Эти и подобные ехидные замечания Никанора Ивановича Босого, который «совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно», – отголосок одного из самых помпезных культурных событий конца 1930-х годов: неожиданно пышных и масштабных торжеств в честь 100-летия со дня смерти А. С. Пушкина, развернувшихся в разгар большого террора 1937 года.

Курс на укрепление государственности, взятый Сталиным, настоятельно требовал пересмотра истории, в том числе истории русской литературы, которая теперь трактовалась исключительно в патриотическом ключе. Александр Сергеевич Пушкин, который совсем недавно изображался – в свете классового подхода – реакционером и идеологом дворянства, срочно был переквалифицирован в борца против несправедливостей николаевской эпохи и чуть ли не в революционера с народными корнями. Наряду с положительными моментами всех этих грандиозных мероприятий (массовые переиздания пушкинского наследия, приобщение к нему школьников и знакомство миллионов людей с прекрасными поэтическими образцами) имели место ненужная помпа и агитационные перегибы. С одной стороны, образ поэта донельзя упрощался и идеализировался, искусственно вписывался в социалистическую идеологию («Пушкин наш, советский, ибо советская власть унаследовала все, что есть лучшего в нашем народе», – твердили газеты.) С другой – отвечая на призывы партии и правительства, трудовые коллективы приплетали Пушкина ко всевозможным конференциям, конкурсам, радиопрограммам и самым немыслимым мероприятиям – от повышенных соцобязательств и проектов пантеона великого поэта до росписи его портретами столовых сервизов и самодеятельных постановок «Пушкин в колхозе».

По стране прокатилась волна переименований: имя Пушкина было присвоено Государственному музею изобразительных искусств, Нескучная набережная Москвы-реки стали Пушкинской, Детское Село – городом Пушкиным и т. д. Он практически вошел в каждый дом, назначенный «государственным поэтом номер один» и став еще одним инструментом идеологической борьбы. Имя Пушкина так затаскали, что в народе его стали поминать по любому поводу и даже сочинять про него анекдоты, иногда совсем невеселые, например: «Если бы Пушкин жил в ХХ веке, он все равно погиб бы в 37-м году».

В тексте романа естественным образом переплетаются отголоски торжеств, связанных с пушкинским юбилеем, и инсценированных открытых процессов против «врагов народа», в данном случае – валютчиков.