новому искусству. Возрождаться может только то, что потеряло жизненные силы для реального существования, но что может внести новые идеи в образование; и, без сомнения, не останется бесплодным для современности возрождение церковного стиля, в том же смысле, в каком история просвещения понимает эпоху так называемого Возрождения в XVI веке.

Мы, русские, не можем относиться с тем же беспристрастием не только к своей старине, но и вообще к средневековой, западной и византийской. Образованность, так недавно привитая на Руси, еще очень недалеко распространилась в массах населения и слишком мало забрала силы, чтоб одолеть средневековую старину, которая во всей свежести живет и действует перед нами воочию на всем великом пространстве нашего отечества. Потому мысль о возрождении этой старины у нас не на месте: что живет в полной свежести сил, тому нечего возрождаться. Ясно, следовательно, что разумное, спокойное отношение к своей старине для нас еще невозможно: мы еще не отрешились от нее; она еще действует в нас как господствующее начало.

Заговорит ли кто об истории расколов, он непременно или хвалит, или порицает; и это делается не с точки зрения исторического суда, а по пристрастному взгляду на современных нам раскольников; потому что один думает в них видеть задатки нашей будущей цивилизации; другой – безобразную старину, которую надобно вырвать с корнем. Заговорит ли кто о древнерусском вече, ему уж непременно мерещится современное нам мужицкое самоуправство, перед которым он или набожно преклоняется, чая от него спасения Русской земле, или же преследует его с ревностью полицейского сыщика. Возьмется ли кто-нибудь за историю Малороссии, в нем непременно хотят видеть друга или врага современным москалям. Даже история русского народного быта стала словом и делом. Об одном говорят: он любит народ, следовательно, не воздает должного правительству; о другом: он слишком много останавливается на истории правительственных мер, следовательно, презирает народ. Но всего бестолковее современная литература относится к благочестивой старине. Доморощенные прогрессисты называют ее византийщиной, под которою наивно разумеют даже такие общеевропейские явления, как монастыри, богословские диспуты, поклонение местным угодникам и т. п. Видя громадную нравственную силу простонародных масс в благочестивом их настроении, более или менее свободном от суеверия, преследователи так называемой византийщины боятся, чтобы серьезная наука, возбуждая интерес к средневековой старине, не подала свою руку сторонниками всякого застоя и отупения. Они не хотят, чтобы наука поощряла то, что мешает их планам в современной действительности. Вместо археологии они хотели бы, чтобы все занимались физикою или физиологией, и этими науками, как противоядием, действовали на искоренение в народе суеверий, с ослаблением которых скорее наступило бы желанное ослабление средневекового благочестия. Но крайность преследований вызывает другую крайность в ревности защиты. Как преследователи всякую склонность к благочестивой старине встречали насмешкою, так защитники старины не в меру приходили в умиление при всякой ветоши, и порицание ее вменяли чуть ли не в смертный грех. Эта комедия – как и многие другие – разыгрывалась насчет простого народа, который одни хотели учить физиологии, другие – предохранить от тлетворного дыхания века сего; между тем как простой народ, не ведая этих отеческих забот о его благе, оставался и до сих пор остается при тех же убеждениях и верованиях, которые сложились, правда, очень давно, но и теперь приходятся ему как раз по плечу, будучи настолько крепки и самостоятельны, что пока еще не нуждаются в поддержке своих защитников, а вместе с тем и не боятся нападения со стороны тех, которые грозят им полным поражением во имя здравого смысла, взятого напрокат из какого-нибудь перевода популярной естественной истории.

Впрочем, говоря в строгом смысле, ни те, ни другие благотворители русского народа вовсе не заботятся о науке. Для одних она – бессмысленный педантизм, который надобно преследовать свистом, хохотом и грязью: для других – зловредное умствование и анатомическое разложение того, на что посягать не подобает. Средневековая археология, и именно византийское и древнерусское искусство, больше всего прочего попадают в тиски между этими двумя крайностями. «Не смей говорить с уважением ни о чем, что кажется нам суеверием», – говорят одни. «Не смей критически разбирать то, о чем мы не привыкли рассуждать», – говорят другие. А между тем, пока мы размениваем по мелочи кое-какие ученые результаты и до сих пор не возьмем в толк, что такое византийщина и какой нам от нее прок, на Западе неутомимо трудятся за нас, не опасаясь ни площадных насмешек за византийщину, ни инквизиторских запрещений, чтобы не браться не за свое дело. Наши древние храмы по преданию ведут свое происхождение от Софии Константинопольской, а между тем в Германии немец Зальценберг издал монографию об этой византийской святыне с отличными, раскрашенными и золочеными снимками. Успели ли наши архитекторы и живописцы воспользоваться образцами, вывезенными г. Севастьяновым с Афонской горы, с которою Русь испокон веку была в родственных связях? А Дидрон в одном из последних номеров своего журнала рекомендует уже для подражания католическим живописцам превосходную афонскую фреску, изображающую литургию, совершаемую ангелами, с приложением гравированного снимка с севастьяновского рисунка, дубликат которого можно видеть в Московском музее. Много ли у нас, и между литераторами и художниками, ценителей нашей русской иконописи и вообще церковного искусства? А вот и этому мы могли бы поучиться даже у французов, из которых, например, Шарль Кайе составил отличную монографию о символическом значении Св. Софии с приложением снимка с одного древнерусского рельефного образка[111].

Если, с одной стороны, слишком практическое отношение к нашей старине делает для нас весьма затруднительным беспристрастное ее изучение, то, с другой, тем сильнейшее может оказать влияние на современность древнерусская археология и вообще историческая разработка русского быта и нравов. Для доказательства стоит припомнить, с каким живейшим интересом, вовсе не литературным, года два тому назад встречено было издание русских легенд г. Афанасьева, такая в сущности обыкновенная книга, какие десятками выходят в немецкой или французской литературе. Но, к сожалению, наша публика иначе не могла еще отнестись к этой книге, как к чтению, вредному или полезному в нравственном отношении, либо просто забавному. Интерес знания оставался далеко на заднем плане, не только для читающей публики, но и для журнальных рецензий.

Жизненное, практическое отношение к нашей монументальной старине дает самому вопросу о ее сохранении и воспроизведении в снимках, так сказать, официальный характер. Великолепное издание Древностей Российского государства было предпринято и с значительными издержками исполнено самим правительством. Можно сомневаться, было ли бы учреждено без той же правительственной инициативы Императорское археологическое общество, полезный журнал которого, «Известия», с любопытными снимками церковных и других древностей, кажется, так же мало оказывает влияния на образованную публику, как и на благочестивое простонародье. По той же правительственной инициативе, при Академии художеств основан христианский музей, сочувствия к которому со стороны художников придется еще, кажется, долго ожидать в будущем. Самые собрания археологических предметов еще не высвободились от разных условий практического свойства. Так, известная коллекция г. Погодина, перешедшая в руки правительства вместе с библиотекою, помещена в Мироварной палате.

I

Несмотря на все неблагоприятные условия для разработки у нас церковной археологии, г. Прохоров решился с прошлого года издавать ежемесячный журнал под названием «Христианские древности и археология», с присовокуплением очень хороших снимков с древнехристианских, византийских и русских памятников. Г. Прохоров сам удачно копирует подлинники и имеет свою литографию. Потому главное достоинство его журнала в снимках, которых он не скупится прилагать к каждому номеру. Что касается до текста к снимкам, то не вина издателя, если он, будучи обременен художественною стороною журнала, не может с таким же успехом заняться сам и учеными исследованиями, а где взять у нас специалистов по этому предмету? Впрочем, между статьями, особенно отличаются основательностью составленные академиком Срезневским. Очень хорошо сделает издатель, если постоянно будет помещать в своем журнале переводы таких статей, как «Императорский Константинопольский дворец» из Дидронова археологического журнала.

Снимки в журнале г. Прохорова взяты частью с русских Подлинников, частью – с снимков же, помещенных в дорогих и редких иностранных изданиях, что делает этот журнал вдвое интереснее и полезнее.

Чтобы дать понятие читателям о выборе снимков, я привожу здесь перечень главнейших из них, в некотором систематическом порядке, из разных номеров журнала (под руками я имею семь номеров).

Для иконописи чисто византийской VI в., из Софии Константинопольской: Григорий Богослов. Император поклоняется Спасителю (по изданию Зальценберга).

Для греческой миниатюры цветущего стиля – из знаменитых парижских рукописей: Григория Богослова IX в. и из Псалтыри X в. Иконописные изображения в порядке месяцеслова, из Менология Василия Порфирородного X в. (по редкому изданию 1727 г.).

Для раннего периода русского церковного искусства: фрески Киево-Софийского собора XI в., рипиды XI в. в Новгородском Софийском соборе. Церковь Св. Георгия в Старой Ладоге XII в.

Для русской миниатюры XVI и XVII столетий: из Царственной книги, сцены из жизни в. к. Василия Ивановича и сына его Ивана Грозного (по рукописи Синодальной библиотеки). Из Книги Бытия, сцены из истории Иосифа Прекрасного (по рукописи христианского музея в Академии художеств). Наконец, особенно любопытны и важны, и для ученых, и для художников, снимки «Лицевого подлинника», т. е. с иконописных изображений в порядке месяцеслова.

Г. Прохоров воспользовался и севастьяновскою коллекцией, вывезенною с Афонской горы. В вышедших номерах помещены между прочим следующие снимки: церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы, с присовокуплением архитектурных частей и подробностей, из которых особенно интересен тетраморф, или символическое изображение четырех евангелистов. Стенная живопись. Миниатюры из греческой Библии XII – ХШ столетий. Катапетасма, или завеса царя Ивана Грозного 1556 г., принесенная в дар Хиландарскому монастырю.

Из этого перечня видно, что желающие познакомиться с церковными художественными древностями очень много найдут для себя нового в журнале г. Прохорова; но тогда только можно надеяться, что с надлежащею пользой и с полным сознанием обратится русская публика к этому предмету, когда будут изданы у нас руководства, со снимками, вроде французского руководства Комона или немецкого – Отте. До тех пор издание того или другого снимка в журнале или в ученом исследовании будет для массы читателей отрывочным эпизодом, не имеющим настоящего смысла без того целого, которого он составляет существенную часть. Старинные иконописцы, не только в XVIII, даже в XVII и в XVI столетиях, имели же для себя руководство в иконописном Подлиннике: неужели современная наука и искусство дошли до такого разлада с существенными потребностями русской жизни, что не могут заменить старинных Подлинников чем-нибудь столь же достойным, но сообразным с требованиями современной науки и искусства? Французское руководство Комона к церковным древностям введено же в виде учебника не только в семинариях, даже в женских школах. Неужели русские, с их скромным образованием, новее должны относиться к старине, нежели сама Франция, из которой по всему миру разлетаются всевозможные новости и моды?

II

К немногим русским специалистам, которые серьезно относятся к русской старине, презирая ребяческие насмешки над византийщиною, принадлежит граф Уваров. Русская археология, без всякого сомнения, обогатится его трактатом о византийской символике, к которой рисунки будут самым богатым источником для русской иконописи. Образчик обширных сведений и археологического такта этого ученого читатели могут найти в IV томе «Известий Императорского археологического общества», в монографии, имеющей предметом сличение монет великих князей Владимира и Ярослава с современными им произведениями византийского искусства, в миниатюрах, мозаике, ваянии и т. д.

Основываясь на сравнительном изучении русских монет с византийскими памятниками искусства, автор выводит любопытные данные для древнерусского костюма. Эти выводы могут быть пополнены, видоизменены критикой; но самый путь исследования не подлежит сомнению.

При темных и сбивчивых понятиях, какие в наше время, в легкой русской литературе, пущены в ход о византийском влиянии, можно надеяться, что для многих будет новостью взгляд автора на этот предмет, взгляд, разделяемый и иностранными знатоками древнехристианского искусства. «Иконография византийская, – говорит автор, – как всякая стройная система, имеет свои твердые основания, от которых, как я заметил на основании самих памятников, она никогда не отступала. В другой какой-нибудь части византийских древностей мы, может быть, встретим исключения или примеры произвола художника; но в иконографии, ставшей почти полубогословскою наукой, произвол не мог допускаться, столько же по самому духу византизма и важности, придаваемой в Царьграде богословским прениям, сколько, наконец, и по тем мелочным подробностям, которые входили в состав этих прений. Богословское направление отдельных лиц и всего народа вылило особенную типическую форму для всего византийского и придало ему, таким образом, черты, совершенно отличительные от всего западного. Оттого византийские памятники столько же резко отличаются от западных, как резко отличается дух византийской древности от духа западной». То есть благодаря богословию византийский стиль выработал такие же постоянные типы религиозных сюжетов, как в эпоху классическую были выработаны и строго определены античные типы олимпийских идеалов. Бросая тень на стеснительное влияние богословия на искусство, обыкновенно забывают две вещи: во-первых, что богословие вовсе не вредило жизненности и натуральности фигур в лучшую эпоху византийского стиля, и, во-вторых, что дело идет о живописи религиозной, которая, как искусство церковное, подчинялась богословию, хотя и в меньшей мере, и на Западе, что можно видеть в знаменитом сочинении О церковном обиходе Вильгельма Дюрана или Дураита, подвизавшегося во Франции и Италии в XIII в.

Примирение свободы художника с преданием, установившим определенный тип, должно быть установлено целью для русской иконописи. В сущности, это – задача исполнимая, хотя трудная, если взять в расчет совершенную непопулярность археологических сведений и в русском обществе вообще, и в особенности между художниками, которые обыкновенно боятся посягательства на ландшафты и сцены из действительной жизни, когда им говорят о строгом иконописном стиле. Неужели каждому предмету не может быть своего места, и, кто интересуется стилем иконы, тот уже непременно должен быть гонителем какой-нибудь остроумной сцены жанриста Федотова? А в какой степени исполнима упомянутая задача примирения художника с строгостью стиля, пусть любопытствующие узнают по лучшим византийским миниатюрам до X века, в которых много найдется такого, чем не побрезгал бы и сам Рафаэль. Воспроизводил же этот великий художник в своих произведениях античные группы и фрески, давая новую жизнь античному элементу, как бы отгадывая в нем новые стороны и самостоятельно развивая их, как например, в своей прелестной фреске «Галатея» в Риме во дворце Фарнези, произведении, которое с одинаковыми правами могли бы друг у друга оспаривать век Августа и век папы Льва X. Почему же и от наших художников, посвящающих себя церковной живописи, не позволительно было бы ожидать подобного же воспроизведения лучших элементов византийского стиля и их дальнейшего развития при условиях выработанной техники и большого согласия с природою? Пора же, наконец, оставить застарелый предрассудок, будто бы сущность древнехристианского и старинного русского искусства состоит в изможденных, костлявых фигурах наподобие мумий, с зачаделыми, страшными лицами.

III

Художественный элемент наложил свою печать и на письменность Средних веков. Писец украшал свою рукопись миниатюрами, красивыми, цветными и золочеными заставками и такими же заглавными буквами. Этот обычай соответствовал наивным потребностям самой публики. Грамотный человек, читая написанное, живее принимал его в своем воображении, когда рассматривал соответствующие тексту рисунки; безграмотный же довольствовался одною живописью, находя в ней для себя достаточное поучение. На Руси и в настоящее время можно встретить живые остатки этого первобытного отношения к Писанию. Иные безграмотные, в праздничный день, в виде благочестивого упражнения, раскрывают перед собою книгу и внимательно перелистывают в ней листы. Эго упражнение нельзя назвать вполне бессмысленным, если в книге есть миниатюры или красивые заставки.

При крайней бедности в монументальных остатках древнерусского искусства наши старинные рукописи с художественными украшениями должны со временем получить особенную цену и в ученом и в художественном отношении. Для этого предмета предлагает много интересных данных вышедшее на днях издание епископа Саввы «Палеографические снимки с греческих и славянских рукописей Московской синодальной библиотеки VI–XVII века».

153. Заставка из греч. Сборника житий святых 1063 г. (Моск. синод. библ., № 9)

Находя неуместным в этой статье касаться собственно палеографической стороны изданных здесь снимков, обращу внимание только на художественную, а именно на заставки и заглавные буквы.

Стиль этих украшений вполне соответствует современному им стилю не только живописи, но и архитектуры, скульптуры, литейного и резного искусства. Это не более как воспроизведение на пергамене тех же форм, которые господствовали в данную эпоху в сочетании архитектурных членов, в барельефах или прилепах, в церковной утвари, даже в рисунках на ткани: кто желал бы составить себе понятие о господствовавших у нас в старину стилях, тот может судить о них по украшениям рукописей. В практическом отношении старинные заставки и заглавные буквы могут быть с пользою применены серебряных и золотых дел мастерами в рисунках рам на ризах, в украшениях не только церковной, но даже домашней утвари. Обыкновенно жалуются в этих издельях на бессмысленность стиля и на недостаток оригинальности и национального характера. Указываем на заставки и большие буквы как на один из самых верных источников для заимствования из них разных художественных подробностей.

154. Заставка из Евангелия 1409 г. (Моск. синод. библ., № 71)

Для этой цели было бы очень полезно составить руководство, собрав в него снимки из разных изданий и с рукописей, еще не изданных.

Заставки и узорчатые буквы тем отличаются от миниатюр в собственном смысле, что своим сюжетом не соответствуют содержанию рукописи. Потому в самом благочестивом, отвлеченном трактате о какой-нибудь богословской тонкости заглавные буквы могут изображать разных зверей, птиц, человеческие фигуры, без всякого отношения к смыслу самого текста. Точно то же надобно сказать и о заставках.

155. Заставка из Пролога 1400 г. (Моск. синод. библ., № 240)

Относительно исторического развития в заставках и узорчатых буквах русской письменности заметно отличаются три стиля: 1) древнейший, византийский, до XII в. включительно; 2) так называемый романский, или точнее варварский, собственно средневековой, начала которого по нашим рукописям восходят уже к XII в.; у нас он особенно господствует в XIII и XIV вв. и держится до конца XV в., тогда как на Западе уже в XIII веке заменяется он более изящным стилем готическим, и 3) новый стиль, с конца XV в. и до XVII в. включительно, смесь разных элементов, западных с своеземными, под влиянием украшений в старопечатных книгах.

Стиль византийский отличается архитектурным характером. Заставка имеет вид архитрава, поддерживаемого колоннами, иногда арки или купола, окна или двери. Мелочные украшения, цветные и золоченые, – в стиле византийских мозаик и эмали. В этих украшениях господствуют круги, с листвою внутри (смотри в издании епископа Саввы снимки на листах 3, 6, 7, 8). Особенную принадлежность византийского стиля составляют (рис. 153) выступы на обе внешние стороны из-под оснований обеих горизонтальных полос заставки. Эти выступы – тоненькие полоски, оканчивающиеся поднимающимся вверх цветком или ветвию (в издании епископа Саввы смотри листы 8 и 9). Буквы тоже имеют по преимуществу характер архитектурный: то форму колонны с перемычками и с капителью, то арки или какого другого архитектурного члена. Иногда и в заставках и в буквах господствуют переплетенные ремни, в виде шнурка. Иногда украшение буквы получает некоторый смысл, например в благословляющей руке (смотри лист 4). Известно, что еще в самых ранних памятниках христианского искусства, например на надгробных надписях IV и V вв., встречаются символические фигуры в виде голубя, павлина или какого другого животного. Остаток этого обычая сохранился и на заставках, как например, в Сборнике Святославовом 1073 года, на заставке, вполне усвоившей византийский стиль (лист 20).

156. Заставка из пергам. Пролога XIV в. (Имп. публ. библ.)

С XIII в. начинается стиль собственно русский, средневековой, соответствующий романскому на Западе. В нем господствует самое причудливое сплетение ремней, захватывающее своими узлами животных и разные чудовищные фигуры. Все страшное и звериное преобладает. Это будто бы символическое изображение борьбы с темными силами природы, насильственно захватываемыми и уловляемыми в сети, сплетенные из самых фантастических извивов. Не только в буквах, но и в заставках линейная стройность архитектурных форм исчезает; но все же и этот стиль находит себе прямое соответствие с чудовищными прилепами и резьбою на зданиях романского стиля. Так, например (рис. 154), заставка в русском Евангелии 1409 года (у епископа Саввы лист 35) вполне соответствует причудливым фигурам на романских капителях XII в., приложенных (см. выше, рис. 53) у Комона в снимке (в его руководстве, стр. 132). Тот же звериный стиль – и в рисунках тканей XII в. на Западе (Комон, стр. 254, 255). Особенно характерна (рис. 155) заставка 1400 года (у епископа Саввы лист 34), изображающая человеческую фигуру, у которой и руки, и ноги, и шея завязли в этих ременных сплетениях. Это точно будто бы символическое представление того стесненного, мрачного состояния духа, в каком находилось человечество в ту суровую эпоху, запуганное разными страшилами и опутанное суевериями. Тот же мрачный и чудовищный характер можно видеть в прилепах Дмитриевского собора во Владимире XII в., по изданию графа Строганова.

Нет сомнения, что большая часть этих чудовищных фигур более или менее может быть объяснена народной мифологией, средневековыми бестиариями, содержащими описания животных, народными и литературными баснями, легендами и т. п. Но, вместе с тем, нельзя не признаться, что фантазия доходит в этих украшениях часто до такой распущенности, что невозможно уловить в них первоначальный их смысл. Иногда в буквах действительно видите басню или притчу: то дерутся два животные, то лиса подходит к винограду; иногда видите человеческую фигуру в короне и с птичьим туловищем, как между прилепами Дмитриевского собора. Иногда же сплетения фигур с животными выходят из границ всякого определенного смысла.

Один из самых замечательных образцов этого стиля (рис. 156) можно видеть в прологе XIV в., в Петербургской публичной библиотеке. Это целая рамка на всем листе, обнимающая собою миниатюру с изображением Христа и двух Святых. Снимок с нее помещен в № 1 журнала г. Прохорова.

Ничто лучше сравнительного изучения стилей не указывает нам, на сколько столетий постоянно отставала Русь от Запада. Этот чудовищный стиль, господствовавший у нас до XV в. включительно, своими причудливыми сплетениями восходит к самым ранним на Западе рукописям ирландского письма VI и VII столетий. Чудовищность на Западе уступает место нежной и роскошной листве стиля готического уже в XIII в.; у нас же эта замена стала возможна не раньше конца XV в. Как живо чувствуется благотворное веяние этого нового стиля (см. выше, рис. 49) в заставке новгородской Библии 1499 года (у епископа Саввы лист 38)!

Нежная листва с цветами прохладно окружает спокойно сидящую посреди фигуру Моисея, который занят писанием. Человек уже освобожден и от страшных животных, и от чудовищных страшил, и от сетей дьявольских, которые когда-то в образе всяких сплетений и извивов связывали его по рукам и ногам и душили ему горло.

Это не только освобождение от звериного кошмара, несколько столетий обуявшего Древнюю Русь; не только выход из романского стиля в готический, но и предвестие возрождения искусств, давшего полную свободу художественному творчеству. Потому этот новый стиль нечувствительно сливается у нас с стилем Возрождения, в украшениях некоторых рукописей XVII в., и особенно в гравюрах Ушакова и его школы, перенесшей древнерусское искусство в эпоху, обновленную уже Петровской реформой.