Пилатчина – термин, придуманный в романе критиком Лавровичем, заклеймившим попытку мастера протащить в печать историю о том, кого, как утверждал Берлиоз, вообще не существовало.
Термин придуман Булгаковым по аналогии со словечком «булгаковщина», которое ввел в оборот критик Александр Орлинский (один из вероятных прототипов Латунского), выступая против спектакля «Дни Турбиных», поставленного на сцене МХАТа. Тогда, осенью 1928 года, после относительно благополучного периода сотрудничества с театрами произошел резкий перелом в отношении к Булгакову и его творчеству. Еще не затихли овации и поздравления с удачной премьерой «Бега», а пресса уже обрушилась на писателя и тех, кто его поддерживал, с безапелляционными обвинениями. Исполненные праведного гнева статьи выходили под шапкой: «Ударим по булгаковщине! Бесхребетная политика Главискусства. Разоружим классового врага в театре, кино и литературе», пестрели призывами «шире развернуть кампанию против „Бега“!» Пьесы Булгакова одна за другой снимались с репертуара, а ему объясняли, что сотрудничество с ним было ошибкой, что народу чужды его «попытки идеализировать белогвардейщину» и даже его сатира «направлена своим острием против советской общественности в целом, но не против элементов приспособленчества и бюрократизма, как это представляют постановщики…»
Опыт противостояния развернутой информационной кампании, который трудно представить тем, кто этого не переживал, был использован писателем для воссоздания атмосферы травли, неумолимо сгустившейся вокруг его героя и, по сути, сломавшей ему жизнь.
«…под этой крышей вызревает целая бездна талантов.– Как ананасы в оранжереях…» Идея выращивания талантов конвейерным способом, подобно тому как выращивались новые ряды пламенных партийцев или ударники труда, вполне отвечала духу времени и царящей в СССР атмосфере рационализма, тотального планирования, подчинения единому центру.
К началу 1930-х годов поиски и метания 20-х сошли на нет, а все пестрое разнообразие творческих группировок и направлений было практически ликвидировано. Начали создаваться единые органы управления и контроля за всеми сферами искусства: Союз художников СССР (1931), Союз композиторов СССР (1932), Союз архитекторов СССР (1932), Союз писателей СССР (1934).
Писателям государство давало на вооружение единственно возможный метод – социалистический реализм и единственный критерий – соответствие линии коммунистической партии в данный исторический момент. Формировалась «послушная» литература, доступная и готовая к употреблению, как оранжерейные ананасы, которая ставила во главу угла человека как носителя классовой морали, воплощение классового начала.
Одна из показательных акций РАППа (Российской ассоциации пролетарских писателей), незадолго до ее ликвидации в 1932 году, прошла под громким лозунгом «призыва ударников в литературу». То есть труженики станка и сохи по распоряжению свыше должны были становиться писателями-ударниками, дисциплинированно штампуя произведения о трудовых подвигах. В те же годы был популярен и другой лозунг – «борьбы за мастерство». При этом мастерство рассматривалось как некий внешний навык, который очень просто развить с помощью дисциплины и упорства. В результате должны были появиться новые «мастера» – мастера советской литературы, правильно обученные и готовые к выполнению любого госзаказа. Литература, по сути, приравнивалась к конвейеру по выполнению «социального заказа», которым на самом деле прикрывался партийный заказ, якобы отражающий запросы рабочего класса – главного «социального заказчика» и вдохновителя.