Одна из самых знаменитых цитат Булгакова, не лишенная парадоксальности и в силу этого обросшая многочисленным трактовками. Среди наиболее интересных и глубоких толкований можно выделить два.
Первое отсылает к известной многим религиям традиции доверять решение спорных вопросов природным стихиям – воде или огню. Например, в реку бросали женщин, проверяя их на колдовство, или детей, сомневаясь в их законнорожденности. Испытание огнем могли пройти только самые преданные христианские великомученики или особенные книги (рукописи), святые по происхождению, боговдохновенные.
Самая известная история спасения рукописного документа от огня датируется XIII веком и связана с именем католического монаха Доминика де Гусмана (1170–1221), будущего святого Доминика, основателя ордена доминиканцев. В 1205 году Доминик де Гусман отправился из Испании в Лангедок (историческая область на юге Франции), где процветала альбигойская ересь – религиозное дуалистическое движение, исповедавшее абсолютный дуализм и не признававшее монотеизма. Фанатичный католик и блестящий проповедник Доминик де Гусман должен был переубедить альбигойцев-катаров, для чего пускался в пространные дискуссии с епископом катаров Гильябертом де Кастром. Их диспуты в Фанжо, овеянные легендами, достигли кульминации, когда оппоненты решили изложить свои доводы на бумаге и доверить их Божьему суду, бросив в огонь. Тут-то и произошло Чудо огня: пламя трижды отвергло свиток Доминика, отстаивавшего догматы католицизма, а свиток Гильяберта сгорел дотла. Эта легенда изложена в двухтомном труде французского писателя и историка Наполеона Пейры «История альбигойцев: альбигойцы и инквизиция» (1872), посвященном истории катаров. Труд упоминается в словаре Брокгауза и Эфрона, к которому Булгаков часто обращался за сведениями, собирая материалы для романа.
Вторая трактовка восходит к социальным реалиям, в которых жил писатель. Афоризм «рукописи не горят» в условиях жесткой цензуры сталинских времен – это метафора работы в стол, для себя, без надежды на публикацию. Мастер был счастлив, пока писал в уединении роман о Понтии Пилате, а когда, уступив в том числе и уговорам Маргариты, решился обнародовать свой труд, его жизнь кончилась: его растоптали – и как писателя, и как человека – разгромными отзывами и уничижительными обвинениями, хотя его роман даже не был напечатан, а так и осел в редакции. Литературная реальность была такова, что делать то, что тебе хочется, писать на темы, которые тебе интересны, можно было только для себя, храня все в рукописи, о чем мало кому можно было даже рассказать (доносы процветали). Такие рукописи и не горели. А сотни, тысячи произведений, написанных в эти годы, прекрасно «горели» – исчезали бесследно при арестах, изымались в типографиях, пускались под нож. И Булгаков это очень хорошо знал. Можно с уверенностью сказать, что роман «Мастер и Маргарита» сохранился именно потому, что оставался в рукописи. Надежда опубликовать его при жизни была настолько ничтожно мала, что Булгаков никаких реальных шагов к этому не предпринимал. Рукопись пережила автора, не «сгорела», потому что оставалась рукописным текстом, известным всего нескольким людям.
«Мы увидим чистую реку воды жизни… Человечество будет смотреть на солнце сквозь прозрачный кристалл…» В этих строках Булгаков перефразирует первые строки 22-й главы Откровения Иоанна Богослова, которые в оригинале звучат так: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога и Агнца. Среди улицы его, и по ту, и по другую сторону реки, древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева – для исцеления народов. И ничего уже не будет проклятого…»
Откровение Иоанна Богослова, известное также как Апокалипсис, – последняя книга Нового Завета, в которой описываются события, предшествующие Второму пришествию Иисуса Христа. Всевозможные катаклизмы и бедствия, рождения антихриста, конец света, Страшный суд – все это явилось Иоанну Богослову в серии ярких видений. Последняя, 22-я глава посвящена описанию Небесного Иерусалима – одного из образов Царства Небесного, города, где «Божий народ будет жить вместе с Богом».
Булгаковский Иешуа, как и Иисус, видит сквозь толщу времени мистические картины преображенного будущего. А записывающий за ним Левий Матвей по мере понимания предает их папирусу.
«В этом доме сейчас поспевает будущий автор „Дон Кихота“, или „Фауста“, или, черт меня побери, „Мертвых душ“!»
Автор романа «Дон Кихот» (полное название – «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»; издавался по частям в 1605 и 1615 годах) – испанский писатель Мигель де Сервантес (1547–1616). Приключения идальго Дон Кихота – одно из самых популярных произведений мировой литературы.
Философскую драму «Фауст» написал великий немецкий поэт, мыслитель, философ Иоганн Вольфганг фон Гете (1749–1832). Над главным трудом своей жизни он работал почти 60 лет, последняя часть увидела свет уже после его смерти. «Фауст» считается одной из вершин немецкой поэзии.
Роман «Мертвые души» принадлежит перу Николая Васильевича Гоголя (1809–1852), классика русской литературы, прозаика, драматурга. Роман, над которым он работал в 1835–1842 годах, входит в число наиболее значимых произведений мировой литературы.
Процитированный разговор о высокой литературе ведут Бегемот и Коровьев, стоя у решетки дома Грибоедова, где, по их словам, таланты вызревают, «как ананасы в оранжереях», то есть выращиваются в специально созданных условиях, по одобренной свыше методике, с обязательным урожаем в установленные сроки. Примерно таким властные структуры в СССР хотели бы видеть литературный процесс, для чего и создавали соответствующие условия, покупая лояльность за льготы и привилегии. Допущенные в Грибоедов литераторы, одобренные вышестоящими инстанциями, борются за творческие отпуска, сражаются за дачи и квартиры, которые потом отрабатывают преданной литературной службой. Невозможно вообразить, чтобы такой литературный «ананас» потратил на создание романа 5–10 лет, не говоря уже о том, чтобы работать над ним всю жизнь, как авторы упомянутых трудов. Литературные поденщики просто отрабатывают гонорары.
Тем саркастичнее звучат в этом контексте произведения Сервантеса, Гете и Гоголя, упомянутые, стоит отметить, совершенно не случайно. Эти авторы и их наследие сыграли очень важную роль в творческой судьбе Булгакова. В 1937–1938 годах Михаил Афанасьевич работал над инсценировкой «Дон Кихота» для Вахтанговского театра. Предложение от вахтанговцев поступило очень кстати – опальный драматург находился в весьма непростом моральном и материальном положении. Пьесу про Дон Кихота он написал довольно быстро, но из-за цензурной и бюрократической волокиты до ее постановки на театральной сцене уже не дожил.
Гетевский «Фауст» – один из главных литературных источников романа «Мастер и Маргарита», подсказавший Булгакову и ряд имен, и многие детали, и характеристики персонажей, и некоторые сюжетные повороты; да и эффектный образ Воланда не обошелся без влияния Мефистофеля.
Николай Васильевич Гоголь – один из самых близких и важных для Булгакова русских писателей, настолько важных, что он неоднократно видел его во сне или в бредовых видениях в переломные моменты своей жизни. Да и в творчестве Гоголь всегда служил ему ориентиром. В 1934 году Булгакову заказали киносценарий по роману «Мертвые души», однако в силу ряда непредвиденных обстоятельств и изменения конъюнктуры режиссер И. А. Пырьев отказался от этой экранизации. Фильм так и не был снят.
«Ты представляешь себе, какой поднимется шум, когда кто-нибудь из них для начала преподнесет читающей публике „Ревизора“ или, на самый худой конец, „Евгения Онегина“!»
«Ревизор» – комедия Н. В. Гоголя в 5 действиях, написанная в 1835 году и вызвавшая сильное недовольство власть имущих, включая Николая I, своей сатирической направленностью. Премьера «Ревизора» на сцене произвела фурор; отмеченная новаторским стилем и живописностью образов пьеса вскоре разлетелась на цитаты. Учитывая ее античиновничий характер, трудно представить, чтобы в советской России кто-нибудь из «грибоедовских» писателей вдруг преподнес публике пьесу такой социальной остроты. Не говоря уже об уровне таланта и оригинальности.
«Евгений Онегин» – роман в стихах А. С. Пушкина, написанный в 1823–1830 годах, одно из самых значительных произведений русской литературы. Отказавшись от доминировавшего тогда романтизма, Пушкин создает широкомасштабное реалистическое полотно, которое критик В. Белинский охарактеризовал как «энциклопедию русской жизни». Работу над романом, продлившуюся семь лет, сам поэт называл подвигом.
Творческое наследие Пушкина Булгаков ценил чрезвычайно высоко. Более того, он отмечал много общего между трагической судьбой опального поэта и своей жизнью в условиях советской цензуры. Это нашло отражение в пьесе «Александр Пушкин» (или «Последние дни», 1935), приуроченной к 100-летию со дня гибели поэта, которое широко отмечалось в 1937 году. Несмотря на изначально положительные отзывы, при жизни Булгакова пьеса никогда не издавалась и не ставилась на сцене. Как отмечают литературоведы, то ощущение потерянности и загнанности, которое переживал Пушкин в последние дни своей жизни (именно им и посвящена пьеса), Булгаков «проецировал на собственное душевное состояние». Он, как никто, понимал это ощущение одинокого затравленного зверя. «На широком поле российской словесности, – писал он в письме Сталину в мае 1931 года, – в СССР я был один-единственный литературный волк».
«Чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель… возьмите… любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем».
Федор Михайлович Достоевский (1821–1881) – русский писатель, публицист, мыслитель, один из основателей психологической прозы, оказавший влияние на становление экзистенциализма и фрейдизма. Автор романов «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы» и др., один из самых читаемых писателей в мире.
Хотя, на первый взгляд, влияние Достоевского на Булгакова совсем не очевидно, между ними прослеживается ощутимое творческое родство, опирающееся прежде всего на общность мировоззрения, поиски моральной опоры в христианских ценностях. Это нашло отражение и в тех евангельских сюжетах, которые они разрабатывали в своих произведениях. Булгакову, несомненно, был близок и мотив богоборчества, персонифицированный в образе Ивана Карамазова (который моментами сближается с Воландом), и мотив пронизывающей всё бесовщины, воплощенный в образе Петра Верховенского, любившего изображать из себя шута (этот мотив Булгаков использовал в «Дьяволиаде»).
Наконец, христианское смирение и всепрощение, которыми Достоевский наделил своего многострадального князя Мышкина, органически свойственны и родственному ему образу уличного проповедника Иешуа. Духовная связь между этими персонажами не оставляет никаких сомнений в том, что оба автора опираются на одни и те же нравственные ориентиры.
Коровьев в ироничной форме перефразирует слова Псалтыри, псалом 113: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу». В усеченном виде («Не нам, не нам, а имени Твоему») эти слова чеканились на золотых и серебряных монетах императора Павла I, великого магистра Мальтийского ордена, а также на медали «В память Отечественной войны 1812 года», учрежденной Александром I.
Эта фраза в латинском варианте стала девизом первого католического духовно-рыцарского ордена тамплиеров (храмовников), существовавшего в 1119–1312 годах: Non nobis, Domine, non nobis, sed nomini Tuo da gloriam.
Коровьев и Бегемот подписываются именами реальных русских литераторов и критиков либерально-народнического направления, правда, давно уже умерших – Ивана Ивановича Панаева и Александра Михайловича Скабичевского. Выбор на них пал неслучайно.
И. И. Панаев (1812–1862), автор нескольких повестей и романа, написанных в реалистическом стиле, в истории литературы больше известен как критик. Возродив вместе с Н. Некрасовым журнал «Современник» в 1847 году, он размещал в нем фельетоны, критические статьи, а вскоре занял пост главного редактора. Журнал оказывал серьезное влияние на литературную и общественную жизнь России середины XIX века.
А. М. Скабичевский (1838–1911) – литературный критик и историк русской литературы, печатал свои очерки, фельетоны и критические статьи во многих изданиях. Наиболее заметный след он оставил как литературный критик, тяготеющий к публицистике и оценивающий не столько литературные достоинства произведений, сколько их идейную сторону и общественное значение (в этом смысле его учителями были Белинский и Добролюбов).
Среди советских литераторов эпохи пролеткульта работы этих представителей довольно поверхностной, но идеологически правильной критики пользовались популярностью. Имена были на слуху в том числе и потому, что в 1920-е годы переиздавались и «Литературные воспоминания» А. Скабичевского, и «Литературные воспоминания» И Панаева, равно как и «Воспоминания» Авдотьи Панаевой, супруги И. Панаева, содержавшие большой фактологический материал. Булгаков был явно знаком с этими изданиями и даже опирался на них, создавая некоторые сцены в романе. В частности, это касается изображения пожаров, охвативших Москву в результате проделок Коровьева и Бегемота. Булгаковские сцены перекликаются с описанием знаменитых петербургских пожаров 1862 года, бушевавших несколько недель и уничтоживших сотни зданий.
У Скабичевского находим подробное изложение событий 28 мая 1862 года, в Духов день, когда вспыхнул пожар в Апраксином дворе и близлежащих кварталах: «В исторический день Апраксинского пожара стечение публики в Летнем саду, благодаря хорошей погоде, было особенно многолюдное. И вот в самый разгар гулянья, часу в пятом, разом во всех концах сада раздались крики: „Спасайтесь, горим, Апраксин весь в огне!..“ Началась страшная паника. Публика, в ужасе, бросилась к выходам из сада, и у каждых ворот произошла смертельная давка, из которой многих женщин вынесли замертво. Пользуясь этой суматохою, мазурики уже не воровали, а прямо срывали с девиц драгоценности, с клочьями платья и кровью из разорванных ушей. Это и дало повод предполагать, что поджог был произведен мазуриками, со специальной целью поживиться насчет гуляющих в Летнем саду разодетых купчих…»
Булгаковские поджигатели Бегемот и Коровьев, конечно, поживиться чьим-то добром не собирались, и разодетая публика в Грибоедове или Торгсине интересовала их только как объект для юмористических упражнений. Но мазуриками – то есть плутами, мошенниками – их вполне можно назвать.
Не жалея красок для описания огненного моря, Скабичевский сравнивает пожар с Дантовым адом. Булгаков, давая картину работы ресторанной кухни и обеденных залов, так и называет их – ад, словно заранее предрекая им гибель в адском пламени.
Да и сама ночная разгульная жизнь писательского ресторана перекликается с воспоминаниями Скабичевского о студенческих вечеринках, свидетелем которых он был: «Напивались очень быстро и не проходило и часа после начала попойки, как поднимался страшный содом общего беснования: кто плясал вприсядку, кто боролся с товарищем; менее опьяненные продолжали вести какой-нибудь философский спор, причем заплетающиеся языки несли невообразимую чушь; в конце концов спорившие менялись своими утверждениями…» Таким своеобразным «обменом утверждениями» предстает в романе обмен фамилиями Панаева и Скабичевского, который совершают булгаковские гастролеры, оставляя подписи в конторской книге.
И не меньший «содом беснования» находит читатель в ресторанных залах, где избранные советские писатели отдыхают от праведных трудов. Читаем в романе: «Покрытые испариной лица как будто засветились, показалось, что ожили на потолке нарисованные лошади, в лампах как будто прибавили свету, и вдруг, как бы сорвавшись с цепи, заплясали оба зала, а за ними заплясала и веранда <…> Тонкий голос уже не пел, а завывал: „Аллилуйя!“ Грохот золотых тарелок в джазе иногда покрывал грохот посуды, которую судомойки по наклонной плоскости спускали в кухню. Словом, ад», – резюмирует Булгаков.
«А что же вы не берете его к себе, в свет?– Он не заслужил света, он заслужил покой». Это одно из тех загадочных мест романа, которое обросло многочисленными толкованиями и гипотезами. Объяснение дихотомии света и покоя логичнее всего искать в трудах христианского богослова Блаженного Августина (354–430), с которыми Булгаков был хорошо знаком еще с юности благодаря библиотеке своего отца.
Трактат Августина «О Граде Божьем» излагает среди прочего важную для понимания романа концепцию Града земного и Града небесного, которые образуются двумя родами любви: Град Земной – любовью к себе, доведенной до презрения к Богу, а Град Небесный – любовью к Богу, доведенной до презрения к себе. Булгакову была близка эта концепция, равно как и идея Августина о Предопределении – зависимости человеческой эволюции от промысла Божьего.
В своем трактате Августин подробно останавливается на смущающем многих толкователей противоречии Книги Бытия, согласно которой мир был сотворен в первый день, а солнце – в четвертый. Философ размышляет о природе первозданного света, существовавшего до появления нашего земного светила: «Какого свойства был этот свет <…> это недоступно нашему разумению… А может быть, именем света обозначается святый Град, состоящий из святых апостолов и блаженных духом?..» И далее в его рассуждениях о природе того покоя, которому предавался Господь на седьмой день, читаем: «Покой Божий означает покой тех, которые успокаиваются в Боге. <…> по совершении добрых дел, которые в них и через них производит Бог, они будут иметь вечный покой в Боге, если прежде, в настоящей жизни, некоторым образом приблизятся к нему посредством веры…»
Исходя из логики Августина, которую разделяет Булгаков, мастер и Маргарита, погрязшие в земных страстях, не вправе претендовать на свет. Небесный свет, исходящий от Града небесного, – место пребывания святых, блаженных и ангелов. Но за каждым из этих булгаковских героев числится свой список добрых дел, им присущи самоотверженность, стремление к правде и поиски веры – и история романа, написанного мастером, это подтверждает. Поэтому их ждет заслуженный покой – успокоение в Боге.