Образ всадников Апокалипсиса из книги Откровения Иоанна Богослова навеивает сцена прощания с Москвой в главе «На Воробьевых горах», когда к трем темным силуэтам на черных конях – Воланду, Коровьеву и Бегемоту – присоединяется Азазелло (мастер и Маргарита летят позади него, «в черном хвосте его плаща»). Эта демоническая четверка – Воланд и его свита – так и напрашивается на сравнение с библейскими всадниками. И хотя такие параллели довольно условны, но с учетом вольной художественной трактовки имеют право на существование.
Первый всадник Апокалипсиса на белом коне, именуемый Чумой, известен также как Завоеватель. Богословами он иногда трактуется как антихрист – параллель с Воландом напрашивается сама собой. Второй всадник, носящий имена Войны или Раздора, восседает на рыжем (красном) коне. Часто изображается с мечом, символизируя насилие, кровь, распри. Памятуя об основной функции рыжеволосого Азазелло – вся грязная работа, связанная с физической расправой и оружием, – понятно, о ком здесь может идти речь. Третий всадник, Голод, на вороном (черном) коне, держит в руках весы. «Черный, как сажа или грач», кот Бегемот, вечно что-то пьющий или подъедающий, вполне может рассматриваться как некая карнавальная вариация образа Голода. Четвертый всадник Апокалипсиса, едущий на бледном коне (скорее всего, речь идет о сером, пепельном цвете, однако возможны переводы и как «бледно-зеленый» и «изжелта-зеленый» – цвет трупа), носит имя Смерти. «Ад следовал за ним», – сказано у Иоанна Богослова. Смятение, хаос, разрушение следуют по пятам за Коровьевым-Фаготом, который в своем натуральном виде предстает смертельно мрачным рыцарем.
Исследователи творчества Булгакова связывают эту фразу с каламбуром эпохи Высокого Средневековья: «Из тьмы сотворился свет». Его источник – эпическая поэма «Песнь о крестовом походе против альбигойцев», первую часть которой в 1213 году закончил трубадур Гийом де Тудель, а завершал ее предположительно трубадур Ги де Кавальон.
Альбигойский крестовый поход (1208–1229) был организован Римской католической церковью для искоренения ереси катаров и обошелся почти в миллион человеческих жизней. Интересующий нас эпизод поэмы связан с осадой Тулузы крестоносцами, во время которой погиб их предводитель граф Симон де Монфор, что было радостно встречено защитниками города. Их ликование описано так: «На всех в городе, поскольку Симон умер, снизошло такое счастье, что из тьмы сотворился свет».
С точки зрения церковных догматов, такая формулировка была недопустима, так как предполагала взаимный переход тьмы и света – тех сфер, которые считаются полностью отделенными друг от друга. «Бог есть свет, и в Нем нет никакой тьмы. Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине», – гласит 1-е послание Иоанна.
Средневековый рыцарь, который позволил себе шутку над краеугольным постулатом христианства, в романном пространстве, конечно, достоин особенного, самого сурового наказания как предатель обоих лагерей – и лагеря света, и лагеря тьмы. Современность давала Булгакову гораздо более близкий пример суровых наказаний за каламбуры, за иронию, за свободу не принадлежать ни к одному из лагерей. И речь не только о неприятии цензурой слишком острой сатиры или откровенно критических высказываний. Поплатиться можно было даже за политический анекдот – явление, получившее невиданное распространение в СССР, особенно в сталинский период. За эти народные образцы эзопова языка, позволявшие хоть как-то высказываться о происходящем в стране, наказание грозило нешуточное – вплоть до уголовной ответственности. В этом смысле светское советское государство недалеко ушло от религиозного мракобесия, которому формально объявило непримиримую войну.