Пришелец, невозмутимо сидящий на кушетке, понимающе кивнул. Он выглядел немного сконфуженным, словно совершил какой-то предосудительный поступок, и явно не ощущал себя на своем месте.

– Весьма затруднительная ситуация, – согласился он. – Только будьте добры, не спрашивайте у меня совета, старина, я сам оказался в такой ситуации впервые.

Он не пытался напасть, даже выставил перед собой пухлые ладони в нарочито миролюбивом жесте, подчеркивая, что не вооружен. Лэйд обвел его пристальным взглядом – от поредевшей макушки до носков стоптанных сапог. И, по правде сказать, не испытал от этого ровным счетом никакого удовольствия. Даже напротив. Разглядывая себя без помощи зеркал и прочих сложных оптических устройств, он вынужден был признать, что мистер Флэнаган, парикмахер с Хейвуд-стрит, который раз в месяц брал с него шесть пенни за стрижку и бритье, утверждая, что мистер Лайвстоун выглядит самое большее на сорок пять и очень походит на Хайдена Коффина[71], особенно в профиль, по меньшей мере пенни берет не за свои услуги, а за грубую лесть. Предательски пополневшие щеки, налившийся тяжестью подбородок… Что ж, шестьдесят лет – почтенный возраст, и тысячу раз глуп тот, кто пытается замаскировать его при помощи пудры, накладных волос и прочих ухищрений. Но черт подери, он никогда бы в жизни не подумал, что у него такой покатый лоб! А уж эта глупая манера играть бровями… Где он ее подсмотрел?

– Какой-то фокус Левиафана, без сомнения, – пробормотал двойник удрученным тоном. – Забавно, я считал себя специалистом по всем Его делишкам, но этот номер мне внове…

Лэйд вперил в двойника тяжелый взгляд.

– Кто ты такой? – резко спросил он.

Двойник кашлянул в ладонь. На его полных губах застыла невеселая усмешка.

– Вопрос с подвохом, а? Последние двадцать пять лет я представлялся Лэйдом Лайвстоуном и, пожалуй, это сделалось привычкой. Однако… Что ж, я достаточно рассудителен, чтобы понимать – два Лэйда Лайвстоуна никак не могут существовать в одном пространстве, более того, в одной комнате. Настоящим может быть только один из них. Я бы хотел утешиться тем, что настоящий – именно я, однако… Боюсь, я лишен возможности побороться с вами за право первородства, учитывая мою… кхм… нематериальную природу.

Последнее было совершенно справедливо. Несмотря на то, что вторгшийся в его кабинет двойник имел несомненное и пугающее сходство с Лэйдом Лайвстоуном, он все еще оставался полупрозрачным существом, чья плоть напоминала не то свежевыстиранную кисею, не то табачный дым. Казалось, стоит в кабинет ворваться сквозняку, несчастный призрак растает без следа.

Чтобы проверить это, двойник попытался взять лежавший на кушетке блокнот и почти тотчас издал разочарованный вздох, когда его рука провалилась сквозь него.

– Да, я определенно призрак, – сконфуженно пробормотал он, – вот так дела, а?

Кажется, он не опасен, подумал Лэйд. По крайней мере, не норовит наброситься и даже связно изъясняется. Но это еще ни о чем не говорит, конечно. Существо, имеющее добрые намерения, не станет заявляться без приглашения, мало того, без спросу перенимать чужой облик. Самозванцы никогда не сулят ничего хорошего.

– Ты – дубликат? – настороженно спросил Лэйд. – Моя копия?

Двойник беспомощно развел полупрозрачными руками.

– В некотором смысле. Самому неприятно об этом думать в таком ключе, но объективная реальность – жестокая штука. Судя по всему, я создан островом на пустом месте, при этом за образец для слепка он по какой-то причине взял вас. Ваш характер, ваши воспоминания, ваши помыслы…

– И у тебя нет злых намерений?

– При всем желании, сэр. Я бы не смог раздавить и сверчка.

– У тебя нет цели претендовать на мое имя и личность?

Двойник ответил ему невеселой усмешкой.

– Я скроен по образу и подобию Лэйда Лайвстоуна, а уж его, смею заверить, никто в Хукахука не назвал бы дураком. Я отлично сознаю свое незавидное положение, однако не имею никакого желания его оспаривать. Вы здесь хозяин, сэр.

Лэйд немного смягчился. Незваный гость, хоть и заставил его понервничать, не проявлял опасных наклонностей, кроме того, был хорошо воспитан.

Двойник поднялся на ноги и сделал несколько шагов по кабинету. Несмотря на призрачную природу, он определенно чувствовал себя здесь уверенно и привычно – как и сам Лэйд. Почти по-хозяйски. Что ж, ничего удивительного. В некотором смысле он и был хозяином. Двойник попытался похлопать по каминной доске, и его рука вновь провалилась сквозь камень. Сконфуженный, он вернулся обратно к кушетке.

– С какой целью ты создан?

– Хотел бы я сам это знать, старина!

– Тогда что ты намереваешься делать?

– Возможно, если бы я разжился дырявой белой хламидой и парочкой ржавых цепей, то смог бы составить недурную конкуренцию самодовольному хлыщу сэру Саймону[72].

«Своеобразное чувство юмора, которое он сам склонен считать выдающимся», подумал Лэйд. Вот, значит, что имелось в виду…

– К слову, славно вы отделали этого шпика. – Двойник кивнул в сторону пустого гостевого кресла. – Я стал невольным свидетелем вашей беседы и потому могу подтвердить – отличная работа. Держу пари, этот Жестяной Бисмарк ожидал, что вы приметесь лебезить перед ним, а то и набивать себе цену. Но вы так взглянули на него, что он живо прикусил язык!

– Благодарю.

– Нет, серьезно, ловко у вас вышло. – Двойник уважительно склонил голову. – У меня у самого не получилось бы лучше.

Двойник. Дубликат. Самозванец.

Лэйду никогда прежде не приходилось сталкиваться со своим альтер эго, но он хорошо помнил, что ни в одной мифологии двойники не несут ничего хорошего, почти всегда это злокозненные существа, присваивающие чужую личность, чтобы причинять зло и страдания. Ирландские фетчи, скандинавские вардогеры, финские этиайнены, чанжелинги с Оркнейских островов, египетские ка, славянские двоедушники, мексиканские науа, полинезийские типуа… Кажется, соотечественники герра Вайцзеккера именуют таких доппельгангерами. Грубое немецкое слово, будто бы дребезжащее во рту, однако по-своему звучное.

Вероятно, он не представляет прямой опасности, решил Лэйд. Материя, из которой он соткан, не прочнее лунного света. Ему не взять в руку не то что ножа – даже зубочистки. Но все равно это несомненная угроза, даже если она вылеплена по моему образу и подобию. Черт, неужели у меня в самом деле так выпирает живот?.. Нет, надо покончить с этим поскорее, пока…

– Чабб? Чабб!

Пока его не застукала Сэнди, подумал Лэйд, бессильно сжимая кулаки.

Слишком поздно.

Мисс Ассандра Прайс зашла в кабинет той легкой походкой, которой ступают лишь существа с незапятнанной совестью и чистой душой. Несмотря на улыбку, блуждающую по ее лицу, точно солнечный зайчик, она выглядела озадаченной.

– Мне показалось, что вы с кем-то разговариваете, но ведь этот тип уже ушел, не так ли?

Лэйд замер за своим столом, надеясь, что доппельгангеру хватит ума нырнуть за кушетку или хотя бы схорониться за камином, однако этот увалень застыл от неожиданности в самом неподходящем месте – посреди кабинета. Осталось три шага, подумал Лэйд, два шага, один… Сейчас Сэнди остановится, взглянет сперва на одного Лэйда Лайвстоуна, потом на другого Лэйда Лайвстоуна. Потом ей, наверное, потребуется еще секунда, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, – и лишь после этого она закричит…

Сэнди сделала все три шага, оглянулась, мазнув взглядом по обмершему посреди кабинета Доппельгангеру, и повернулась к Лэйду. На ее лице появилось серьезное выражение, пшеничные брови напряглись, точно парочка норфолкских терьеров.

– Ну конечно, уже ушел… Знаете, я советовала бы вам держаться поосторожнее с этим типом, мистер Лайвстоун. Мне кажется, никакой он не торговый агент.

– Вот как? – Лэйд кашлянул, не зная, чем занять руки.

– Я не первый день работаю, я знаю, как выглядят торговые агенты. Скорее всего… – она понизила голос, – скорее всего, это продавец патентованных зонтов. Говорят, они опять наводнили остров. Эти их патентованные механические зонты – настоящий ужас. Так и норовят прищемить руку или захлопнуться в самый неподходящий момент! Если вам дорого ваше доброе имя, держитесь от них подальше!

– Непременно, мисс Прайс, – пробормотал Лэйд, – непременно.

– Кстати, я зашла напомнить вам, что уже без четверти час. Вас уже ждут в «Глупой утке» у мистера Маккензи.

Маккензи… Лэйд передернул плечами. Обеды в «Глупой утке» давно стали доброй традицией, кроме того, порой они служили ему отдушиной. Когда раз за разом вырываешься, обескровленный, из очередной схватки, когда рассудок трещит по швам, угрожая рассыпаться в прах, когда даже в сколах на мостовой видишь Его торжествующую улыбку, возможность перевести дух за глотком кислого пива и болтовней с лукавыми стариками-лавочниками многого стоит. Но сегодня…

Сегодня у него, пожалуй, найдутся более важные дела. Проклятый код, над которым он бьется четвертый день и который остается все так же неуязвим. «Головопут! Срамбля! Антидестамблизация!» Потом этот проклятый призрак, поселившийся у него в кабинете. Пусть он выглядит безобидным, от него надо поскорее избавиться – двойники никогда не сулят добра! И наконец, надо бы отвадить этого герра Вайцзеккера, воображающего себя невесть кем, уверенного, будто Бангорский Тигр, точно дрессированный кот, станет выполнять его прихоти. Да, у него порядком дел.

– Не сегодня, – досадливо пробормотал Лэйд. – Полагаю, рыжий пират и сборище негодяев, именующее себя Хейвуд-Трестом, смогут скоротать вечер без моего присутствия, у меня… м-м-м… дела в лавке.

Сэнди бросила на него укоризненный взгляд.

– Снова злосчастные восемь пенсов?

– М-м-м… Нет. Кое-что другое.

– В таком случае вам лучше оставить эти дела мне, мистер Лайвстоун. Потому что Хейвуд-Трест будет очень обескуражен, если вы не явитесь сегодня на обед. Вы официально приглашены, помните?

Лэйд нахмурился.

– Что за важность? Голландский посол намеревается вручить старикашке Маккензи свои верительные грамоты? Чрезвычайный съезд по поводу того, с каким соусом лучше есть баранью отбивную?

Доппельгангер, сам наморщивший было лоб, вдруг встрепенулся.

– Ах черт! Ну конечно!

Он испуганно прикрыл было рот, но опасения оказались напрасны – Сэнди, даром что стояла в трех футах от него, даже не вздрогнула. Она не слышала. Таинственный гость, кем бы он ни был, оставался невидим и неслышим для всех, кроме него.

– Ну конечно, – убедившись, что не рискует выдать себя, Доппельгангер заговорил, – сегодня Хейвудскому тресту представляется новый полисмен. Тот, что прибыл на замену Салливану. И как я мог забыть? Как… мы могли забыть?

Он смутился и снова начал делать вид, будто изучает блокнот с шифром. Ну-ну, подумал Лэйд. Может, твоя память получше, чем у меня, но увидишь, через минуту я заставлю тебя растаять, точно мартовский снег на пороге.

– Кажется, мы ждем нового полисмена? – осведомился он небрежно. – Ну конечно. Как же его там…

– Кроуфорд. Оберт Кроуфорд. Кажется, он из Уэллса. Сегодня утром его уже видели в Хукахука, он осматривается и знакомится с новым участком. Говорят…

– Да?

Сэнди смущенно отвела глаза.

– Говорят, он весьма молод, но манеры у него джентльмена. А еще у него синие глаза.

Лэйд не хотел в этом признаваться, однако ощутил колючий язычок ревности, облизавший печенку. Синие глаза!..

– На вашем месте я бы не уделял внимания молве, – пробормотал он. – Это Хукахука, здесь люди готовы взять даже кусок конского навоза, если ты скажешь, что это изумруд. Наверняка это какой-нибудь продувшийся вертопрах, решивший, что полинезийский климат пойдет ему на пользу. Через неделю, поняв, куда его занесла судьба, он покинет остров на первом же пакетботе, забыв на вешалке форменную каску. Только мы его и видели!

Сэнди, кажется, сомневалась насчет этого, однако покорно кивнула.

– Как скажете, Чабб. В общем, не забудьте про обед и лучше смените пиджак. «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» не должны ударить лицом в грязь!

Она вышла, оставив в кабинете собственного бесплотного двойника из запахов: миндальное мыло, лавандовая вода «Ярдли» по девять пенсов за унцию, а еще его любимый – запах ее волос, напоминающий ароматы летнего свежескошенного луга…

– Ах, Сэнди, Сэнди… – пробормотал Доппельгангер укоризненным тоном. – Можно подумать, молодость в наше время можно считать достоинством! Как по мне, многие проблемы как раз и происходят из-за невоздержанности и легкомысленности, которые свойственны юности.

Лэйд неприязненно покосился в его сторону. В этом кабинете полагается находиться только одному Лэйду Лайвстоуну, и, черт возьми, именно он и есть этот Лэйд Лайвстоун!

Его рука, машинально нырнув в ящик, принялась перебирать амулеты. Против танифа, против обезьяноподобных маэхау, против банши… Эта премилая штучка, напоминающая алмазную диадему, покрытая бритвенно-острыми осколками стекла, служит против свинорылых женщин, и, хоть они не попадались ему уже добрых лет пятнадцать, он не собирался убирать ее в дальний ящик. Причудливой формы пуля, внутри которой ощущается холодная пульсация, – верное средство против пиктского зверя и гриндилоу… Но что прикажете применить против двойника? В его арсенале такого оружия не значилось. И он не мог припомнить, чтобы Торп – мудрый старина Торп – рассказывал ему что-либо подобное.

Что-то новенькое. Вероятно, Левиафан решил испробовать против него новое оружие, которое прежде держал про запас.

Доппельгангер неуверенно кашлянул, наблюдая за поисками.

– Послушайте, старина… Быть может, необязательно использовать радикальные средства? Я понимаю, что явился в некотором роде без приглашения и не рождаю у вас теплых чувств, однако… Думаю, два разумных человека всегда смогут договориться, даже если один из них призрак. К тому же мы вроде как не совсем чужие люди друг другу, верно?

Он все понимает, подумал Лэйд. Знает, о чем я думаю. Черт! Иначе и быть не может. Он ведь тоже в некотором смысле Лэйд Лайвстоун – с подозрительностью Лэйда Лайвстоуна и опытом Лэйда Лайвстоуна, – наверняка он не хуже меня помнит содержимое ящиков. Ох и свербит же у него сейчас!..

– Взгляните на это трезво. – Доппельгангер принялся несколько нервозно складывать призрачные полупрозрачные пальцы. – Вы, без сомнения, мудрый человек, раз прожили на острове столько лет и все еще не рехнулись, вы не станете отказываться от безвозмездной помощи. А я наверняка могу помочь. Я не просто фантом, я наделен вашей памятью и опытом, помните? Это значит, я могу быть неоценимым партнером в вашей борьбе.

Лэйд проворчал нечто нечленораздельное, продолжая ковыряться в столе. Расплющенная монета – от киновитов, тупой ржавый нож – от морлоков, ветхая гравюра с причудливым узором – от веспертидов…

Зеркало, внезапно осенило его.

Ему вспомнились древние английские легенды насчет злокозненных двойников, которые являются, чтобы завладеть твоей личиной и погубить. Самое верное средство против них – обычное зеркало. Достаточно поставить его так, чтобы ты и твой двойник взглянули в него одновременно. Едва вы встретитесь глазами в отражении, как злое волшебство будет разрушено.

Ну, за этим-то дело не станет. Лэйд не относился к тем джентльменам, которые склонны прихорашиваться, часами напролет разглядывая свое отражение, но обычное зеркало – не самая сложная штука. Он был уверен, что в кабинете отыщется полдюжины самых разных отражающих поверхностей, от небольших зеркал до начищенной медной бляхи.

Доппельгангер наблюдал за его поисками с явственным беспокойством на лице.

– Ну и упертым же я могу быть, когда захочу… – пробормотал он. – Эй! Послушайте! Уверяю, что не держу против вас недобрых замыслов! Обратите внимание, я сам в некотором роде жертва обстоятельств!

Он попытался хлопнуть ладонью по столу, но эффекта не вышло – призрачная рука провалилась сквозь столешницу. Лэйд не собирался даже смотреть в его сторону. Зеркало, проклятое зеркало, ведь буквально недавно…

– Ну и чудесно. – Убедившись, что хозяин кабинета не обращает на него ни малейшего внимания, Доппельгангер печально усмехнулся. – Замечательно. Удачи вам в сплошной кутерьме.

Наконец! Лэйд достал из ящика небольшой походный несессер велюровой кожи. Внутри него находились уэббовская бритва, кисточка для бритья, квасцовый карандаш, зубные щетка и порошок, щеточка для усов, маникюрный набор из пяти предметов и, главное, небольшое зеркало четыре на четыре дюйма. Именно то, что ему сейчас надо. Но…

Пальцы замерли, не успев открыть несессер.

– Что ты сказал?

– Я пожелал вам удачи, – немного холодно отозвался двойник, наблюдая за его действиями, – только и всего.

– Нет, потом. Про кутерьму. Ты сказал – «удачи вам в сплошной кутерьме». Что это значит?

– Ах, это… – Доппельгангер потер нос костяшкой указательного пальца, как в минуту задумчивости делал сам Лэйд. – Это часть записи из вашего блокнота. Самая концовка, если быть точным, – «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме». Не обращайте внимания. Уверен, такой решительный и верящий в свои силы джентльмен, как вы, с легкостью найдет из нее выход – что бы ни имелось в виду!

– Постой, – Лэйд отложил несессер так осторожно, точно тот превратился в тикающую бомбу, – ты можешь читать код?

Доппельгангер хмыкнул. Несколько самодовольно, как показалось Лэйду.

– Код? Я бы не стал его так называть. Скорее школярские упражнения по криптографии. От нечего делать я просмотрел его, пока доморощенный герр шпион пытался завербовать вас в свое войско, – из обыкновенного любопытства.

– И?

– И нахожу, что он вполне поддается дешифровке, если знать, с какой стороны применить усилие.

Лэйд вновь смерил его взглядом. В этот раз он нашел, что тот вовсе не так жидковат, как казалось поначалу. Тип, конечно, неприятный, кроме того, красть чужое лицо – это низость, однако… однако…

– Как? Как ты его читаешь? – жадно спросил Лэйд. – Есть ключ?

– Скорее, совокупность ключей. Смотрите, – Доппельгангер ткнул призрачным пальцем в блокнот, – здесь двести восемьдесят три символа. Я беру каждый шестой, но только если он идет перед гласной, и добавляю восьмерку – это часть старого кода Джона Уильямса, метод древний, однако действенный. Далее обратите внимание на повторяющиеся дифтонги. Некоторые из них фонетического свойства, их мы, конечно, отбрасываем. Другие… другие идут в дело. Я использовал комбинированный алгоритм Россиньоля – Тритемиуса, и он неожиданно дал результаты. По крайней мере, мне удалось выхватить из шифра отдельные слова.

– Какие? Пишите! Пишите! – В приливе воодушевления Лэйд схватил перо и чернильницу и протянул их Доппельгангеру. Тот попытался их взять, однако его бесплотные руки прошли насквозь. – Черт! Тогда читайте все, что можете разобрать, а я буду записывать! Ну!

Тот склонился над блокнотом.

– Если вы настаиваете… Кхм-кхм…

Когда … ... ..... начнут .......... И .... над ....... будет ........ ...... по ...... ........ в такт ....... подпишет ......... контракт ...... ........ как майские ..... все ...... сойдутся на ....... ....... Тогда придет .. ....... Как .... Чтобы тебя ...... ...... Левиафан .......... .. .... Все сущее сгинет в сплошной кутерьме.

– Блестяще, – язвительно произнес Лэйд, глядя на расшифровку, – теперь, конечно, все сделалось понятно, как божий день.

– Я предупреждал. Шифр не сложен, но изрядно запутан, распутывать его – что распутывать бечевку, завязанную миллионом узлов. Быть может, если бы у меня было больше времени…

Лэйд бросил взгляд в сторону несессера, лежащего на столе. Достать из него зеркало – дело нескольких секунд. Кроме того, в лавке хватает и других зеркал. Если это существо попытается играть не по правилам, водить его за нос или посягать на его, Лэйда Лайвстоуна, жизнь и здоровье, он отправит его восвояси быстрее, чем требуется времени для того, чтобы посолить рагу.

– Сколько времени тебе надо? – спросил он без обиняков.

Доппельгангер некоторое время рассматривал шифр, совершенно по-лэйдовски поглаживая подбородок.

– Не могу сказать наверняка. Может, несколько часов. Может, день или около того.

– E whā tekau mā whā ngā kōkō i roto i tō puku[73]! – пробормотал Лэйд, меряя резкими шагами кабинет. В некоторых ситуациях, когда пасовала даже уличная лондонская брань, на выручку приходили полинезийские наречия. – Как долго! Что ж, в таком случае ты останешься здесь и будешь работать как можно усерднее. Я загляну в «Глупую утку» на полчаса, а когда вернусь…

– Боюсь, это невозможно.

– Что-о-о?

Доппельгангер поджал губы.

– Я еще не успел привыкнуть к тому эфирному телу, которым оказался наделен, однако некоторые испускаемые им эманации ощущаю совершенно отчетливо.

– Какие еще… эманации?

– Те, которые связывают нас. Судя по всему, я – ваш эфирный слепок, сэр. Дубликат настоящего Лэйда Лайвстоуна в призрачной оболочке, сотворенный по вашему образу и подобию. Черт, старика Кингсли[74] здесь, пожалуй, хватил бы удар… Мы в некотором роде связаны, сэр. Той связью, что связывает оригинал и копию или мать и ребенка.

– Но я не…

– Эта связь сродни невидимой веревке, натянутой между нами. Пока вы беседовали с господином Барбароссой, я пытался выйти наружу – исключительно из любопытства, уверяю! – и обнаружил неприятную деталь. Стоило мне отойти достаточно далеко, как я утыкался лицом в прозрачный купол. – Доппельгангер изобразил что-то непроницаемое, как это делают мимы на ярмарках. – Если мои вычисления верны, длина этой невидимой веревки составляет что-то около двадцати пяти футов[75].

– И ты не можешь отойти от меня больше, чем на двадцать пять футов?

Доппельгангер развел руками.

– При всем желании, сэр.

Черт. Еще одна проблема. Мало того, что Левиафан счел необходимым снабдить его личным призраком, так еще и столь несовершенного свойства! Утешает, что он как будто бы представляет из себя разумное и даже здравомыслящее существо. Как знать, может, он в самом деле окажется небесполезен.

Он бросил взгляд на часы:

– Черт подери, уже без пяти час! Что ж, я надеюсь, у тебя имеется призрачная шляпа или что-нибудь в этом духе.

– Простите?

– Мы направляемся в «Глупую утку»!

Он пригласит Сэнди позже, когда выдастся свободная минутка.

* * *

– …Спросите сто любых человек здесь, в Хукахука, какую самую большую ошибку может совершить европеец, прибыв в Полинезию, и вам сходу припомнят множество вещей. Назовут шевиотовый костюм, который в тропическом климате будет душить, как стальная кираса, и патентованный фонарик – тот откажется работать, едва только вы сойдете с трапа, проклятая влажность!.. Обязательно припомнят пилюли от малярии, которые оказываются не действеннее лакричных конфет, и брошюру «Нравы Полинезии» Спенсера – отчаянная дрянь! Мы, белые люди, так привыкли отягощать себя никчемной обузой, что даже на короткую вечернюю прогулку длиной в три квартала берем столько багажа, словно намереваемся примкнуть к четвертой экспедиции Эйра[76]! Но это самые простые вещи материального характера. Увы, подчас мы, сами того не зная, несем с собой вещи невидимые, не имеющие веса, но куда как более смертоносные. Одна из них – неоправданные ожидания, которые мы возлагаем на аборигенов. Я говорю о здешних полли – полинезийцах. Вы их уже видели, должно быть? Пленившись речами Уилберфоса и Кларкстона, мы с радостью протягиваем руку дружбы, совсем забыв о том, что нас разделяет не манера одеваться или чувство юмора, а пропасть глубиной в тысячелетия! Еще бенедиктина[77], констебль Кроуфорд?

– Благодарю, лучше кофе. Слишком жаркая погода для крепких напитков.

Маккензи пошевелил рыжей бородой – бутылка контрабандной бурды, которую из уважения к хозяину «Глупой утки» здесь полагалось именовать бенедиктином, наверняка обошлась ему по меньшей мере в пять шиллингов, однако настаивать не стал.

– Что ж, тогда приготовьтесь, потому как история, которой я намерен вас угостить, еще крепче! Это история об Омасе Сазерленде, торговце и человеке дела, который позабыл об этой пропасти и сам из-за этого пострадал. Все прочие в Хейвуд-Тресте ее уже знают, но для вас я должен рассказать ее сначала – просто для того, чтобы вы могли оценить колорит нового места службы.

Констебль Кроуфорд кивнул с делано небрежным видом:

– Конечно. Рассказывайте.

Новый констебль сразу не понравился Лэйду. Слишком тонкокостный, слишком бледный – такие люди с трудом выживают в жарком климате. Слишком… хорошо воспитанный. Форменный мундир не придавал его субтильной фигуре должной внушительности. Даже расправив изо всех сил плечи, констебль Кроуфорд выглядел не как представитель закона, но как юнец, напяливший форму старшего брата. Даже пахло от него не крепким казарменным душком, как от прочих полисменов, а как-то фривольно, по-штатски.

От него пахнет хорошей Хаммерсмитской школой[78], подумал Лэйд, миндальными пирожными, пикниками на Темзе, сочинениями Джона Рескина и кружками по дебатам. Он даже не догадывается, что здесь, в сердце Полинезии, в ходу совсем другие качества. Здесь надо быть крепким, как железное дерево, чтобы выдержать ужасный климат и иссушающую жару. Нетерпимым – когда того требуют обстоятельства, даже жестоким – если иного выхода нет.

Салливан, храни Господь его душу, хорошо понимал это правило. Он умел держаться так, что его побаивались и полубезумные угольщики, снедаемые неутолимой болью, способные пырнуть ножом даже клерка из Канцелярии, и самые отчаянные рыбоеды, промышляющие в Скрэпси. Даже в минуты отдыха, сняв полицейскую каску и полоща усы в дармовом пиве, он выглядел спокойным и невозмутимым, как Кроагаун[79], но все окружающие знали, как опасно проверять пределы терпения этой горы. Кулаки у Салливана были воистину каменными.

– …Неудивительно, что он прибыл в Новый Бангор, имея в багаже лишь один костюм, фунт жевательного табаку и носовой платок, все прочее пришлось бросить при бегстве от кредиторов. – Задумавшись, Лэйд пропустил вступительную часть истории, но не испытал от этого особенного сожаления – он слышал ее уже тысячу раз и не находил особенно привлекательной. Впрочем, старик Маккензи прав, надо угостить нового полисмена Хукахука чем-то пикантным, чтобы он понял, в какие края его занесло…

Хейвудский трест привычно расположился за столом, с которого уже были убраны тарелки с обжаренными плодами хлебного дерева и сочным писупу ма фай[80], освободив место для сыров, кофе и ликеров. Пекарь Лорри О’Тун, грея руки кофейной чашкой, блаженно дремал в углу, время от времени шевеля внушительными боцманскими усами, – вынужденный до рассвета стоять у печи, к обеду он обыкновенно впадал в глубокий, как у всех людей с чистой совестью, сон, из которого его могла вывести лишь корка стилтоновского сыра.

Скар Торвальдсон – «Скобяные товары и утиль» – слушал, посмеиваясь, сложив на груди тяжелые узловатые руки и пощипывая монументальную бороду, доставшуюся в наследство от предков-скандинавов вместе с горячим нравом и кой-какими ютландскими суевериями. Доктор Фарлоу внимал с рассеянной улыбкой, его тонкие пальцы, лишенные возможности скатывать пилюли и отмерять порошки, перекладывали по скатерти с места на место зубочистки и хлебные крошки. Привлеченный явлением нового полисмена и контрабандным бенедиктином, Хейвудский трест даже не заметил, что уважаемый Лэйд Лайвстоун, бакалейщик, присутствует на сегодняшнем заседании в удвоенном, не предусмотренном регламентом Треста, количестве.

Доппельгангер расположился за пустым столиком поодаль, но так естественно, словно всегда его и занимал. Поначалу Лэйда отчаянно смущало его присутствие. Он ощущал себя неловко, словно украдкой привел в «Глупую утку» лазутчика, даже старался не смотреть в его сторону, однако тот вел себя весьма тактично, как для самозванца. Не пялился, не гримасничал, не пытался привлечь внимания, лишь сосредоточенно слушал. Что ж, если Левиафан наделил его не только внешностью и умом Лэйда Лайвстоуна, но и выдержкой Лэйда Лайвстоуна, быть может, он не такой уж плохой парень…

– Поначалу наш мистер Сазерленд немого загрустил. – Маккензи усмехнулся. – В Сити он был дельцом, привыкшим орудовать векселями и депозитными сертификатами на тысячи фунтов стерлингов, здесь, в безмятежном тропическом краю, он с трудом смог бы сыскать применение своим талантам. Финансовые компании, свившие уютные гнездышки в Майринке, не нуждались в его услугах, а для того, чтобы играть на бирже, у него не было капитала – носовой платок и жевательный табак не были сочтены достаточно уважаемой валютой. Однако мистер Сазерленд не привык сидеть без дела. Человек неуемной энергии, кипучий последователь дела Роунтри и Кэдбери, он обратил взгляд туда, куда прочие дельцы старались лишний раз не смотреть, – в сторону полли.

Констебль Кроуфорд осторожно кивнул.

– Полли? Вы ведь имеете в виду полинезийцев?

– Нет, Ричарда Полли[81], – пробормотал Доппельгангер вполголоса, как это делают проказники-мальчишки с задней парты, заставляя весь класс прыснуть от смеха, – кого же еще?

Лэйд фыркнул, попытавшись сделать вид, словно чихает.

– Ну разумеется, полинезийцев, – буркнул Маккензи, ничего не заметив, – этих грязных самодовольных бездельников-дикарей, которые милостью судьбы сделались хозяевами процветающего тропического рая и которые вымерли бы все поголовно от оспы и голода, если бы белому человеку не пришлось взять на себя их обеспечение жизненными благами!

Констебль Кроуфорд осторожно кашлянул.

– Видите ли, хоть я и ношу королевскую форму, я воспитан в традициях Марсдена и Уильямса[82]. Возможно, полинезийцы и уступают нам по части технической культуры, да и некоторые моральные вопросы склонны решать в совсем непривычном нам ключе, однако мы не должны забывать, что они такие же создания Господа, как и мы.

Чувствовалось, что ему все еще в новинку находиться здесь. Он пока не привык к новым владениям, климату, обильному вкраплению полинезийской речи, громыхающим на каждом шагу автоматонам и прочим колониальным вещам. Но держался он вполне сносно, как для новичка.

Доппельгангер пренебрежительно фыркнул.

– Я вас умоляю! Этот сопляк никогда в жизни не заменит Салливана. Если он чем-то и будет заниматься, так это соблазнением дамочек – ставлю призрачный соверен на то, что через месяц на Хейвуд-стрит не останется ни одной кухарки, которую он обойдет своим вниманием! Только взгляните на его усы, наверняка он натирает их фаброй!

Черт. Лэйд поморщился, несмотря на то, что реплика была вполне уместной. Едва ли двойник был наделен даром читать его мысли, скорее всего, они просто мыслили в одном направлении.

Маккензи, кажется, сообразил, что, прохаживаясь насчет полли, выставляет себя и свое заведение не в лучшем свете, так что быстро сменил пластинку. Хитрый шотландский прощелыга!

– Я и не думал обвинять их в чем-либо! – поспешно сказал он. – Ничего не имею против них! Как по мне, пусть бы и жили себе как заблагорассудится, верно, джентльмены?

– Дальше, Маккензи, не томите! – пробормотал доктор Фарлоу. – У вас ужасная манера рассказывать истории. В следующий раз, когда вы попросите вскрыть вам фурункул, я тоже растяну это дело на добрый час…

– И верно, приятель! – поддержал его Лэйд. – Одно мучение вас слушать!

Его нетерпение было другого свойства. Хотелось покинуть «Глупую утку», вернуться в кабинет и усадить двойника за расшифровку записи. Видит Бог, даже та часть, что он успел разобрать, уже многое ему дала, хоть и не очень-то утешила. «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме»! Хорошенькое дело!

Дождавшись, когда ропот за столом стихнет, Маккензи обвел их хитрым, как у всех шотландцев, взглядом, и продолжил:

– Здешние барышники, пресыщенные аболиционистскими проповедями и благотворительными брошюрами этих ваших Марсдена с Уильямсом, могут согласиться с тем, что у полли есть душа и все прочее, что причитается доброму британцу от рождения, однако не спешат вести с ними дела. Полли может надеть костюм, купленный на Сэвил-Роу[83] и читать «Таймс», однако в глубине души он останется дикарем, мечтающим скакать целую ночь вокруг костра, крушить черепа томагавком и предаваться чудовищным – с нашей точки зрения! – ритуалам. Но Омас Сазерленд был вполне уверен в своих силах, а может, голод сделал его чуть менее разборчивым в средствах, чем обычно. Он положил глаз на Раорао-Таваке. Вы знаете, что это такое, констебль Кроуфорд?

Кроуфорд задумался, но лишь на секунду или около того.

– Если не ошибаюсь… Это небольшая долина на северной оконечности острова, верно? Я старался прилежно изучить карту острова, но иногда еще делаю огрехи. Эти ужасные местные названия…

– Похвально! – язвительно заметил Доппельгангер. – Посмотрим, сможет ли он через месяц вспомнить, как зовут его самого. Его предшественник протянул, если не ошибаюсь, три года, но констебль Салливан выступал в тяжелом весе, этот же тощий, как курица…

Лэйд не мог шикнуть на двойника, лишь метнул в его сторону гневный взгляд.

– Совершенно верно! – провозгласил Маккензи, нюхая пробку от бутылки с ликером. – Это долина, похожая на сокровищницу царя Соломона в миниатюре. Залежи олова, поверхностные и очень богатые – это раз. Сандаловая древесина – два. Хлопок и сахарный тростник – три и четыре. Мало того, судя по пробам в ручьях, эта долина обещала стать Меккой для золотодобытчиков. Черт, многие облизывались на Раорао-Таваке, но вынуждены были в конце концов прикусить языки. Проклятые дикари, живущие в тех краях, имеют предубеждение против коммерции с белым человеком, настолько сильное, что сломить его не удалось пока еще ни одному дельцу. Они, видите ли, предпочитают прожить всю жизнь в грязи и невежестве, лишь бы не уступать никому права пользоваться хоть малой толикой своих сокровищ. Голозадые ублюдки!

– Видимо, у них была возможность поучиться на примере собратьев! – фыркнул Доппельгангер, ерзая призрачным задом на стуле. – Очень уж часто здесь случались скверные истории, когда какое-нибудь племя, втянутое в сделку, лишалось угодий, лесов или рек в обмен на бронзовые шишечки для кровати, в которых им виделось божественное сокровище, сломанные часы или еще какую-нибудь ерунду, а колониальный судья живо избавлял их от надежд на восстановление справедливости. Неудивительно, что они потеряли всякий интерес к сделкам!

Пожалуй, что он прав, подумал Лэйд, рисуя пальцем невидимые узоры в блюдце. А мы еще гадаем, отчего в дремучей мифологии Полинезии все демоны непременно бледнокожие, рыжеволосые и выходят из моря! Значит, Сэнди заметила, что у нового полисмена синие глаза? Скажите пожалуйста!..

Доппельгангер обошел вокруг стола, покачиваясь на носках, словно барристер[84]. Пользуясь тем, что Лэйд не может на него шикнуть, он быстро осваивался в новой обстановке, используя свою призрачную природу.

– Этот Маккензи – хитрец, каких свет не видывал, – заметил он, – и не только потому, что разбавляет пиво. Я знаю, он набивается к вам в приятели, но на вашем месте я бы вел себя с ним поосторожнее, он определенно что-то держит за душой.

Лэйд осторожно кивнул, чтобы не вызвать подозрений у присутствующих. У него не раз возникали подобные мысли.

– Сазерленд был настойчивее, а может, и умнее, чем его собратья, – заметил Маккензи, довольный тем, что Кроуфорд внимательно его слушает. – Он предложил полли не какую-нибудь безделушку вроде каминной кочерги или сломанной астролябии, а тысячу красивых цветных бумажек, похожих на двухпенсовые марки, живо растолковав их суть. «Я не посягаю на ваши богатства, – объяснил он. – Смотрите, мы разделим Раорао-Таваке – условно, джентльмены! исключительно условно! – на тысячу частей. Каждая такая бумажка – одна тысячная его часть, и все они – в вашем полном распоряжении, поскольку мы разделим их между всеми членами племени. В нашем краю мы называем такие бумажки акциями. Взгляните, вся долина перед вами, вся тысяча кусочков, ни одного деревца не пропало! Допустим, мы выпустим их на биржу, по цене в один фунт за акцию, это я беру на себя. Дельцы из Майринка знают, какие богатства скрывают эти недра. Значит, в самом скором времени они будут предлагать за каждую такую бумажку уже не фунт, а тридцать шиллингов. А то и больше. Мы не станем их продавать, и это вызовет еще больший бум на рынке. Цена поползет вверх еще быстрее! А значит, и цена вашей долины! Ничего не теряя, мы увеличиваем ее стоимость, понимаете? Ведь она будет стоить уже не тысячу фунтов, а полторы, две, пять!»

– Интересное предложение, – согласился констебль Кроуфорд, положив в рот кусок ароматного сыра, – но, мне кажется, немного поспешное. Эти люди, не вполне сознающие суть денег, едва ли могут разобраться в том, как работают ценные бумаги. Справедливо ли впутывать их в подобные отношения?

Сопляк, подумал Лэйд. Салага. Свежевыпеченный Левиафаном болванчик с синими глазами.

– Они поняли главное! – провозгласил Маккензи. – Их долина будет стоить все больше и больше, пока они танцуют вокруг костров дикарские танцы и молятся изуверским божкам! Они приняли предложение Сазерленда, и он не отступился от своего слова, пустил акции в оборот. Чистая сделка. Все по закону. Единственное, о чем он не упомянул, подписывая с советом вождей договор, – его преимущественное право выкупа в этой сделке.

– Мошенник и плут, – буркнул Скар Торвальдсон. – Ну же, Маккензи, расскажите о том, чем он занимался следующие три месяца. Не хотите? Так я расскажу! Этот ваш Сазерленд открыл в долине лавчонку, где торговал всяким нужным в хозяйстве скарбом – железными ножами, горшками, спичками, тентами и прочим. Но не за пенсы и шиллинги и не за свиные хвосты. Он отпускал товар за цветные бумажки, которые сам же и изготовил. Топор, который в моей лавке стоит семь шиллингов, он отдавал за две бумажки. Брезентовую палатку – за пять. И полли охотно платили. У них на руках была уйма цветных бумажек, которые что-то значили, но материальные сокровища в их глазах были куда привлекательнее. Отчего бы не совершить обмен у вежливого бледнокожего джентльмена, готового пойти им навстречу?

Доппельгангер переключил внимание на рассказчика. Некоторое время наблюдал за ним, играя призрачными бровями, потом вздохнул.

– Скар… Старый добрый дружище Торвальдсон. Он может выглядеть славным парнем, не так ли? Воплощенное благоразумие, отороченное скандинавским пылом. Но признайтесь, вы сами не раз задавали себе вопрос, можете ли ему доверять? Про него часто говорят, что он якшается с разными людьми, включая тех, что распространяют вокруг себя самый подозрительный душок. Пожалуй, за ним стоило бы приглядывать, а?

Он прав, признал Лэйд. Скар Торвальдсон – джентльмен до мозга костей, но в его поведении ему самому подчас чудились некоторые странности. Как знать, не служит ли он хитроумной маскировкой для Его ловушки? Игрушечным болванчиком, который лишь рядится в простые одежки, скрывающим нечто куда более глубокое и опасное?

– Может, это был не самый честный способ ведения дел, – неохотно согласился хозяин «Глупой утки», топорща рыжую бороду, – да только все по правилам. Добровольный обмен, как того и требует рынок! Что скажете, Чабб?

Лэйд кашлянул, не зная, что сказать. Его мысли сейчас вились очень далеко от Раорао-Таваке, полинезийцев с их цветными бумажками и рыночных вопросов. «Все сущее сгинет в сплошной кутерьме!..»

Доппельгангер, остановившийся за спиной Лэйда, быстро зашептал ему:

– Скажите так… Кхм… С точки зрения рынка, это весьма неравноправная ситуация, джентльмены. Этот Сазерленд, кем бы он ни был, навязал дикарям заранее проигрышную стратегию, обратив богатую долину в номинальный актив и обеспечив выпуск акций на своих мажоритарных условиях. Обещая неуклонный рост котировок и не вкладывая средства в производство, он фактически создал искусственный ажиотаж, плодами которого и воспользовался. По сути, он занялся принудительной девальвацией их акционерного портфеля под видом ликвидности, искусственно занижая стоимость и играя на этом. Это даже не рынок, это карточный домик, выстроенный на асимметрии информации и злонамеренной монопсонии[85]! А проще говоря, мошенничество и обман.

Чувствуя себя учеником, которому подсказывают с задней парты, Лэйд неохотно повторил сказанное, лишь немного приукрасив принятыми в Хейвуд-Тресте оборотами, и тут же заслужил уважительные взгляды всех присутствующих.

– Черт побери, недурно сказано, Чабб! – провозгласил Скар Торвальдсон, салютуя ему стаканом.

Доктор Фарлоу зааплодировал, и даже пекарь Лорри О’Тун на секунду проснулся, проворчав нечто одобрительное.

– Вы зарываете свой талант среди крахмала и консервированного сельдерея, – проворчал Маккензи, но чувствовалось, что этот спич и на него произвел изрядное впечатление. – Вам надо вести биржевую колонку в «Луженой глотке»!

– Я нахожу, что мистер Лайвстоун безусловно прав, – заметил констебль Кроуфорд, чинно кивнув, – это выглядит по меньшей мере бесчестно. Но что же было дальше?

– Ах, дальше… Ну, дальше в один прекрасный день Раорао-Таваке оказалась наводнена грохочущими паровыми фургонами, бригадами лесорубов и пыхтящими бульдозерными автоматонами. Они принялись пилить вековые рощи сандаловых деревьев, и так споро, что только щепки полетели. Обнаружив вторжение, полли привычно выстроились в боевые порядки, потрясая палицами из железного дерева с обсидиановыми колючками, вожди проревели клич, однако мистер Сазерленд поспешил развеять возникшее недоразумение. Он продемонстрировал три сотни цветных бумажек, пояснив, что является законным владельцем трети долины, а следовательно, реализует свои законные интересы как акционер.

– И полли…

– Не посмели начать войну. – Маккензи хохотнул. – Совет вождей признал, что все стороны действуют по договору, как было условлено, и, если на руках у мистера Сазерленда, их благодетеля, оказалось так много цветных бумажек, значит, он имеет на них право. Ведь он же не забирал их силой и никого не принуждал!

Молодое лицо Кроуфорда, не знакомое с жарким тропическим солнцем, скривилось.

– Отвратительно. Хотел бы я засунуть этого дельца в каталажку…

– Боюсь, это не в ваших силах, – усмехнулся шотландец, – но дайте мне закончить. Итак, в Раорао-Таваке воцарились рыночные отношения, и дикари быстро обнаружили, что не в силах ни помешать им, ни сопротивляться. Проклятые цветные бумажки утекали сквозь пальцы, неизменно оказываясь у Сазерленда. Слишком простодушные, чтобы знать цену деньгам, они не могли уразуметь, что злосчастные фантики – это не просто бумажки, это деревья вокруг них, это звенящие ручьи, это горы и недра… Еще через два месяца единственная река, протекавшая через долину, превратилась в смрадный изгаженный ручей – в ее верховьях появились артели золотодобытчиков. Через три на месторождении олова загудели бульдозеры. Через четыре…

– Я понял. – Констебль Кроуфорд ударил кулаком по столу. Несмотря на то, что кулаки у него были совсем не внушительного размера, – сущая насмешка над кулачищами Салливана – удар вышел на удивление гулким. – Этот мерзавец разорил их! Прибрал к рукам всю долину. Но скажите, неужели для него все кончилось благополучно? Никто не заставил его ответить за совершенные злодеяния?

– Они пытались, – мягко вставил доктор Фарлоу, – в самом деле пытались. Обращались в суды, нанимали адвокатов, но лишь быстрее теряли свои драгоценные цветные бумажки. Сазерленд праздновал победу. Он спешно обращал новоприобретенное богатство в шиллинги и фунты, выгрызая остатки плодородных земель Раорао-Таваке, и в скором времени имел надежду выстроить себе недурной особнячок в Редруфе. Несчастные дикари…

– Несчастные! – гневно прогудел Маккензи. – И вы говорите это после того, что они сделали с Сазерлендом!

Констебль насторожился.

– Что? Что они с ним сделали?

Доктор Фарлоу протер очки белоснежной льняной салфеткой, с которой никогда не расставался.

– Вы не против, если я закончу историю, Оллис? Отлично. Итак, они собрали совет акционеров… простите, вождей, на который был приглашен и Сазерленд, владевший к тому моменту почти всей долиной. Многие горячие головы желали ему смерти, многие руки взялись за ножи, однако верховный вождь, мудрый бронзовокожий джентльмен, запретил пускать в ход оружие. «Жизнь бледнолицых устроена не так, как наша, – начал он, – она подчинена другим богам и неизвестным нам силам. Одно из их величайших божеств именуется Рынок. У него нет идолов и церквей, но оно необычайно могущественно. Бледнолицые беспрекословно подчиняются ему и приносят богатые жертвы, ища милости, а оно наделяет их благами или пожирает, в зависимости от настроения. Мы, жители долины, дети отца-неба Рангинуи и матери-земли Папатуануку, по доброй воле заключили договор с мистером Сазерлендом по правилам его божества, Рынка. И потому не в силах подвергнуть его наказанию за его дела. По нашим правилам обманщику, дерзнувшему присвоить себе богатство всего народа, выцарапывают глаза и душат удавкой из хвоста ската, однако по правилам Рынка, его божества, он не совершил ничего предосудительного!»

Доппельгангер неторопливо прошествовал в его сторону и остановился за плечом, раздувая ноздри и демонстрируя повадки опытной ищейки.

– Милый добрый доктор, – обронил он немного насмешливым тоном, – еще один обитатель Хейвуд-стрит, который выглядит совершенно обыденным, даже невзрачным, но, согласимся, даже невзрачная пилюля порой таит в себе смертельный яд! Как знать, какую роль Всемогущий определил для него? Он скрытен, умен и, без сомнения, может быть опасен, если сделается противником. И эта его осведомленность… Признайтесь, вас терзают сомнения, неужели то, что он оказался связан с миссис Гаррисон, – всего лишь случайность?

Лэйд досадливо дернул плечом – приближалась его любимая часть истории. Однако не мог не признать справедливости сказанного. Доппельгангер, может, и отличался подозрительностью, но его острый ум мгновенно проникал в суть вещей, обнажая то, что давно уже беспокоило самого Лэйда. Черт, из него в самом деле может выйти хорошее подспорье. Призрачный советник, всегда находящийся рядом, невидимый и неслышимый, подсказывающий, наводящий, легко обнаруживающий то, что укрылось от его собственного взгляда…

– Сазерленд потирал руки, предвкушая, как разорит долину до дна. Но вождь еще не закончил. «Нет, мы не в силах применить против мистера Сазерленда наши законы, – провозгласил он, – ибо тут действуют законы Рынка. Однако… Мы можем использовать против него силу его собственного божества, и это будет справедливо. Отдадим его во власть Рынка, и пусть тот поступит с ним согласно его обычаям!»

– Вот как… – пробормотал констебль Кроуфорд, вертя в руках еще один кусок сыра. – И что же они сделали?

– О, – доктор Фарлоу загадочно улыбнулся, – они в самом деле поступили с ним так, как это делает Рынок. Они обратили его в акции.

Полисмен приподнял бровь.

– Простите? Должно быть, я не…

– Они взяли острые обсидиановые ножи и разрезали его на тысячу кусочков. Как мы испокон веков делаем это с лесами, долинами, реками, лугами и целыми континентами.

Констебль явственно побледнел. Кишка тонка, подумал Лэйд, этот климат определенно не для него.

– Вы шутите!

– Нисколько. Еще по меньшей мере полгода «акции Сазерленда» имели хождение на острове. Зубы, пальцы, кусочки скальпа, глаза, прочие… части. Полли охотно использовали их для взаимных расчетов, норовя при случае расплатиться и в лавках. Но, насколько я знаю, в Хукахука этот метод не снискал популярности. Мы тут с подозрением относимся к новым, не проверенным временем, видам платежей… Может, мы и не были правы, потому что со временем они стали ходовой валютой. Сколько за них давали, Скар?

– Три шиллинга пять пенсов за одну «акцию Сазерленда», – ухмыльнулся Скар Торвальдсон, демонстрируя превосходные скандинавские зубы, белые, как китовая кость, – однако они оказались недолговечны. Полли не очень-то сведущи в бальзамировании, знаете ли, потому «акции» быстро выходили из обращения в силу естественных причин. Сомневаюсь, чтобы кто-то успел сколотить на них состояние.

– Вот! – Маккензи торжествующе поднял сухой палец. – Вот о чем я говорил, констебль Кроуфорд. Обряди полли хоть в самый изысканный сюртук, в глубине души он навек останется дикарем, не сведущим в европейских делах. И с этим вам тоже придется иметь здесь дело! А теперь давайте отведаем этот прелестный двойной глостер[86] – мне доставили его вчера утром на пароходе из самого Страуда!

Однако констебль Кроуфорд отказался от сыра и самым решительным образом взял под мышку полицейский шлем. Судя по тому, что его лицо само приобрело легкую сырную бледность, едва ли он найдет в себе силы съесть хотя бы крошку до ужина, мстительно подумал Лэйд.

– С удовольствием составил бы вам компанию, мистер Маккензи, и вам, господа. – Кроуфорд оправил на себе новенький мундир, не успевший выгореть под тропическим солнцем. – Мне было очень лестно принять предложение Хейвудского треста и отобедать с вами, но боюсь, мое начальство неправильно поймет, если прознает, что я несу службу в трактирах вместо того, чтобы патрулировать улицы. Джентльмены!..

Констебль Кроуфорд кивнул всем на прощание и удалился, пытаясь двигаться так солидно, словно весил на сорок пять фунтов[87] больше и был по меньшей мере на пять дюймов[88] шире в плечах.

– Выскочка и карьерист, – вынес свой вердикт Доппельгангер, глядя ему в спину, – ставлю гинею, он не продержится и месяца.

Лэйд был с ним внутренне согласен. Чтобы служить в Хукахука, мало иметь огрубевшие, как у матроса, руки и крепкую голову, способную выдержать удар дубинкой в подворотне, надо иметь особенный склад характера. Выдержку, которой констебль Кроуфорд, кажется, начисто лишен. Слишком воспитанный, слишком корректный, слишком сдержанный, слишком… английский. Левиафан поедает таких на завтрак вместе с гренками. Как он поведет себя, если вдруг обнаружит странность, несообразную с законами физики или логики? Даже Салливан, этот матерый ирландский волкодав, от одного взгляда которого перехватывало дыхание у рыбоедов, едва не повредился рассудком в битве против лилипутов в доме миссис Гаррисон, а уж этот…

Лэйд и сам собирался откланяться, ему не терпелось засадить двойника за расшифровку записей, однако Маккензи, впав в благостное настроение после обеда, расщедрился на бутылочку шерри-амонтильядо, которая пылилась у него под прилавком не одну неделю. К тому же «Глупая Утка» всегда славилась изобилием сыров – в придачу к двойному глостеру имелся недурной и хорошо выдержанный чеддер, а также настоящий йоркширский уэнслидэй – услада знатока сыров. Пожалуй, не будет большой беды, если я задержусь на четверть часа, решил Лэйд.

* * *

По заведенной традиции все присутствующие джентльмены расстегнули верхние пуговицы рубашек, ослабили галстуки и закурили сигары – принятый в их кругу знак того, что заседание Хейвудского треста перешло в неформальную стадию. Доктор Фарлоу, блаженно жмурясь, поведал собравшимся историю о том, как он лечил одного лоцмана от сапа, наверняка весьма поучительную и забавную – если бы она не состояла на две трети из латыни, которую никто, кроме него, не знал. Скар Торвальдсон ответил на это байкой о трех землемерах, которые месяц назад покупали в его лавке гвозди, столь уморительной, что все едва не надорвали животы. Удалось разговорить даже пекаря Лорри О’Туна, который обыкновенно дремал у стены. Осоловевший от шерри и толком не проснувшийся, он с трудом ворочал языком, так что единственное, что Лэйд смог уяснить из его пассажа, – кузину по имени Арлотта, у которой был фокстерьер по кличке Пацци, да тетушку Жессику, которая ужасно не любила маслин. Лорри О’Тун не мог внятно объяснить, что именно роднило эти два факта и почему они должны иметь какое-то значение, но старательно объяснял это по меньшей мере полчаса кряду, пока вновь не заснул, и Хейвуд-Трест постановил, что история, видимо, была захватывающая.

Выпили за нового полисмена, выпили за цены на зерно, которые, хвала всем полинезийским и кроссарианским богам, как будто бы остепенились, выпили за то, что чертовы ночные заморозки, терзавшие остров, наконец закончились, и пусть на смену им пришел тропический зной, совершенно изматывающий и тяжелый, с ним, по крайней мере, можно иметь дело – к нему все давно привыкли…

Доппельгангер в этой беседе проявил себя с самой лучшей стороны. Внимательный собеседник и величайший эрудит, он приходил на помощь Лэйду, точно театральный суфлер, нашептывая то, что требовала произнести ситуация, причем всякий раз оказывался на высоте – подсказанные им остроты разили наповал, а замечания неизменно оказывались меткими, взвешенными и чрезвычайно рассудительными. И хоть Лэйду претило повторять их за кем-то, он не мог не отметить, что помощь двойника ощутимо подняла его акции среди собравшихся.

– Ты сегодня в ударе, Чабб, старина, – пробормотал Маккензи, смахивая слезу после того, как Лэйд рассказал анекдот про шотландца и устрицы. – Настоящий Демосфен!

Возможно, это в самом деле удобно, подумал Лэйд, поглядывая на Доппельгангера, потирающего руки, иметь всегда за спиной призрачного советчика и наушника. Но только будь я проклят, если продержу этого типа возле себя дольше времени, чем требуется для расшифровки кода. Какой-то он слишком услужливый и покладистый, как для существа, созданного Левиафаном. Может, он и выглядит в точности как Лэйд Лайвстоун, да только Лэйд Лайвстоун никогда бы не стал унижаться и прислуживать, а этот разве что в глаза не заглядывает. С другой стороны… Что ж, он понимает всю уязвимость положения и отчаянно желает выказать свою полезность. Могу ли я поручиться, что, окажись на его месте, сам не повел бы себя сходным образом? Могу ли его за это корить? Он всего лишь тень, призрак, бесплотный дух…

Перемежаемый историями, тостами и анекдотами, обед в «Глупой утке» длился около трех часов, прежде чем почтенные члены Хейвудского треста стали расходиться. Доктор Фарлоу покинул общество первым – у него в аптеке готовилась какая-то микстура. Ушел, едва продрав глаза, Лорри О’Тун, чтобы замешивать тесто на завтрашний день. Даже старикашка Маккензи в какой-то момент выскользнул из-за стола – отправился руководить автоматоном, чтобы тот не разнес вдребезги бочки с пивом, разгружая локомобиль. Остался лишь Скар Торвальдсон из «Скобяных товаров и утиля», старый добрый дружище Скар. Хватив один за другим несколько стаканов шерри, он исполнил три куплета из датской песни «Смерть королевы Дагмары», и так задушевно, что под конец расчувствовался даже Доппельгангер, украдкой смахнувший рукавом пиджака призрачную слезу.

От королевы Дагмары они каким-то образом перескочили на турецкие сорта табаку, потом на королевские крейсера, тонкорунные породы овец, свежие сливки, подагру, шерстяные колпаки, эликсиры для ногтей, прялки, бегонии, коврижки и рессорные телеги. Когда находишься в хорошей компании, необязательно искать тему для разговора, она найдет тебя сама…

– Чабб, старина, – в какой-то момент Скар по-приятельски хлопнул Лэйда по плечу, и от этого хлопка человек с конституцией констебля Кроуфорда, пожалуй, переломился бы пополам, – ты совершенно прав. Наша стремительная безоглядная погоня за техническим прогрессом превращает людей в нервических меланхоликов и зачастую сводит с ума. Уверяю тебя, через пять лет, когда мы вступим в новое тысячелетие, улицы Англии будут заполнены безумцами в ночных рубашках! Нет, если кто и в силах сопротивляться массовому помешательству, так это мы, торговцы. Холодный трезвый ум делает нас невосприимчивыми к болезненной рефлексии, которая когда-нибудь погубит Европу, вот увидишь! Впрочем, и среди нашего брата бывают досадные случаи.

– Воистину так, – согласился Доппельгангер. Хоть ему и не досталось хозяйского шерри, он определенно испытывал удовольствие, участвуя в беседе, пусть и опосредованно, через Лэйда, – недаром многоуважаемая Джейн Остин в своих «Доводах рассудка» писала: «Нравы торговцев не ниже, чем у джентльменов, они – опора процветания Англии!»

– Воистину так, – покорно повторил за ним Лэйд. – Недаром многоуважаемая… Постой, о чем это ты?

Скар Торвальдсон никогда не считался болтуном, но выпитый херес размягчил его грубую, состоящую из гранитных валунов душу.

– Два дня назад заявляется ко мне в лавку Энри Уэлч. Он… Да ты его не знаешь, наверное, он продает газеты в южной части Миддлдэка. Ты, конечно, можешь сказать, что продажа газет не делает тебя лавочником, но как по мне, это честное торговое дело, каких поискать! Да, у него нет теплой норы, как у барсуков вроде нас, нет блестящего кассового аппарата и обслуги, но что с того? Каждый день он ходит по улицам, предлагая товар, сбивая башмаки, так что по роду занятий – такой же негоциант, как и мы, согласен?

Лэйд поморщился. Он не намеревался вступать в спор на этот счет.

– Как скажешь. И этот твой приятель…

– Энри Уэлч.

– Да, Энри Уэлч. Что с ним?

Скар Торвальдсон почесал могучей пятерней затылок.

– Вообще-то он славный малый. Вежливый, всегда спокойный, опрятный. В нем ни на грош нет той наглости, которой славятся торговцы газетами, совсем напротив, он сам готов прийти на помощь первому встречному. Проводить заблудившегося ребенка до дома, накинуть тихому пьянчужке пару пенни, чтоб тот пропустил стаканчик вечером, утешить рыдающую девицу… У него честная, отзывчивая, отважная душа. Однажды он вызвал на бой троих голландских моряков только потому, что они имели неосторожность сказать какую-то дерзость о даме. И потом неделю отлеживался, сизый от синяков.

– Манеры джентльмена, – сдержанно согласился Лэйд.

– Людей вроде него часто зовут бессребрениками. Сам вечно в нужде, он по первому слову готов броситься на помощь, не считаясь с препятствиями. Уж сколько раз бедняга оставался голодным только потому, что отдал дневную выручку на нужды того, кто, на его взгляд, нуждался еще больше, чем он. Видел бы ты, в каком состоянии его ботинки!.. Словом, он человек чести, вот что я хочу сказать. И вот два дня назад…

– Да?

– Забегает он ко мне в лавку. Взъерошенный, злой, растрепанный – я, признаться, даже в окно выглянул, не гонится ли за ним, чего доброго, дюжины три голландских моряков или, скажем, голодных зулусов…

– Зулусы обитают в Южной Африке! – поучительно заметил Доппельгангер, но понял, что его реплика будет не к месту, и прикусил язык.

– Врывается, значит, и с порога просит продать ему кислоту. Лучше всего селеновую, но если нет селеновой, сгодится и царская водка[89]! Я у себя химикалий особенных не держу, ты знаешь, тем более селеновой кислоты. Черт знает, что это такое… Но аква регии есть немного в запасе – сводить ржавчину. «Сколько тебе? – спрашиваю. – Унцию? Две?» А он смотрит на меня, и я вижу, что взгляд у него натурально безумный. Затравленный, как у дикого зверя. «Нет, унции здесь не хватит! – бросает он с досадой. – В паре жалких унций ее не растворить! Здесь нужен галлон[90], не меньше!»

– И ты продал?

Торвальдсон фыркнул.

– Кто я, по-твоему, Джон Холл Гладстон[91]? У меня скобяная лавка, а не химическая фабрика! Отпустил ему две унции, он и убежал. Но говорю тебе, вид у него был точно безумный.

Лэйд машинально понизил голос:

– Кто «она»? Кого он хотел растворить?

– Ни малейшего представления, старина. Надеюсь только, это не тело какой-нибудь девушки, которую он убил в беспамятстве, а теперь желает сокрыть от правосудия. Я хотел было рассказать эту историю при всех, но подумал, что при новом полисмене… кхм… Словом, не рассказал, а теперь маюсь совестью. Может, мне следовало предложить бедняге помощь, как ты считаешь?

Лэйд взглянул в сторону Доппельгангера. Кажется, это вышло у него машинально, как у опаздывающего джентльмена, который бросает взгляд на часы. Тот насупился.

– Черт знает что… Продавец газет, кислота… Какой-то вздор. Этот проклятый остров – вотчина Левиафана, но это не значит, что Он стоит за всеми странными происшествиями в городе, иначе на него в конце концов начнут списывать все, включая скисшие сливки! Вполне может статься, этот ваш джентльмен в самом деле искал способ избавиться от тела. Сами знаете, как это бывает. Нашел молодую разбитную девицу в Шипси, пригласил ее домой, там они выпили, потом не поладили из-за цены, она начала кричать и вырываться, он схватился за кочергу…

– Больше за ним никаких странностей не водилось? – уточнил Лэйд.

Торвальдсон поиграл бровями.

– Раз уж ты спросил… По правде сказать, Уэлч в последнее время немного чудит, я уже не первую неделю за ним это замечаю. То ходит будто в воду опущенный, забыв про газеты, то, напротив, стремглав мечется, словно кошка с подпаленным хвостом. Говорят, он вдруг разжился деньгами и даже закатил пару роскошных пирушек для друзей и приятелей, однако затем вдруг утратил вкус к богатству и бродит потерянный, мрачный, как церковный грим[92]. До сих пор ума не приложу, к чему ему кислота? Для чего? И что он с ней будет делать, если все-таки раздобудет?..

Доппельгангер испустил протяжный вздох – вроде того, что доводилось испускать самому Лэйду в разгар обеда, если внезапно требовалось взяться за работу.

– Вы – мудрый охотник, мистер Лайвстоун, – пробормотал он, – и вам не нужен советчик в этом ремесле, верно? Да, это похоже на Его почерк. Вероятно, еще одна Его смертоносная игра или макабрическая забава из числа тех, которыми старое чудовище развлекает себя в те дни, когда не раздирает кого-нибудь на части. Но это вовсе не значит, что вам следует браться за нее. У нас с вами сейчас своя игра, не так ли?

Лэйд не имел возможности заговорить с Доппельгангером при Скаре – чего доброго, бедняга решит, что в Хукахука ширится эпидемия безумства среди лавочников, – но попытался вложить все мысли, которые его обуревали, в один взгляд. И, видно, небезуспешно, потому что Доппельгангер развел руками:

– Как знать, не ловушка ли это? Впрочем, кому я об этом говорю! Может, вы и привыкли делить стол с мелкими лавочниками, считающими каждый шиллинг, но в душе вы – Бангорский Тигр, благородный хищник, что не бежит от Левиафана, напротив, яростно встречает грудью каждый Его удар! Просто я подумал, что вам бы стоило поберечь себя хоть немного и не искать новых битв – по крайней мере, пока я не закончу с шифром и мы не узнаем, что за зловещая кутерьма нам грозит.

«Нам»! «Мы»!..

Лэйд бросил в его сторону еще один взгляд, чувствуя себя аппаратом Попова, ведущим сложную передачу в радиоэфире. Лицо Доппельгангера – его, Лэйда Лайвстоуна, лицо! – скривилось, словно от запаха подпорченных консервов.

– Ну конечно, я знал, что вы так решите. Я ведь тоже Лэйд Лайвстоун, помните об этом? Что ж, не вижу причин, по которым мы не можем помочь этому бедняге. Нас теперь двое, а значит, мы можем взгромоздить на себя двойную работу! Я буду продолжать возиться с шифром, а вы попытаетесь найти этого Уэлча, идет?

Да, подумал Лэйд, идет.

Он отодвинул от себя недопитую рюмку шерри и поднялся на ноги, ощущая легкое покачивание – точно тяжелый корабль отшвартовался от пристани.

– Прости, Скар, – пробормотал он, – мне пора. Не хочу надолго оставлять лавку без присмотра. Диоген сегодня в особенно шальном настроении, не буду рисковать.

Торвальдсон понимающе кивнул.

– Да, за твоим разбойником лучше присматривать получше, иначе пустит по миру. Помню, как изумился, когда он неделю назад заявился ко мне в лавку, да еще с этой запиской… Он ведь все принес тебе в целости? Уже решил, где повесишь?

Лэйд слушал рассеянно, почти не разбирая смысла сказанного, его мысли были заняты совсем другим.

Что ж, быть может, Доппельгангер и прав. В Новом Бангоре теперь два Лэйда Лайвстоуна. И если они станут работать сообща, объединив силы и опыт, старому чудовищу очень скоро придется несладко. И как знать, может, именно Оно сгинет в предсказанной кутерьме!

* * *

На часах было девять вечера. В такое время лавка «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» обыкновенно представляла из себя царство безмятежности и покоя, исторгнув шумных покупателей, запершись на все засовы и наполнившись умиротворяющими ароматами хорошего бифштекса и портера, а иногда – очень изредка! – рыбьей чешуи.

Но в этот раз Лэйд не ощущал умиротворения.

Беспокойство, подумал он. Вот имя тому чудовищу, которое гложет меня последнее время, подтачивая силы. Оно бесплотно, как Доппельгангер, но совсем не так безобидно, по крайней мере его когти причиняют ощутимые муки. И нет ни серебряного кинжала, чтобы пронзить его, ни действенного амулета…

– Как там? – вяло спросил он двойника, сидящего за столом.

Тот безостановочно что-то считал, ожесточенно шевеля губами, порой напоминая индийского йога, целиком и полностью ушедшего в себя.

– Использовал шесть новых алгоритмов, – сообщил он. – Безрезультатно.

– Ика параи! – Лэйд раздраженно саданул кулаком по столу. – Как получилось, что ты сходу прочел едва ли не половину шифра, а теперь не в силах выжать то, что осталось?

Доппельгангер устало потер призрачные виски призрачными же пальцами, на минуту оторвавшись от вычислений.

– Это шифр, созданный самим дьяволом, приятель. Воистину, только Левиафану под силу создать нечто подобное… Эта штука напоминает ловушки для раков вроде тех, что используют дикари. Обманчиво простая структура, но стоит углубиться в нее, как оказываешься в переплетении из шипов, тупиков и ложных направлений. Он устроен так, что с какой стороны я бы ни подступился к нему, он усложняется в арифметической прогрессии. Это сложно объяснить, но… За последние три дня я использовал по меньшей мере четырнадцать вариантов решения, в том числе одно очень оригинальное, составленное на основе алгоритмов Абу Бакра Ахмеда ибн Али Ибн Вахшия ан-Набати. Тщетно. Проклятый шифр сопротивляется осаде, как Троя.

Три дня, тоскливо подумал Лэйд. С того обеда в «Глупой утке» миновало три исполненных тропического зноя долгих дня, а мы все еще стоим в самом начале пути, как в анекдоте про джентльмена, которого приятели послали в лавку за табаком. Это невыносимо.

– Надо думать, Троя бы пала куда раньше, если бы мистер Менелай и прочие джентльмены занялись своим делом вместо того, чтобы десять лет подряд устраивать под ее стенами возлияния и пикники, точно компания подгулявших студентов! – съязвил Лэйд.

Весьма непросто пронять остротой собственного двойника. Доппельгангер послал ему усмешку – ту самую, которую Лэйд приберегал для общения с не в меру наглыми поставщиками и излишне привередливыми покупателями.

– Я ничуть не против, если вы позубоскалите надо мной, хвастаясь собственными победами. Если, конечно, сумеете их сыскать.

Лэйд по-собачьи клацнул зубами. Крыть было нечем. Хвастать тоже.

Отыскать следы мистера Уэлча, продавца газет с южной окраины Миддлдэка, оказалось не проще, чем прорубить просеку в злополучном шифре. И чем больше Лэйд старался, тем сильнее было ощущение, что он впустую машет топором. Скар Торвальдсон был с ним знаком, однако не знал его домашнего адреса. И хоть лицо мистера Уэлча порядком примелькалось в той части города, ни один житель Нового Бангора не мог назвать его местонахождения – пропал, как сквозь землю провалился…

– Если вам станет от этого легче, кое-какая подвижка все же есть, – внезапно сообщил Доппельгангер, отрываясь от работы.

– Какая же?

– Думаю, мне удалось выяснить, каким образом я здесь оказался.

– О!

– Я попытался припомнить первые мгновения своего существования, если так можно выразиться.

– Ты появился в этом самом кабинете, словно подгулявший призрак отца Гамлета, когда я говорил со шпиком.

– Совершенно верно. Но у меня сохранилось краткое воспоминание, предшествующее этому событию. Это было… – Двойник наморщил призрачный, белый, как молоко, лоб. – Я словно был заперт в небольшом и тесном пространстве. В чем-то вроде ящика или, если позволите заметить, гроба. Там было ужасно некомфортно, душно, затхло… Потом что-то произошло – и я ощутил высвобождение. Что-то выпустило меня на волю.

Тесное помещение… Ящик…

Взгляд Лэйда скользнул по кабинету, легко лавируя между многочисленным хламом и вещами, которые выглядели куда более безобидно, чем были на самом деле. Пока не остановился на небольшой прямоугольной шкатулке с покатой крышкой и аккуратными латунными уголками, украшенной неприхотливым орнаментом. Она стояла на подоконнике, не занятая ни шафраном, ни мускатным орехом, – за последние дни он как-то позабыл о ней.

– Черт! – вырвалось у него.

Доппельгангер показал ему большой палец.

– Бинго! Быстро смекнули.

Лэйд ощутил, как спирает дыхание от гнева, – в грудь словно сыпанули горсть раскаленных угольев из камина.

– Так этот сукин сын, этот самозваный маг, этот самодовольный ублюдок, это ничтожество, этот…

– Да. – Двойник удовлетворенно кивнул. – Вы – мудрый человек, мистер Лайвстоун, вы с самого начала были правы. Папаша Вудман не отказался от своей мести Бангорскому Тигру, напротив, хорошо подготовился. Под прикрытием мирных переговоров он сунул вам безделушку, которую самолично начинил дьявольским порохом.

– Это он создал тебя?

– Полагаю, что да. – Доппельгангер машинально протянул руку к лежащему на столе яблоку и вздохнул, когда призрачные пальцы прошли сквозь него. – Впрочем, «создал» – определенно слишком сильное слово. Думаю, он использовал для этого какие-то оккультные ритуалы и формулы, хранящиеся в недрах Ордена Золотой зари. Ничего удивительного, учитывая, сколько Его сокровищниц с тайными знаниями разграбили эти безумные лунатики…

Вудман. Лэйд ощутил, как наливаются холодной тяжестью кулаки. Ему как никогда захотелось схватить старого мерзавца за его роскошную двойную бороду и всласть повозить лицом по полу…

– Чего он добивался?

– Ну, едва ли он хотел обеспечить вас компаньоном и верным помощником. – Доппельгангер мрачно хохотнул. – По всей видимости, я – какая-то разновидность злого духа. Вырвавшись из шкатулки на свободу, я должен был сделаться вашим мучителем, персональным кошмаром. Злым нематериальным двойником, который отравляет жизнь на каждом шагу. Поначалу можно было бы ограничиться жуткими звуками вроде скрежета и голодного воя. Потом я бы мог подкрадываться в темноте, чтобы напугать до смерти, корчить рожи, нашептывать потаенные страхи… Даже у неробкого человека в какой-то момент не выдержало бы сердце.

Он прав, подумал Лэйд. Озлобленный двойник может причинить уйму хлопот человеку, который не знаком с Его фокусами.

– Но ты, кажется, не намереваешься делать ничего подобного?

Доппельгангер улыбнулся.

– Здесь-то ваш Освобожденный Адепт и просчитался. С моей помощью он намеревался создать злое отражение Лэйда Лайвстоуна, наделенное всеми его пороками, но не учел одной маленькой детали. Того, что вместе с вашим обликом я перейму также ваши ум и благородство. А переняв их, я уже не смог оставаться мелким мстительным духом, переродившись в нечто большее. Тень тигра останется тигром, но никогда не сделается крысой.

– Несчастный тупица Вудман! – бросил Лэйд в сердцах. – Даже здесь он прогадал. Думая навредить, он обеспечил меня помощником. Черт, по правде сказать, мне давно не доставало хорошего подручного в лавке!

Он не покривил душой. За последние три дня трудолюбивый Доппельгангер в самом деле успел сделаться полезным подручным, проявив себя с самой лучшей стороны, – несмотря на то, что по своей натуре был бесплотен и не способен удержать в руке даже почтовую марку. Невидимый для покупателей и Сэнди, он перемещался по лавке, точно сгусток дыма, не встречая никакого сопротивления, готовый мгновенно прийти на помощь. Напомнить Лэйду позицию прейскуранта, пересчитать оставшиеся в сундуках консервы, шепнуть на ухо вылетевшее из головы имя покупателя, продиктовать деловое письмо поставщикам, отсчитать сдачу, придумать изысканный комплимент, указать на подозрительный пункт в договоре…

Он хорош, вынужден был признать Лэйд. Будь он из плоти и крови, наверняка бы сделался лучшим бакалейщиком в Хукахука, живо переманив всех его покупателей. К счастью, он был лишен такой возможности в силу своей природы. Невидимая веревка, связывавшая их, имела в длину двадцать пять футов и три дюйма[93] – они высчитали это в первый же вечер со всей скрупулезностью, – стоило Лэйду выйти из лавки по каким-то делам, как Доппельгангера вытягивало следом, хотел он того или нет. Оригинал и слепок – они были связаны между собой, но эта связь почти не тяготила Лэйда. Он быстро понял, как полезен может быть личный помощник.

Впрочем, нет. Помощник – это человек, который может перенести мешки с мукой, рассчитать маржу за месяц или настроить барахлящие весы. Доппельгангер принял на себя куда как более важную часть работы. Не просто помощник – личный секретарь, ассистент, сподвижник.

Доверенное лицо.

Лэйд мысленно и не без удовольствия повторил это выражение.

У него прежде никогда не было доверенных лиц. Он не доверял людям – болванчикам Левиафана, от которых можно ожидать невесть что. Он не доверял собратьям-охотникам – иногда казалось, что каждый из них обладает собственной формой сумасшествия. Он не доверял даже себе – этот остров без труда сооружал вещи, способные обмануть не только самые чуткие приборы, но и человеческий глаз. Он не доверял никому и ничему – запретил себе это.

Доверенное лицо?.. Черт, звучало немного напыщенно, даже помпезно, кроме того, отдавало канцеляритом, но по сути – совершенно верное определение. Он сам не заметил, как Доппельгангер стал его доверенным лицом.

Двойник оказался не только незаменимым помощником и толковым дешифровщиком, но и отличным собеседником – чутким, внимательным, сведущим во всех вопросах и при том ненавязчивым. Закончив обслуживать покупателей и выпроводив Сэнди из лавки, Лэйд наливал себе стакан вина и устраивался в кресле, а Доппельгангер – напротив него. Это была простая и приятная беседа, не похожая на праздные посиделки в «Глупой утке», не оставляющие после себя ничего, кроме изжоги. Они вспоминали истории, известные только им двоим, смакуя детали и заново переживая волнующие моменты, – два почтенных джентльмена, которым не было нужды перебивать друг друга.

Первая в жизни Лэйда Лайвстоуна охота на демонический поезд – и удивительное открытие, которое пришло за ним… Знакомство с Паточной Леди и ее причудливой свитой… Жуткие визиты полковника Уизерса-Уинтерблоссома, от которых он тщетно пытался уклониться и которые подарили ему первые седые волосы… Стоило Лэйду упомянуть какой-нибудь забавный случай, как Доппельгангер мгновенно припоминал забавные подробности, которые стерлись из его собственной памяти, или комментировал его в своей обычной манере, сдержанной и уважительной. Можно ли желать лучшего собеседника?

– Есть успехи с шифром?

– Весьма незначительные, – отозвался Доппельгангер. – Кто бы его ни составлял, он отличался воображением изувера. Стоит мне увериться в том, что я отыскал тропу-алгоритм, ведущую в его недра, как все мои труды рассыпаются прахом.

Лэйд рассеянно подошел к письменному столу и положил руку на «Большую поваренную книгу Хиггса». На протяжении многих лет она не раз утешала его в самых сложных жизненных ситуациях, но сейчас была бессильна даже она.

– «Если вы настолько уверились в собственных силах, что подступились к приготовлению галантина, убедитесь, что запаслись именно испанскими оливками, а не греческими, – многие джентльмены совершают эту ошибку. Кроме того, заклинаю, не доверяйте своему чувству времени, даже если привыкли безоглядно полагаться на него!..» – прочел он с кривой усмешкой. – Ну, у тебя, по крайней мере, есть хоть какие-то успехи. Самое большее, что удавалось выжать мне, – слово из двадцати семи букв, по звучанию напоминающее блюющую собаку. Давай-ка я налью еще вина, мы вместе сядем и хорошенько разберемся. Каков бы ни был код, два таких мудреца, как мы с тобой, способны с ним справиться, а?

Доппельгангер покачал головой.

– Боюсь, с этим придется повременить.

– Отчего это?

Двойник указал пальцем в сторону окна, и Лэйд машинально отметил, что он выглядит куда лучше, чем прежде. Плоть оставалась призрачной, но уже не выглядела зыбким дымком, который в силах развеять обычный сквозняк.

– Джентльмен на пороге.

Лэйд покосился в сторону окна и скривился.

– Это не джентльмен. Это какой-то грязный бродяга. Верно, забрел из Клифа. Я дам ему вчерашний пудинг и отправлю восвояси, только и всего.

– И сильно продешевите, старина. Вам пришлось заплатить куда больше, чтобы найти его.

– Ты хочешь сказать…

– Да. Я думаю, это мистер Уэлч собственной персоной.

* * *

Мистер Уэлч выглядел скверно – так, словно пересек Тихий океан на плоту, отбиваясь от акул, а потом еще три дня брел по пустыне без глотка воды. Он был настолько бледен и немощен, что лишь немногим отличался от Доппельгангера, но призраком все-таки не был – это сделалось очевидным после того, как он отворил дверь лавки и услужливый колокольчик над дверью издал короткий звон.

Это был немолодой джентльмен в облачении, которое, следуя негласным правилам Миддлдэка, еще рано было называть лохмотьями, но которое уже безнадежно вышло из той поры, когда его можно было бы именовать костюмом. Скорее оно подошло бы бродячему китобою или князю Тринидада Джеймсу Первому. Впрочем, от Лэйда не укрылось то, что это одеяние сидит на госте весьма ладно и по фигуре, – верный признак того, что было сшито или подогнано хорошим портным. Вероятно, оно помнило и более хорошие времена…

– Кто из вас Лайвстоун? – неприязненным тоном вопросил гость, глядя исподлобья.

– Простите?

– Я… Дьявол, – он потер глаза грязной рукой, – должно быть, у меня что-то со зрением. На миг мне показалось, что в кабинете двое.

– Здесь только я. – Лэйд украдкой подмигнул Доппельгангеру. – Что до меня, я определенно мистер Лайвстоун. А вы?

– Уэлч. Энри Уэлч. Это вы натравили на меня того маленького черного дьявола?

– Вы про Тама? На редкость исполнительный молодой человек, не так ли? Это наш новый начальник курьерской службы при «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа». Я думаю, у него большое будущее на этом поприще.

– Только в том случае, если он не угодит на виселицу, – мрачно обронил Уэлч. – Этот тип прицепился ко мне со своим письмом и шел следом восемь кварталов, не слушая никаких возражений. Я отказывался под всеми мыслимыми предлогами, но он не отставал. Я попытался скрыться бегством, но он догнал меня. Я пообещал проломить ему голову камнем, если он не отвяжется, но, кажется, это тоже не произвело на него особенного впечатления. Кончилось тем, что он всучил мне вашу чертову бумажку.

– И судя по тому, что вы здесь, – нашли ее достаточно интересной, а?

Уэлч устало взъерошил волосы. Он выглядел человеком на последней грани истощения – сам царь Соломон, распахнув сокровищницы, едва ли смог бы вызвать его интерес.

– Ровно ничего в ней не понял. Кто вы такой и что вам от меня надо?

Доппельгангер встал со своего места, подошел к гостю и несколько раз обошел его, пристально разглядывая в упор.

– У вас острый глаз, как у тигра, старина! – возвестил он. – Костюм покрыт таким слоем грязи, что безусловно представляет собой интерес для археологии, однако сшит на заказ и не больше года назад. Под ногтями грязь, однако сами пальцы в отличном состоянии, ни мозолей, ни увечий. Степень истощения я бы оценил как умеренную. Этот человек, по всей видимости, пребывает в крайне плачевном состоянии, но я поставил бы шиллинг на то, что еще месяц назад он вел совсем другую жизнь.

Лэйд кивнул. Он сам пришел к такому же выводу.

– Меня зовут Лэйд Лайвстоун. Я помогаю людям решать их проблемы.

– Не думаю, что мои проблемы можно решить при помощи фунта чая.

– Я держу бакалейную лавку, но проблемы, которые я помогаю решать, совсем другого рода. – Лэйд поднялся из-за стола, чтобы выглядеть внушительнее. – Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Я говорю о проблемах, с которыми вы не отправитесь в полицию и которые не изложите приятелю за рюмкой бренди. О вещах, которые не подвластны законам логики и против которых бессилен опыт. Все предметы в вашем доме перестали отбрасывать тень? Из стенного шкафа доносится странное хлюпанье? Ваш пес внезапно заговорил на латыни? Супруга начала тайком жевать гвозди? Ваш дом усеян мертвыми птицами?

Уэлч некоторое время мрачно разглядывал его исподлобья.

– Кто вы такой?

– Я – человек, которому известны тайные тропы города и их обитатели, что до моей профессии, едва ли ее можно обозначить хоть одним привычным вам словом. Я законник – я трактую безумные законы Левиафана и Его присных. Я охотник – я выслеживаю существ, которые сотворены Его безумными замыслами. Я дипломат – я пытаюсь найти общий язык с теми, кто по своей природе не способен говорить. А еще я – посыльный, нотариус, стряпчий, адвокат, купец, поручитель, соглядатай, секретарь, шпион… Вам самому предстоит решить, в каком обличье я вам нужен, мистер Уэлч, но мне отчего-то кажется, что помощь вам в любом случае не помешает.

Энри Уэлч хмыкнул и будто бы немного обмяк – плечи опустились, фигура смягчилась, потеряв часть острых контуров.

– Вы один из тех безумцев, которые занимаются несуществующими науками?

– Гораздо хуже. Я сам придумываю эти науки. Садитесь.

Поколебавшись, Уэлч сел в кресло для гостей. Он в самом деле был изможден – только сейчас Лэйд заметил, как дрожат его пальцы, как дергаются обескровленные губы. Изможден, словно последние две недели брел по темному лесу, не обращая внимания на колючие ветви.

Лэйд достал из шкафа увесистую бутыль темного стекла и плеснул в стакан на добрых три пальца.

– Пейте.

Уэлч залпом проглотил жидкость, после чего поперхнулся и некоторое время лишь по-рыбьи разевал рот, пытаясь восстановить дыхание.

– Святой Иосиф! Что это за дрянь?

– Ямайский ром. Я использую его, чтобы стирать застарелый лак и краску с мебели, но он также полезен, когда требуется вернуть ясность рассудку. По ощущениям – словно выстрел из мушкета в голову, а? Ну, начинайте. Выкладывайте вашу историю.

Доппельгангер уселся на кушетку, тоже готовый слушать, нетерпеливо потирая призрачные ладони.

Уэлч устало усмехнулся.

– Вы мне не поверите.

Лэйд послал ему усмешку в ответ:

– Считайте, что я от природы очень доверчивый человек.

– Наверное, будет проще, если я покажу. – Уэлч оглянулся, разглядывая обстановку кабинета. – Раз уж я в лавке, продайте мне что-нибудь. Например… эту книгу.

– Не продается, – отрезал Лэйд, – это «Большая поваренная книга Хиггса», моя святыня. Скорее Тихий океан высохнет, чем…

– Без разницы. Продайте мне этот стакан. Какая ему цена?

Лэйд пожал плечами.

– Я не торгую посудой… Допустим, три пенса.

– Идет, – легко согласился Уэлч, – держите соверен.

Он вытащил из жилетного кармана монету и шлепнул ее на стол. Монета была не поддельная, полновесного золота, это Лэйд мгновенно определил по одному звуку, даже не прикоснувшись к ней пальцем. Когда через твои руки проходят сотни монет в день, невольно станешь чувствовать себя по меньшей мере Джоном Йонгом Аккерманом[94]…

Это несомненно была монета, выпущенная королевским казначейством, имеющая законное хождение и годная для использования в метрополии, равно как и на территории всех заморских колоний, однако… В свете газового рожка Лэйд разглядел на ее аверсе непривычный профиль. Не пухлый профиль Вильгельма Четвертого, похожего на пожилого молочника, но и не резкий профиль Георга Четвертого, знакомый ему до последней завитушки волос. Джентльмен, изображенный на ней, был обладателем носа с небольшой патрицианской горбинкой, а также оливкового венка на голове и имел немного надменный вид – как у швейцара недорогой пригородной гостиницы, или кебмена из Олд-Донована. Впрочем, старательно выбитая надпись не допускала путаницы: «REXFD GEORGIUS III D.G. BRITANNIAR, 1817».

Соверен Георга Третьего, машинально отметил Лэйд, борясь с желанием взять увесистый золотой кругляк и прокатить на ладони. Не самая частая монета, которая может заглянуть к тебе в гости, а пожалуй что и редкая. Вот только при виде этой гостьи он не ощутил особой радости. Возможно, слишком отчетливо вспомнил ее подружку, которую он видел в… В гостиной мистера Герни.

Лэйду не требовалось обращаться к памяти Доппельгангера, он и без того хорошо помнил все детали того жуткого вечера. Даже слишком хорошо. Та монета не была сотворена Левиафаном, ее изготовил человек, охочий до розыгрышей, однако она была деятельной участницей в высшей степени неприятной истории, стоившей жизни по меньшей мере шести особам.

И вот – снова.

Что это? Случайное совпадение из числа тех, что иногда бомбардируют Новый Бангор? Или мимолетный привет от Левиафана, что-то сродни подмигиванию?

Лэйду не хотелось прикасаться к монете, однако он вынужден был взять ее в руки и даже изобразить одобрительный кивок:

– Ого. Соверен Георга Третьего, если не ошибаюсь. Между прочим, редкая вещица в наше время. Говорят, королевский монетный двор выпустил эту монету совсем небольшой партией – после наполеоновских войн золото было редкостью. Я думал, его собратья уже вышли из обращения.

– Редкая, – подтвердил Уэлч с каким-то непонятным выражением, – не стесняйтесь, рассмотрите получше.

Лэйд еще несколько раз перевернул ее, пристально разглядывая.

Не та же самая, с облегчением понял он. Здесь не было тех жутковатых деталей, что имелись на монете покойного мистера Герни, – ни трехногого коня, ни безголового всадника. Однако… В своем роде она тоже была несовершенна. Гравер поработал на славу – лошадиный хвост, плюмаж всадника, даже чешуйки на шкуре дракона были прорисованы с удивительной тщательностью, тем досаднее был заметный брак, который сразу цеплял взгляд, – глубокая царапина, рассекающая всадника с лошадью практически пополам.

– С меня, стало быть, девятнадцать шиллингов и девять пенсов, – машинально пробормотал он, – или вы предпочитаете кроны?

– Нет нужды. Сдачи не надо.

Доппельгангер хмыкнул.

– Ну вот, теперь в самом деле видно, что Левиафан повредил его рассудок. Скорее, приятель, пока он не очнулся, несите ему все стаканы и чашки, что найдете. Сейчас мы устроим самую выгодную сделку в истории этой лавки!

Лэйд не обратил на него внимания.

– Этот соверен… – убедившись, что монета вполне безопасна, он не без удовольствия повертел ее в пальцах, – он равен двумстам сорока пенсам. И вы так запросто отдаете его мне?

– Совершенно верно, – во взгляде Уэлча промелькнуло нечто холодное, куда больше похожее на тяжелый свинец, чем на благородное золото, – отказываюсь от этой монеты, передаю ее вам в рамках заключенной между нами сделки и не претендую ни на малейшую ее часть. Будьте добры, возьмите ее. Нет, не бросайте в ящик к прочим. Лучше всего сожмите в кулаке. Да, вот так. Уверены, что не выроните? Хорошо. А теперь смотрите.

Под взглядом Лэйда Уэлч вздохнул, с видимым напряжением запустил руку в жилетный карман и вытащил еще одну монету. Лэйд наблюдал за ней, сжимая первую в руке – так сильно, как мальчишка сжимает свой первый заработанный шиллинг.

– Прошу.

Уэлч положил монету на стол с таким загадочным и мрачным видом, словно только что разыграл какой-то в высшей степени таинственный и зловещий фокус.

– Ого, еще один соверен, и той же эпохи? Вы, никак, нашли клад?

– И был бы счастлив от него избавиться, – процедил Уэлч с недоброй усмешкой на губах. – Да вы переверните ее. Смелее.

Лэйд перевернул соверен свободной рукой и хмыкнул. Монета имела тот же дефект, что и первая, – глубокую царапину, пересекающую святого Георгия и коня. Неприятный знак, подумал Лэйд, машинально потирая царапину ногтем. Словно дракон, уже пронзенный копьем, из последних сил полоснул по противнику и рассек его надвое…

– Такая же царапина. Быть может, брак на монетном дворе, – пробормотал он, – это увеличивает ценность монеты в глазах коллекционеров, однако я все еще не вижу, каким образом…

– Та первая монета, она все еще у вас в руке?

– Да.

– Уверены в этом?

Лэйд усмехнулся. Он отчетливо ощущал ребристый гурт, впивающийся ему в ладонь.

– Как и в том, что меня зовут Лэйд Лайвстоун.

– Тогда достаньте ее.

Лэйд покорно разжал кулак – и услышал, как где-то рядом чертыхнулся Доппельгангер.

Ладонь была пуста.

* * *

– Я никогда не воображал себя негоциантом. – Уэлч с благодарностью принял чашку горячего кофе, щедро сдобренного ликером, и сделал шумный глоток. – Я торгую газетами, а это не то же самое, что торговать акциями серебряных рудников, или роскошной мебелью, или теми хорошенькими мраморными статуэтками, что нынче стоят у всех в гостиных. Если мне удавалось сбыть за неделю двести экземпляров «Луженой глотки», я праздновал победу – это сулило мне фунт стерлингов. Если нет… Что ж, я затягивал потуже ремень, утешаясь всеми теми дрянными поговорками, которыми испокон веков успокаивают себя люди, вынужденные зарабатывать на улице. Думаете, фунт стерлингов – это большие деньги? Как бы не так! Шесть шиллингов в неделю я плачу квартирной хозяйке, у которой снимаю комнату – койка, печка, два небольших шкафа и стол. Еще восемь уходит на провиант, а ведь питаюсь я отнюдь не в «Эгерии»! Мелкие расходы – пуговицы, кофе, газеты – съедают еще шиллинг. Настоящая катастрофа, если приходится тратиться на ботинки. Хорошие ботинки нынче стоят десять шиллингов – для моего бюджета это пропасть размером с собор Святого Павла! А вы только представьте, сколько пар я снашиваю в год, целыми днями торгуя газетами в Шипси, Миддлдэке и Клифе! Черт, за один только день я мог отшагать сорок миль!

Лэйд пристально разглядывал соверен, лежащий перед ним на столе. Монета как монета – он повидал тысячи таких. И все же…

Я ощутил нечто странное, когда взял ее в руку, подумал он. Не то приятное удовлетворение, которое рождает благородный металл, скорее тяжелое чувство, рождающее в душе беспокойство. Забавно. В детстве я слышал про волшебный шестипенсовик, который всегда возвращается к тебе в карман, даже составлял упоительные списки того, что куплю в первую очередь, если раздобуду его, но никогда бы не подумал, что в один прекрасный день он будет лежать передо мной на столе. И не жалкие шесть пенсов, а полновесный королевский соверен!

– Хорошая вещица, – делано небрежным тоном заметил Доппельгангер, прогуливающийся вокруг стола, – имея такую монету, можно за вечер сделаться богачом, а за неделю… Черт! Счастливчик!

Этот человек не похож на счастливчика, подумал Лэйд, наблюдая за тем, как Уэлч жадно пьет кофе. Я видел голодных бродяг, которые выглядели благополучнее него. Что ж, если эта монета – дар Левиафана, нет ничего удивительного, что взамен за свою милость Он вырвал у него что-то куда более драгоценное. Что-то, чему он не знал истинной цены, пока не потерял. Как злосчастная мисс Фуллертон, которая лишилась всего, даже собственной смерти…

– Куда вы тратили еще пять шиллингов?

– Простите?

– Восемь шиллингов на комнату, шесть на еду, один – на мелкие расходы. Остается пять. Играли в карты? Может, спускали на рыбу? Одна маленькая шпротина вечером после изматывающего дня, а? Плавничок карася под язык? Не беспокойтесь, я не из Канцелярии и не имею цели следить за вашим моральным обликом. Мне нужны детали.

Уэлч вымученно улыбнулся.

– Рыба… Как бы не так! Дело в том, что у меня много родни. Сестры, братья, племянники и племянницы, все прочие… Прийти в гости и не подарить мальчишке перочинного ножа, а девчонке – новую куклу? Не подкинуть деньжат кузену, которому не хватает денег вырвать зуб? Не разориться на праздничную открытку и понюшку табака для любимой тетки? Я никогда не сорил деньгами, но, сказать по правде, частенько был на мели. А тут еще и приятели… Сейчас уже странно вспомнить, но я был компанейским человеком. – Уэлч вперил ненавидящий взгляд в золотой кругляк, лежащий перед ним. – Когда продаешь газеты, невольно обрастаешь приятелями. Словцо здесь, словцо там… Их я частенько выручал деньгами – в большинстве своем они тоже пребывали в нужде и зарабатывали чем придется. Кто проиграется на скачках, кто заболеет…

Лэйд кашлянул.

– Как говорит мистер Хиггс, самый обычный картофельный пирог, если разделить его на сорок частей, покажется в тысячу раз вкуснее самого изысканного кремового торта, который тебе придется есть в одиночестве. Вы – счастливый человек, мистер Уэлч.

Лицо гостя исказилось.

– Я был счастливым человеком, мистер Лайвстоун! – произнес он с горечью. – Пока не получил этот чертов дар.

– Расскажите о нем поподробнее.

– Да нечего рассказывать! Я знаю, некоторые кроссарианцы болтают всякое о великих дарах, которые ничего не стоит получить, если умилостивить Девятерых, но клянусь, я ничем таким не помышлял! Я торговец газетами, а не какой-нибудь жрец. Однажды… Это было тридцать пять дней назад. Стояла отвратительная погода, я промок до нитки, газеты отсырели, я продал за день всего две дюжины штук. Словно нарочно, ботинки, которые я купил в прошлом месяце, начали расползаться, и я с ужасом подсчитывал, во что мне обойдется их подлатать, – ни о каких новых не было и речи! Стакан пресного чаю без сахара, кусок хлеба… Кажется, никогда в жизни мне не хотелось так есть! Клянусь, мой желудок скрежетал, как прохудившаяся фаянсовая труба, а по всему телу проходила голодная дрожь. Наверное, в какой-то миг я в самом деле отчаялся. И пожелал… Нет, сказал… В общем, я брякнул что-то этакое, в укор мирозданию, даже не помню что. И, помню, засыпая, еще услышал странный звук.

– Какой?

– Что-то вроде… плеска. Знаете, такое бывает, если большая рыбина ударит хвостом по воде на мелководье?

– Угу, – пробормотал Лэйд, – продолжайте.

– Утром я его и нашел, – Уэлч с ненавистью взглянул на соверен, – он лежал в подворотне, немного присыпанный землей, точно маленькое солнышко в пыли. Я едва было не прошел мимо, подумал, что это пивная пробка. А потом… Вряд ли вы знаете, что ощущает голодный человек, нашедший золотую монету. Я ликовал. Я пел. Я норовил станцевать прямо на улице. Не слушая доводов рассудка, я зашел в первую попавшуюся тратторию и накупил почти на все деньги всякой снеди. Ух и пировал же я! Мистер Лукулл на моем фоне выглядел бы постником, грызущим сухарь. Виндзорский суп из телячьих ножек, заячьи фрикадельки под соусом, камберлендские сосиски, огромные, как медные геликоны, и еще те роскошные штучки с шоколадом и взбитыми сливками… На обратном пути, отдуваясь и коря себя за это кулинарное безумие, я остановился перед витриной обувного магазина и жестоко выбранил себя за то, что не истратил деньги на ботинки. Вообразите себе мое изумление, когда… Впрочем, вы уже видели своими глазами этот фокус не так давно.

– Видел, – подтвердил Лэйд, – весьма эффектно.

– Следующие два дня прошли словно в забытьи. Я сорил деньгами от Клифа до Редруфа. Купил новые башмаки – а потом еще шесть пар про запас. Купил роскошный чесучовый пиджак. Мебель, которую мне нипочем было не уместить в моей каморке, какого-то породистого пса, которого продавали в трактире, пару лошадей, десяток акций… Я сделался одержим. Я сделался болен. Я не знал, сколько времени продлится это чудесное волшебство, позволявшее мне раз за разом шлепать о прилавок золотым совереном, так что я тратил средства с размахом самых отчаянных библейских транжир. Монета работала безукоризненно. Стоило мне ею расплатиться, выждать пять секунд и опустить руку в карман, как она непременно оказывалась там.

– Странно, что вы не оказались в застенках Канцелярии, с такими-то кутежами, – пробормотал Лэйд. – Кто-нибудь, обнаружив растаявшую меж пальцев монету, запросто мог кликнуть полицию, и уж тогда…

Уэлч покачал головой.

– Вы обнаружили пропажу только потому, что я нарочно заставил вас сосредоточиться на монете и сжать ее в кулаке. Все прочие ничего не замечали, включая прожженных лавочников. Им казалось, они просто положили монету – на полку, на прилавок, в сейф… Поверьте мне, уж я знаю наверняка. За ту неделю я, должно быть, истратил больше, чем какой-нибудь сказочно богатый индийский раджа за всю жизнь! И, конечно, я не забыл про свою братию – приятелей, родственников, соседей. Утолив голод, терзавший меня самого, я пролил на них золотой дождь, состоящий из перочинных ножей, кукол, новеньких ваз, жилетных часов, роскошных зонтиков, самого дорогого табака и деликатесов, которые им прежде и не снились. Хорошая была пора, – лицо Уэлча осунулось, сделавшись похожим на съежившуюся тряпицу вроде той, которой Лэйд вытирал прилавок, – веселая…

– Но через какое-то время вы, кажется, решили завязать с мотовством? – уточнил Лэйд.

– Через неделю. К тому моменту я уже убедился в том, что поначалу казалось мне проявлением собственной мнительности. Нет, через неделю у меня уже не осталось сомнений – это дьявольская монета. Проклятая. Все, что я приобретал с ее помощью, приносило несчастья. Тот самый пир, который я закатил в первый же день, стоил мне двух дней со спущенными штанами и желудочной рези – я получил чудовищное пищевое отравление. Вот тебе и шоколад со взбитыми сливками… Превосходные подбитые башмаки из телячьей кожи, которые я купил, верно служили мне лишь один день – поскользнувшись на ровном месте, я вывихнул себе ногу и лишь по счастливому стечению обстоятельств не размозжил головы. Купленная собака была бешеной и покусала троих, прежде чем ее пристрелили. Акции оказались крадеными – еще неделю полиция трепала меня из-за них так, что я уже мысленно видел себя в кандалах на каторге. Дальше больше. Неудачи и горести полились на меня ливнем, который бывает только в те дни, когда газеты обещают безоблачное небо. Роскошный чесучовый пиджак обеспечил меня какой-то уникальной формой аллергии – я чесался как дворняга и весь покрылся красными пятнами. Купленная мебель кишела клопами, мне пришлось от нее избавиться в самом скором времени.

– Вот уж незадача, – пробормотал Лэйд, сочувственно кивая, – вам не позавидуешь. А что ваши близкие?

Уэлч стиснул кофейную чашку двумя руками.

– Не упоминайте их. С того страшного дня, когда нашел эту монету, я сделался для них чудовищем. Я насылал на них неприятности и проклятья так неистово, как ветхозаветный Бог – козни на злосчастных египтян. Все мои дары были отравлены. Перочинные ножи впивались в детские пальцы, отсекая их. Куклы разбивались на острые осколки, увеча несчастных. Жилетные часы душили владельцев цепочкой, зонты ломали руки, невиданные деликатесы сводили в могилу, точно концентрированный крысиный яд… Одному бедолаге, потерявшему лошадь, я подарил новенький локомобиль. Спустя два дня, в Майринке, он попал в небольшую аварию и сварился заживо в крутом кипятке, когда лопнул бак.

– Ужасно!

– Меня начали сторониться. Меня начали бояться. Люди, охотно зазывавшие меня в гости в ту пору, когда я был без гроша в кармане и в дырявых башмаках, захлопывали перед моим лицом двери. Родной Миддлдэк, который прежде был радушен и приветлив, встречал теперь точно прокаженного. Я сеял вокруг несчастья, болезни и смерть. Мои дьявольские подарки разрушали семьи, лишали рассудка, растлевали, калечили, умерщвляли… Имея бесконечное богатство в кармане, я ощущал себя несчастнее, чем самый последний нищий.

– И вы решили избавиться от монеты.

– С тем же успехом я мог бы попытаться избавиться от собственной головы! – Уэлч мрачно усмехнулся. – Разумеется, нечего было и думать оставить монету в магазине, она возвращалась ко мне, точно натасканный сеттер. Если я держал руку в кармане, чтобы она не могла там появиться, она возникала в другом месте – в ботинке, скажем. Мне пришлось провести уйму экспериментов, и все они показали тщетность таких намерений. Она возвращалась.

– Вы могли бы… – Лэйд поймал взгляд Уэлча и осекся. – Простите.

Энри Уэлч на удивление широко усмехнулся.

– Мог бы расплатиться ею, стоя нагишом? Не смущайтесь, мистер Лайвстоун, едва ли ваше ремесло, сути которого я так и не понял, располагает к смущению. А уж меня после этой дьявольской карусели едва что-то способно смутить. Я пробовал, будьте уверены. И поклялся не пробовать впредь. Поверьте, вы бы не хотели узнать, в каком месте моего тела оказался этот проклятый соверен!

Доппельгангер поперхнулся, Лэйд и сам ощутил сухость в горле.

– Пожалуй, что да, – пробормотал он, – пожалуй, не хотел бы. Итак, какие еще способы вы пробовали?

– Все, – сухо ответил Уэлч. – За минувший месяц я опробовал все способы избавиться от нее, которые только может создать человеческий разум. Я терял ее на улице – по многу раз, в самых разных местах. Я швырял ее в море – так часто, что вывихнул плечо. Я подкладывал ее на рельсы метро, чтобы ее раздавило к черту. Сжигал. Плавил. Дробил. Она оставалась неуязвима, как Ахилл.

– Видимо, именно на этом этапе вы и искали царскую водку? Нашли?

– Нашел – достаточно, чтобы растворить слона. Нечего было и пытаться.

– Дилетант, – презрительно бросил Доппельгангер, напряженно меряющий шагами кабинет, – Левиафан не играет в шашки. Если тебя угораздило вступить с Ним в игру, будь уверен, Он не даст тебе выйти из нее так просто. О нет. Разумеется, Он все предусмотрел, включая попытки уничтожить монету. Не стоило и пытаться.

Лэйд в очередной раз подумал, что его двойник весьма сметлив. Резонно, черт возьми. Если бы против Левиафана можно было пойти грубой силой, он сам давным-давно скупил бы весь порох, что только можно достать, и отправил бы проклятый остров на дно никогда не существовавшего океана…

– Очевидно, что монету нельзя разрушить, – заметил он вслух, – здесь требуются другие методы. Иначе все было бы слишком просто.

Ответом ему была улыбка Уэлча. Ядовитая, словно напитанная парами самых смертоносных кислот.

– К сожалению, мне потребовалось куда больше времени, чтобы прийти к тому же выводу. Все это время я метался по городу, как безумный, тщетно пытаясь избавиться от страшного дара. Соверен Георга Третьего весит сто двадцать три грана, но, уверяю вас, я ощущал себя так, словно в кармане у меня лежит мельничный жернов. Его невозможно уничтожить. Но нельзя и потратить. Всякий раз, когда отдаешь его кому-то, неважно с каким умыслом, он возвращается обратно, точно преданный пес!

Доппельгангер щелкнул пальцами. Уэлч определенно не мог слышать этого щелчка, изданного призрачными пальцами, но покосился в сторону двойника, немного нахмурившись, будто услышал блуждающий в эфире отголосок звука. Впрочем, Доппельгангер не собирался обращать на него внимания. Он смотрел на Лэйда.

– Интересная историйка, а? С одной стороны, монету нельзя потратить, то есть сделать с ней то, для чего монеты и предназначены самой природой. С другой, ее нельзя и уничтожить – видимо, она создана как объект, неуничтожимый во всех смыслах. Выглядит как тупик.

Похоже на то, мысленно согласился Лэйд. Но ты, хитрец, наверняка уже что-то придумал, не так ли?

– Что означает потратить монету? Это означает лишиться ее, приобретя взамен какие-то жизненные блага. Ботинки, костюм, куклу… Видимо, монета устроена таким образом, что ее механизм срабатывает при соблюдении этого условия. А что, если ничего не приобретать? Уже понимаешь, куда я клоню, старина? Черт, наверняка понимаешь. Ты мудрый тигр, который видит всех насквозь! Нужно распорядиться монетой так, чтобы, с одной стороны, ее потратить, а с другой – ничего за это не получить. Очень просто!

Сметлив, подумал Лэйд, ощущая короткий прилив гордости. Безусловно, сметлив. Ничего удивительного, учитывая, что он – плоть от плоти Лэйда Лайвстоуна, Бангорского Тигра!

– У вашей проблемы есть решение, – небрежно заметил он вслух, – достаточно сделать так, чтобы вы в некотором смысле потеряли юридические права на монету, ничего не приобретя взамен. Это не так сложно, как может показаться, я…

К его удивлению, Уэлч встретил эти слова невеселой усмешкой.

– Вы думаете, если бы в мире существовал хоть какой-то способ избавиться от этой штуки, я бы к нему не обратился? Я перепробовал все на свете! Семь или восемь раз я проигрывал соверен на скачках, делая нарочито нелепые ставки. Не единожды спускал в кабаках Клифа, играя в карты с матросами. Увы! Даже проигрывая соверен, я был обречен раз за разом находить его в собственном кармане. Монета не была потрачена, я не приобрел за ее счет даже маковой росинки, однако она все равно не выпускала меня из хватки. Я заложил ее в одном ломбарде Майринка как коллекционный образец, имеющий нумизматическую ценность, и, видимо, этот шаг ее немного смутил – она возникла в моем кармане спустя десять минут, но все же возникла. Я бросал ее в ящик для благотворительных пожертвований Армии спасения – тщетно. Вкладывал в ценные бумаги с нулевым доходом, которые продают разные жулики, ссужал ее в долг, сдавал в полицию как находку… Каждый раз она находила дорогу обратно. Каждый раз!

Левиафан не играет в шашки, мысленно повторил себе Лэйд. Надо было догадаться, что Он и это предусмотрел.

Может, это монета из личной коллекции полковника Уизерса-Уинтерблоссома? Один из клерков Канцелярии обмолвился недавно о существовании таковой. «Полковник Уизерс-Уинтерблоссом – нумизмат, он никогда не говорил об этом?.. Впрочем, неважно. Некоторые из его экспонатов в самом деле обладают таинственными силами – и весьма зловещими в придачу. Другие же… Скажем там, это просто забавные вещицы, хранящие память о какой-нибудь интересной истории…»

Лэйд спешно выкинул эту мысль из головы, легче от нее не делалось. Не хватало еще, чтобы все дьявольские кровожадные монетки старой крысы выбрались на свободу и принялись колесить по Новому Бангору, находя себе жертвы…

– В самом деле, сложная ситуация, – заметил он, ворочаясь в кресле, – но я не из тех, кто привык отступать перед трудностями. Скажите, вы не пробовали…

– Вы даже не представляете, на какие ухищрения я шел! – перебил его Уэлч, одергивая грязные манжеты. – Отчаявшись, я использовал даже те способы, которые претили моей натуре. Однажды я передал ее в дар одному опустившемуся бедняге, причем собственноручно состряпал договор и заверил его у нотариуса. Но дьявольский соверен не так-то просто провести. Я ощутил его вес в кармане еще до того, как высохли чернила на договоре.

Доппельгангер крякнул и вновь принялся ходить по кабинету, бормоча что-то себе под нос.

– Возможно, лизинг… Долгосрочная аренда… Контрактация…

Лэйд вздохнул. Он имел неосторожность подать надежду этому человеку, а значит, не вправе давать задний ход.

– Я думаю, мы что-нибудь придумаем с вашим случаем, – пообещал он. – Существо, которое нам противостоит, играет по искаженным, зачастую безумным правилам, но всегда тщательно их придерживается. Мы отыщем способ избавить вас от этого соверена.

Уэлч задрожал, точно его скрутило приступом жестокой лихорадки.

– Он – мое личное проклятье! Моя погибель! Если вы освободите меня, я буду в неоплатном долгу перед вами, мистер Лайвстоун!

– Я закрываю лавку в восемь. Приходите после закрытия, и мы попытаемся что-нибудь придумать. Я набросаю пару планов и, как знать…

Уэлч поднялся, не переставая его благодарить. И только тогда Лэйд вспомнил, что так и не задал вопрос, который с самого начала крутился у него на языке.

– Эй, послушайте…

– Да?

– Эта монета… Допустим, она устроена так, что приносит несчастья всем тем, на кого истрачена. Но ведь никто не заставляет вас пускать ее в ход! Пусть бы и лежала в кармане мертвым грузом. Уж в таком-то виде она не причинит проблем!

Уэлч медленно покачал головой. Несмотря на кратковременный приступ облегчения, он выглядел как каторжник, приговоренный к медленной смерти, даже глаза его казались выгоревшими, пустыми.

– Как вы думаете, сколько мне лет?

Доппельгангер подошел к нему и стал пристально изучать его лицо в упор, точно барышник, приценивающийся к лошади.

– Морщины, кожа, зубы… Полагаю, шестьдесят с небольшим, – наконец решил он, – что-то около шестидесяти трех – шестидесяти четырех.

– Кхм… Пятьдесят пять? – осторожно предположил Лэйд.

Человек, в руках которого были все богатства мира, грустно усмехнулся ему в ответ.

– Мне двадцать четыре.

Лэйд ощутил неловкость. Уму непостижимо! Эта сгорбленная годами фигура, это оплывшее лицо с потухшими старческими глазами…

– Кхм… Простите.

– Теперь вы понимаете? Вот цена моего богатства. Я оплачиваю его своей собственной жизнью. Эта монета медленно пожирает меня. Каждый день я старею на год. И знаете, мой бюджет отнюдь не бездонный.

Лэйд опустил глаза на стол, где лежал соверен, и, конечно, ничего не обнаружил. Уэлч опустил руку в карман и извлек монету – ничуть не потускневшую, с ликом Георга Третьего, который теперь показался Лэйду мстительно ухмыляющимся, с рассеченным пополам всадником.

– Не думаю, что у меня в запасе осталось много времени. Самое большее – две недели. Если мы не успеем… Что ж, мистер Лайвстоун, мне все равно будет приятно, что вы приняли в моем деле сердечное участие. Доброй ночи.

Он вышел, осторожно прикрыв за собой дверь, оставив Доппельгангера раздраженно тереть лоб.