«…хриплый рев полонеза из оперы „Евгений Онегин“», «…тяжелый бас пел о своей любви к Татьяне» – под такой вездесущий музыкальный аккомпанемент Иван Бездомный добирается от набережной Москвы-реки до дома Грибоедова, буквально преследуемый музыкой Чайковского.
Оперу «Евгений Онегин» по одноименному роману в стихах А. С. Пушкина Чайковский написал в 1878 году (над либретто он работал вместе с К. С. Шиловским). Бравурный полонез иллюстрирует в опере сцену бала, а бас – речь идет о знаменитой арии Гремина – повествует о любовных переживаниях пожилого генерала: «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны…» Первая студийная запись «Евгения Онегина» была организована в 1936 году, при участии оркестра, хора и солистов Большого театра.
Аллилуйя (ивр. халелу Йах — восхвалите Яхве) – призыв к восхвалению Господа во время чтения молитвы. В православии припев «Аллилуйя» сопровождает литургию.
В данном эпизоде «Аллилуйя» – это фокстрот американского композитора Винсента Юманса (Vincent M. Youmans), написанный в 1927 году и очень популярный в конце 1920-х – 1930-е годы. В СССР он впервые прозвучал по радио в исполнении известного джаз-оркестра (первого в Москве) под управлением Александра Цфасмана, который в 1928 году сделал студийную запись этого фокстрота. Булгаков не раз бывал на концертах Цфасмана в саду «Эрмитаж», слушал его пластинки.
В романе джаз «Аллилуйя» звучит трижды, и каждый раз – когда происходит какая-то чертовщина в прямом или переносном смысле. В первый раз – ровно в полночь в Грибоедове, сопровождая залихватские писательские пляски. Затем в комнате дочери профессора Кузьмина, предваряя появление Азазелло в косынке сестры милосердия и аккомпанируя хромому воробушку. И, наконец, на балу у Сатаны: едва завидев Маргариту, дирижер в красном фраке вопит «Аллилуйя!» и начинает лупить медной тарелкой по колонне и по головам джазбандистов.
Одна из самых феерических проделок Коровьева – неумолкающий хор из сотрудников филиала зрелищной комиссии – может быть обязана своим происхождением спонтанным хоровым упражнениям театральной компании, в которой вращался Булгаков.
В своем дневнике Елена Сергеевна вспоминает один такой вечер, в декабре 1933 года, когда актер и режиссер Театра Вахтангова Рубен Симонов зазвал их к себе в гости. «Там были еще другие вахтанговцы, было очень просто и весело. Симонов и Рапопорт дуэтом пели „По диким степям Забайкалья…“ (Один из поющих будто бы не знает слов, угадывает, вечно ошибается: „навстречу – родимый отец…“ (поправляется: мать!) и т. д.) Обратно Симонов вез нас на своей машине – по всем тротуарам – как только доехали!» И даже песни в романе и в реальной ситуации связаны общей тематикой – обе посвящены судьбе беглых каторжан, осужденных отбывать наказание в Прибайкалье и Забайкалье. Герои Булгакова пели «Славное море – священный Байкал, // Славный корабль – омулевая бочка. // Эй, баргузин, пошевеливай вал, // Молодцу плыть недалёчко», а актеры-вахтанговцы – «По диким степям Забайкалья, // Где золото роют в горах, // Бродяга, судьбу проклиная, // Тащился с сумой на плечах».
При всей своей любви к музыке и домашнему музицированию (популярному в семье Булгаковых) Михаил Афанасьевич очень скептически относился к шумной и навязчивой самодеятельности. Читатели знают об этом и по знаменитому эпизоду хорового пения в повести «Собачье сердце» (1925), комментируя которое профессор Преображенский говорит доктору Борменталю: «Если я, вместо того чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха».
Интересна сама по себе история песни «Славное море – священный Байкал». Это романс на стихи русского этнографа, поэта и педагога Дмитрия Павловича Давыдова (1811–1888), племянника «гусарского поэта» Дениса Давыдова. Стихотворение называлось «Думы беглеца на Байкале» (1848) и было навеяно рассказами старых бурятов о том, как беглые каторжники переплывают Байкал в омулевых бочках. Стихи быстро ушли в народ, и уже через несколько лет стали песней; мелодию сочинили безвестные заключенные Нерчинских рудников. К началу 1860-х годов «Славное море» в сокращенном и несколько измененном виде было уже широко известно как пример народного – арестантского – творчества.