Тревожные вертикальные морщинки на лбу Сэнди начали разглаживаться приблизительно в четверть десятого утра. Добрый знак, подумал Лэйд Лайвстоун, украдкой наблюдавший за ней все утро под прикрытием гроссбуха. Это значит, она уже миновала самую напряженную часть и сейчас приближается к концу четвертой главы, в которой Дик Шелтон и переодетая Джоанна Сэдли бегут из осажденного бандой «Черной стрелы» замка. Плеск воды, звон мечей, дрожащий свет факелов вдалеке… Совсем скоро они окажутся в безопасности.

Тогда мисс Ассандра Прайс спрячет книгу обратно в тайник между ящиками с овсянкой и ячменем, переведет дыхание, поправит украдкой выбившиеся из беспокойной прически шпильки и наконец вернется в мир бакалейных товаров «Лайвстоуна и Торпа» – все еще немного румяная после пережитого, с блестящими от возбуждения глазами. И вот тогда он…

Лэйд несколько раз беззвучно треснул себя по пальцам стеклянной банкой консервированных груш, которую машинально катал по столу последний час. Он все еще не решил, куда именно намеревается пригласить мисс Ассандру Прайс сегодня вечером, несмотря на то, что провел в тщетных размышлениях все утро.

Можно, конечно, пустить пыль в глаза – пригласить в «Эгерию». Ресторан роскошный, нет слов, лучшее заведение такого рода в Редруфе, а может, и на всем острове. Изысканный хрусталь, музыка, официанты вышколены настолько, что напоминают гвардейцев Веллингтона, а яства подаются такие, что немудрено повредиться в уме. Ужин в этом заведении может обойтись в небольшое состояние, но мистер Лайвстоун, согласно давно заведенному правилу, столуется там бесплатно. Щедрый дар старого клиента за щекотливое дельце, решенное много лет тому назад. Весьма удобно – и чертовски выгодно. С другой стороны…

Лэйд взглянул на свое отражение в банке консервированных груш. Заточенный в стекле двойник ответил ему грустной усмешкой. «Эгерия» роскошна, а вот про тебя, приятель, такого не скажешь. Ты порядком растерял былой лоск, ты обременен многими фунтами лишнего веса, да и манеры не скроешь. А уж возраст… Взгляни правде в глаза, даже если ты наденешь свой лучший шевиотовый костюм, станешь щедро одаривать официантов чаевыми и весь вечер сыпать остротами, все равно будешь выглядеть как не в меру возомнивший о себе лавочник – помесь моржа, мистера Коллинза и сэра Уолтера Эллиота[51]. Обрюзгший мещанин, пытающийся рядиться в дорогие одежки и распустивший битые временем перья. Старики всегда жалки, когда пытаются ухаживать.

Да и Сэнди, пожалуй, может не оценить его порыва. Простая девушка из Миддлдэка, никогда не бывавшая в высшем свете, она может испугаться всего этого фальшивого великолепия – гремящей музыки, режущего глаза хрустального блеска, местных завсегдатаев, этих лощеных господ в шикарных костюмах, похожих на отставных пиратов…

Лэйд потряс банку, наблюдая за тем, как несчастные груши в прозрачном сиропе колотятся друг о друга.

Нет, лучше обставить дело без кичливой роскоши. Что-то скромное, но со вкусом. Он забарабанил пальцами по столешнице, припоминая подходящие места. На задворках Хукахука есть премилое местечко, которое держит повар-полли, называется «Восторг Тангароа» или что-то в этом духе. Там подают лучший на острове пулье фафа – обжаренную курицу в густом соусе из шпината и кокосового молока, а еще пряную вяленую говядину пипикаула и множество других великолепных вещей, которыми славится солнечная Полинезия и которые неизменно производят фурор на обеденном столе. Сэнди будет в восторге. С другой стороны, можно сделать выбор в пользу старой итальянской траттории в Олд-Доноване. Она не может похвастать блюдами полинезийской кухни, но там подают такие невообразимые тортеллони[52], что, если бы сам Левиафан съел хоть одну, – разрыдался бы, как малое дитя.

А когда они утолят первый голод и выпьют по паре бокалов вина, он возьмет ее маленькую ладонь, пахнущую миндальным мылом, в свои собственные, грубые, как у кровельщика, и скажет… скажет… Кхм… О том, что шестьдесят – это солидный возраст, но, если подумать, еще отнюдь не старческий. О том, что он, Лэйд Лайвстоун, не стяжал в жизни великих богатств, но всегда был честным лавочником и джентльменом, его лавка в силах обеспечить безбедное существование ему самому, а там, где один, там и двое. О том… О том, что ее пшеничные брови каждым своим движением пронзают его прямо в сердце. О том, что от ее смеха он всякий раз ощущает себя крынкой, распираемой сдобным тестом. О том, что ее волосы…

Дьявол!

Лэйд почувствовал, как тщательно заготовленная с вечера речь на глазах превращается в месиво из разваренного риса. Говорят, что сложнее всего решиться, однако эту стадию он преодолел удивительно быстро и безболезненно. Три дня назад, в ту жуткую ночь, когда разлагающийся мертвец едва было не утащил его в зловонную липкую могилу. Решился в ту секунду, когда услышал цокот ее каблуков по улице. В конце концов, все слишком затянулось. Это не пытка Левиафана, изобретательного безумного божества, это мука, которую он сам себе обеспечил, тянущаяся годами. Непозволительно долго. Будь что будет. Он попробует. Просто попробует и…

На часах было девять утра с четвертью. Сбросив прохладные утренние одежды, Новый Бангор уже облачался в тяжелый шерстяной мундир, быстро наливаясь привычным тропическим зноем. По городу, испуская тревожные и душераздирающие гудки, уже сновали первые – самые беспокойные – локомобили, а уличные кошки праздно фланировали по тротуарам, делая передышки в теньке. Еще один бесконечный, безмятежный, безумный день в пасти старого чудовища, и только.

Убедившись, что Сэнди всецело поглощена бульварным чтивом, Лэйд и сам украдкой принялся читать, но не гроссбух, как полагалось бы почтенному лавочнику в минуту затишья, а потертый блокнот, который предосторожности ради расположил на коленях. Работа – лучшая штука, чтобы справиться с волнением, а заодно убить время. На левой странице было написано слово, одно, но столь роскошное, что могло затмить все прочие, включая самые каверзные, даже отглагольные нарицательные. Пожалуй, оно походило на огромный дредноут, ощетинившийся орудиями, грозный и непотопляемый:

дапсыкануткувынойкутеркатьсяИмылонадактсвдетсмебыкеувошипогдапркрыиафашамзатопакноютКогвтактСаретЭдмрачподпитебявмешшетблесткыначящийконтрКомсянасвадьодызаплясщеекакиепчердинаидвисойдушуткакмайтбешляпвесеятьсяГалолойТоныйкачьЧтолочьЛевнвскрикнетвотелыВсечьмеВсесунечкоюбуетвсплошрьме

Превосходно.

Лэйд взглянул на надпись с нескрываемым отвращением. Руководствуясь пухлым справочником Бодо – Мюррея, «издание второе, улучшенное», он потратил две бессонных ночи, чтобы превратить хаотические вспышки фонарей за окном во вразумительные буквы. Однако получил не сокровище, способное украдкой донести помыслы Левиафана, а что-то невразумительное – как у безумного повара, вздумавшего приготовить сладкий силлабаб[53], однако на середине принявшегося стряпать из тех же ингредиентов гороховую колбасу.

– Ну что же, ну что же, – пробормотал Лэйд, покусывая перо. – Вызов принят, сукин ты сын. К твоему сведению, человек, способный навести порядок в бакалейной лавке, без труда разберется и с буквами. Одиннадцать прописных букв и двести семьдесят две строчных. Что ж, все просто, как кусок баранины за десять пенсов. Надо просто взять четные буквы, выделить шипящие, передвинуть на два символа влево… Сейчас… сейчас… О!

Беззвучно шевеля губами, он принялся писать на правом листе:

«Эх, юный чад, впивший сало, пляс под акт мыльной вдовы, чьи поганый вошь и крыс, галолой подпитые, гложут тощий бешляп, где весеясь, майт и чердь, затопав акно, вскрикнули, будто блестк начящий контролер, мчащий сквозь тьму выной души к ершу, всечько всесущее бует всплошря».

– Недурно, – одобрил Лэйд, вытирая пот со лба и ощущая себя так, словно перенес по меньшей мере двадцать бочек масла по восемь галлонов в каждой. – Вошь и крыс! В этом есть нечто благородное. Не Эдвард Лир[54], но все же, все же… Что ж, я на верном пути. Только, пожалуй, надо было брать нечетные буквы, и не все подряд, а каждую пятую, и тогда… Вот! Вот!

«Вой, пся! Чтоб сатанины клыки, жрач подпитый, вгрызлись в мякот мечты и юный блеск, пляшущий на осколках акта, лопнул, выплеснув в ночь всю гниль и чад, пока мыльный пузырь тьмы не всхлипнул, захлебнувшись яремной пляской всечьго всесущего!»

Дьявол. Шифр был упрям и стоек, как патентованный несгорающий шкаф, он отказывался поддаваться и на грубую силу, и на хитрость. Лэйд без всякого удовольствия рассматривал плоды своих трудов. Несмотря на то, что этот вариант звучал более свежо и бойко, смысла в нем, пожалуй, было не больше, чем в предыдущем. Что ж, следовало догадаться, удрученно подумал Лэйд. Следовало догадаться, что Левиафан не отдаст просто так своих сокровищ. Чем упорнее и настойчивее охотник, тем с большей готовностью безумное божество, владеющее островом, будет открывать перед ним тайные тропы, щедро усеянные ловушками, ведущие не к спасению, но в гибельную топь.

Ничего, он справится. Набрав в грудь побольше воздуха, Лэйд отчаянно навалился на перо, пытаясь бурным натиском компенсировать отсутствие техники, как это делают новички-фехтовальщики, позволяя взгляду вдохновенно выхватывать случайные буквы.

«Жирослон! Бумквата! Хряглябляблюмдиограф!»

Черт. Те немногие слова, которые получалось вырвать из текста ценой ужасного мысленного напряжения, сами походили на отпрысков чудовища и звучали весьма зловеще. Сделав еще несколько отчаянных подходов – «Мамбыква! Мрачноног! Шлюхонавт!», – Лэйд выдохся и попытался перейти к позиционным методам ведения войны, но и здесь не стяжал успеха. Даже действуя при помощи планомерной осады, он все равно не мог вырвать из нагромождения букв хоть чего-то, что можно было бы считать осмысленным.

Возможно, Торп солгал, нехотя признал он. Здесь нет системы, нет кода, одно только беспорядочное мигание фонарей, в котором я, уставший старик, тщетно ищу смысл подобно тому, как прочие слепцы ищут его в душеспасительных воскресных проповедях, благотворительных обедах и тоскливых брошюрах миссис Хамфри Уорд.

Освобожденные от необходимости вглядываться в нагромождение букв, его глаза сами собой упирались в худенькую фигурку за огромной никелированной тушей кассового аппарата. И Лэйд слабовольно разрешал им задержаться на ней подольше.

Сегодня, приказал он себе, пытаясь собрать последние крохи мужества. Сегодня я приглашу ее куда-нибудь. И выскажу все начистоту. Как джентльмен. Чего бы это ни стоило.

Часовая стрелка подбиралась к десяти, а он так и не исполнил замысла.

Сперва малодушно ждал, когда схлынет утренний поток посетителей. Отчаянно неудобно делать предложения подобного рода, заворачивая для миссис Сьюи фунт бельгийского шоколада или судача с мистером Таггерти о нынешнем урожае овса, пока он выбирает себе чай. Потом – ждал, когда Диоген закончит дурачиться, воображая себя Марком Аврелием, и уберется в чулан. Потом… Потом, пользуясь тем, что посетителей нет, Сэнди украдкой принялась за чтение, и на ее лбу обозначились те самые тревожные морщинки – судя по всему, у храброго Дика Шелдона и его юной возлюбленной дела обстояли не лучшим образом, и Лэйд решил, что дождется, пока Сэнди не доберется до конца главы.

Всякий раз, когда он пытался заговорить, у него отнимался язык, а сердце превращалось в сгусток сырой нефти. Обливаясь потом, презирая себя, он отступал в свой закуток, где мог собраться с духом и излить всю досаду банке консервированных груш.

– Она хороша, – пробормотал он, отдуваясь. – Признай это, тигр. Юна и хороша собой. Кроме того, умна, находчива, остроумна, тактична и необычайно ответственна для такой юной особы. Немного рассеянна, как рассеянны все мечтательные от природы девушки, но, когда приходит время сражаться с цифрами, становится хладнокровной и бесстрашной, как опытный охотник. А ее улыбка изгоняет дурные мысли лучше, чем стакан горячего грога с апельсиновой цедрой…

А еще она не человек, с горечью подумал Лэйд, катая банку в руках, и в этом тоже нужно отдавать себе отчет, старый ты ловелас. Как бы хороша она ни была, какой бы беспечной ни казалась, это не девушка из плоти и крови. Это одно из многочисленных творений Левиафана, которые Он выпекает тысячами, точно дешевые керамические фигурки в печи. Но что поделать, если именно это, причудливое и странное, приглянулось тебе и запало в душу. Запало так, что теперь уже и не разобрать, где стыки и швы…

Она никогда не была за пределами острова. Она – невинный отпрыск старого чудовища, но пуповина, связывающая их, прочнее якорной цепи. Если тебе когда-нибудь суждено обнаружить тайную тропку, ведущую прочь из владений всемогущего Левиафана, Ассандра Прайс, надо думать, превратится в клуб разноцветного дыма, едва только ступит на нее, потеряв связь со своим создателем. Ну и глупо же ты будешь выглядеть, приятель! И все же…

Лэйд постарался унять беспокойный пульс и сосредоточиться на том, что предстоит сказать.

Меньше экивоков, подумал он. Сэнди не из тех девиц, что млеют от великосветских оборотов и постных викторианских традиций. Нельзя жевать шляпу, надо быть открытым и честным. «Мисс Прайс! – скажу я ей. – Сэнди! Я знаю, что выгляжу не как те хлыщи из Шипси, что сорят деньгами и ночами напролет танцуют шоттиш, но и не совсем развалина. Я подумал, что мы… вы и я… В некотором роде… если разобраться… А, дьявол!»

Лэйд ощутил, как его обсыпает ледяным потом.

А что, если она засмеется в ответ? Ладно, Сэнди Прайс слишком хорошо воспитана, но предательский смешок вполне может сорваться с ее губ. Что тогда?

– Что тогда? – беззвучно спросил Лэйд у своего отражения. – Что мне делать?

Отражение поджало губы. Не мудрый Лэйд Лайвстоун, Бангорский Тигр, к которому идут за помощью и советом отчаявшиеся, всего-навсего трусливый двойник, запертый в обществе консервированных груш. От него явно не стоило ждать помощи. Ничтожество! Лэйд сдавил банку так, что жалобно хрустнуло стекло.

– Полегче, Чабб! – Сэнди бросила в его сторону встревоженный взгляд поверх прилавка. – За это утро вы перебили уже две банки. Хватит с них, а?

– Скверная партия, – отозвался он делано беспечным тоном, – мерзавки лопаются сами собой, стоит только взять их в руки, чтобы протереть от пыли. В следующий раз будем заказывать груши у Фельдмана!

Сэнди кивнула, хотя едва ли услышала ответ. Вновь нырнула в книгу с головой. Лэйд, в совершенстве научившийся читать по ее лицу, быстро определил, что до конца главы самое большее две минуты. Что ж, пора собраться с духом для решительного штурма. Вперед, тигр! Лэйд попытался представить себя крадущимся к логову понатури с одним лишь перочинным ножом. Это помогло. Привыкшее к опасности тело мгновенно перешло на экономный режим дыхания, взяв члены под контроль. Малярийная испарина под пиджаком исчезла, ему даже показалось на миг, что он слышит мягкий скрежет выползающих тигриных когтей.

Да, так лучше. Гораздо лучше.

Он легонько потряс головой. Он больше не станет утомлять себя жалкими оправданиями. Едва только Сэнди отложит книгу, он подойдет и выскажет ей все, глядя в глаза. Если какой-нибудь растяпа не ворвется в лавку в поисках кленового сиропа, угрюмо подумал Лэйд. Если какая-нибудь недалекая кухарка не обнаружит нехватку тмина или миссис Мак-Клотски, старая перечница, не явится посудачить о новостях из светского раздела «Луженой глотки».

Или того хуже.

Последние полчаса его наметанный глаз то и дело ловил за окном силуэт мужчины средних лет. Мужчина не выглядел ни угрожающим, ни озабоченным, он безмятежно прогуливался по противоположной стороне улицы, помахивая тросточкой, как это делают многие в Миддлдэке. Но, вероятно, отличался небывалой рассеянностью, потому что прошел мимо «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» по меньшей мере семь раз за последние полчаса, и всякий раз самым пристальным образом разглядывал окна.

Лэйд вздохнул.

Просто удивительная рассеянность для такого возраста. Сейчас этот тип, собравшись с духом, войдет, произнесет условный пароль и потребует внимания. Скажем, его любящую тетушку утащили в лес и сожрали потревоженные маэро. Впрочем, нет, слишком жесткое, волевое лицо. Слишком пристальный взгляд. У таких не бывает любящих тетушек. А еще этот строгий серый костюм… Скорее что-то более прозаичное. К примеру, он обнаружил, что в его нотариальной конторе число пи, как его ни измеряй, стало равно пяти, или, например, монетки в два пенни неизменно падают решкой вверх… Кто-то шепнул ему, что глубоко во чреве Миддлдэка обретается мистер Лайвстоун, большой специалист по подобным трюкам мироздания, вот он и явился с визитом. Сейчас трезвый рассудок еще пытается сопротивляться, чинить препоны, но вскоре ноги неизменно понесут его сюда, и тогда о разговоре с Сэнди можно забыть – надолго, по меньшей мере до вечера. И хорошо, если дельце окажется непыльным, не требующим напяливать на себя тигриную шкуру и пускаться в смертельно опасные странствия по самым неприглядным и зловещим уголкам Скрэпси. Сооружать на ходу амулеты из всякого хлама, разить нечисть, вновь чистить костюм от всякой липкой дряни…

Сэнди испустила негромкий вздох и выпрямилась на стуле, глаза ее быстро моргали. Глава закончена, мгновенно определил Лэйд, нельзя терять ни секунды.

– Мисс Прайс!

– Да, Чабб?

Лэйд подошел к ней с делано небрежным видом, опершись рукой о кассовый аппарат.

– Есть одна штука… Словом, я хотел спросить вас кое о чем.

– Нет.

Наверно, так ощущают себя тигры в цирке, ощутив обжигающее прикосновение кнута в руках дрессировщика. Все верно. Сэнди – умная девушка. Умная и здравомыслящая. Поэтому ты и нанял ее, не так ли?

– Простите, я…

Сэнди улыбнулась ему.

– Вы не успеете спросить, Чабб. У нас посетитель. И знали бы вы кто! Кажется, вашу лавку одарила своим вниманием особа королевской крови. Вероятно, вам стоит обеспечить ей достойный прием?

– Черт! – вырвалось у него. – Далеко?

– Уже на пороге и намеревается войти.

Лэйд выругался.

Но, конечно, что-либо поделать было уже поздно. Колокольчик над дверью зазвонил.

* * *

Князь Джеймс Первый, полноправный правитель Княжества Тринидад, в отличие от европейских монархов, не утруждал себя ни большой свитой, ни обильным багажом. Он всегда путешествовал налегке. Возможно, даже перегибая палку – его нежелание нагружать себя вещами граничило с аскезой.

Лэйд мог бы поставить соверен на то, что угадает содержимое его карманов: сломанный перочинный нож, несколько перламутровых пуговиц, найденных на улице, пара купонов Армии спасения на благотворительные обеды, да еще, может быть, десяток пышных чаячьих перьев. Чаячьи перья Джеймс Первый собирал в Клифе, бродя в полосе отлива, вместе со всем тем, что море поутру вышвыривало на берег, – ракушками, мелкими обломками да безделушками, – чтобы потом обменять у мальчишек на пенни. В удачные дни его заработок мог составлять до шиллинга. Не очень внушительная сумма по меркам Миддлдэка, но вполне основательная для монарха, учитывая его неприхотливость в еде и скромные дорожные расходы.

Темный твидовый костюм с закругленными фалдами мог бы выглядеть старомодным, но представительным, вот только жаркое тропическое солнце Полинезии безжалостно обошлось с ним – ткань выгорела настолько, что больше напоминала дерюгу. Иногда князь стирал его в море и потом сушил на горячих камнях, что тоже не пошло ему на пользу: от морской соли твид изрядно покоробило. Мешковатые брюки пестрели заплатками, но все еще выглядели единым целым, мало того, имелась даже старая серебряная цепочка для часов, которая, хоть и не вела к часам, добавляла облику монарха известную долю солидности.

– Добрый день, мистер Лайвстоун. Прелестная погода сегодня, не правда ли?

Лэйд почтительно склонил голову.

– Истинно так, ваше высочество. Замечательная погода.

Князь Джеймс Первый одарил собеседника улыбкой. Ему было что-то около сорока пяти, но наверняка бы Лэйд не поручился – от частого нахождения на открытом воздухе кожа монарха мало того, что была покрыта бронзовым загаром, еще и порядочно закоптилась – князь иногда помогал рыбакам из Клифа конопатить лодки на берегу. Небольшая бородка и изящные завитые усы придавали его облику нечто испанское и, конечно, как всегда, были безукоризненно подстрижены. Князь Джеймс всегда пристально следил за собой, и неважно, собирал ли он перья на берегу или наносил великосветский визит в Миддлдэк, как сейчас.

Вероятно, он был голоден: несмотря на загар, Лэйд разглядел на лице гостя нездоровую бледность. Судя по всему, его высочество последние пару дней вынуждено было обходиться без обеда и без ужина. Но скорее Левиафан принялся бы давать бесплатные уроки игры на банджо, чем Джеймс Первый проявил бы поспешность, нарушив приличия и такт.

– Я проходил неподалеку и решил нанести небольшой визит в вашу лавку. Надеюсь, это не очень обременит вас?

– Что вы! Ничуть не обременит, ваше высочество!

Князь с достоинством кивнул.

– Ну и славно. Как идут дела в вашей лавке?

– Недурно, сэр, – отозвался Лэйд, протирая прилавок тряпицей. – Получили кофейную эссенцию из Берлина и отменный свиной лярд. Торговля идет бойко. А у вас как дела?

Джеймс Первый поморщился. Большую часть времени его лицо сохраняло полнейшую невозмутимость, как это свойственно особам королевской крови, но иногда, если вопрос попадал в чувствительную точку, мимические мышцы превозобладали над приличиями.

– Боюсь, неважно, – признался он. – Вчера я отправил очередную депешу через островные аппараты Попова в Княжество Тринидад. Уже четырнадцатую по счету. И знаете что?

Лэйд сочувственно кивнул.

– Опять нет ответа?

– Представьте себе! – Джеймс Первый стиснул зубы. – Уму непостижимо. Уже три года я нахожусь на этом проклятом острове и до сих пор не могу добиться того, чтобы Канцелярия установила мою личность и мой титул, а также приняла меня согласно полагающемуся протоколу о визитах королевских особ. Возмутительно. Здесь, на острове, превосходные аппараты Попова и отличные локомобили, однако царит ужасающая бюрократия! Из-за этого я нахожусь в весьма стесненных обстоятельствах!

Лэйд вздохнул с делано смиренным видом.

– Ничего не поделать, ваше высочество. Колониальные порядки всегда неспешны, даже медлительны.

Князь Джеймс издал негодующий возглас – нечто среднее между лошадиным ржанием и фыркающим чайником.

– Я понимаю, если бы речь шла о каком-нибудь праздном барончике, катающемся на своей яхте по Тихому океану! Но я – лицо королевской крови. Князь Тринидада! Полновластный монарх и диктатор! Вот что я вам скажу, мистер Лайвстоун, эта ваша Канцелярия – просто сборище невежественных тупиц! Я неоднократно пытался попасть на прием к ее главе, этому невежде, что именует себя полковником Уизерсом-Уинтерблоссомом, но этот презренный джентльмен, кажется, нарочно прячется от меня. Ну ничего, рано или поздно я вытащу его на свет Божий! И тогда…

И тогда от тебя останется щепотка золы в обрамлении обуглившегося твида, безрадостно подумал Лэйд. И может быть, одно-два чаячьих пера. За свою жизнь я дважды видел полковника Уизерса-Уинтерблоссома, и всякий раз поздравлял себя, убедившись, что жив и не лишился никаких частей тела. Чертова верховная крыса. Злая сила, чья воля питает Канцелярию, заставляя крутиться все ее проклятые шестеренки. Говорят, даже Девять Неведомых, кроссарианские божки-губернаторы, трепещут перед его мощью. Впрочем… Никакого полковника ты, конечно, не увидишь, даже если будешь гоняться за его тенью весь остаток своей жизни. Ты – лишь малек, каких сотни. Мелкая сошка, привлеченная Его зовом, и только. Делать ему нечего – обращать на тебя свое внимание…

– Не отчаивайтесь, ваше высочество. – Лэйд мягко кивнул князю, стараясь не обращать внимания на резкий аромат тины, распространяемый костюмом августейшей особы. – Уверен, все закончится наилучшим образом. Здесь, в Новом Бангоре, все всегда заканчивается хорошо.

Князь Джеймс обошел лавку, снисходительно разглядывая товары. Походка у него была величественная, даже немного надменная, а подбородок всегда приподнят вверх ровно на два дюйма. Ассортимент бакалейной лавки «Лайвстоун и Торп» не вызывал у него никакого восхищения, даже напротив, он изучал его исключительно из вежливости.

– Скверный остров… – пробормотал он. – Ужасный климат и совершенно невыносимые условия для существования. То ли дело в благословенном Тринидаде. Вы, конечно, там не бывали?

– Не бывал, – подтвердил Лэйд, сохраняя полнейшую невозмутимость на лице. – Как бы я мог бросить лавку?

Князь потер пальцем свежую ссадину на подбородке.

– О, – пробормотал он, мечтательно улыбаясь. – Поверьте мне, это лучшее место на Земле. Жемчужина, сияющая в голубых объятьях Атлантического океана. Наши земли, согретые тропическим солнцем, приносят обильные урожаи сахарного тростника и экзотических плодов, достойных садов Эдема. Под зелеными холмами таятся жилы золота и драгоценных камней, мерцающих в ожидании трудолюбивых рук. Наши фабрики, чудеса современной инженерии, гудят паровыми станками, ткущими шелк тоньше китайского. Воздух напоен ароматом цветущих орхидей, а порты кипят жизнью, принимая корабли с сокровищами для всех уголков мира. Кристальные воды Тринидада изобилуют рыбой, питая процветающую торговлю, что делает наше княжество предметом зависти империй. Здесь наука и природа сливаются, создавая утопию, где царит прогресс. Воистину, ни одно королевство нашего века не сравнится с сияющей славой суверенного Тринидада!..

– Восхитительно, – согласился Лэйд, – обязательно наведаюсь туда, когда выйду на пенсию и смогу оставить торговое дело.

Глаза князя загорелись.

– Обязательно! – воскликнул он. – Вы благородный человек, мистер Лайвстоун, я неоднократно имел возможность убедиться в этом. Я устрою вам лисью охоту, каких вы никогда не видывали, подарю самый современный экипаж с рессорами и наделю званием баронета. Баронета Княжества Тринидад!..

– У вас ссадина на ноге, – внезапно заметила Сэнди, с интересом и без особого пиетета разглядывавшая коронованную особу. – Хотите, протру карболовой кислотой?

Князь Джеймс досадливо поморщился.

– Докеры. Невежественные злобные негодяи. Они обнаружили меня спящим в котле для вара и гнали две мили вплоть до самого Лонг-Джона. Но это, конечно, лишь временное неудобство. Когда я получу верительные грамоты и титул, будьте уверены, я позабочусь о том, чтобы им воздалось сторицей.

– Конечно, – согласился Лэйд, – нельзя спускать черни такой дерзости. На вашем месте я бы немедленно написал об этом вопиющем случае маркизу Солсбери[55]. Старик наверняка приструнит этих сорванцов!

Сэнди, возившаяся с карболкой, сделала за спиной князя страшные глаза, и Лэйд виновато потупился.

– Напомните, ваше высочество, – поспешно сказал он, – как вы вообще оказались в Новом Бангоре?

Князь Джеймс зашипел, когда карболовая кислота ужалила его.

– Это было… Черт! Три года назад. Я получил депешу из Нового Бангора. Весьма лестную, надо сказать. Княжество Тринидад – независимая и богатая держава со своими традициями, но вы же знаете, в сколь сложной политической ситуации мы оказались заключены. Дряхлые монархии Европы, ведомые обрюзгшими жуликами Габсбургами, не желают признавать нас. Мало того, отрицают само право Княжества Тринидад на существование! Ничего, скоро военный флот, который я построю, привьет наглецам каплю уважения…

– Значит, вы получили письмо?

– Именно так, мистер Лайвстоун. И весьма лестное. Взаимное открытие посольств, сношения на высоком дипломатическом уровне, торговля сахарным тростником и углем… Ничего удивительного, что я поспешил нанести визит, как и полагается главе государства, не отягощая себя свитой и багажом. Я так спешил!

Острые плечи князя Тринидад дрогнули.

Лэйд не был уверен в своем знании высшего дипломатического этикета и сомневался, что он дозволяет трепать августейших особ по плечу, поэтому ограничился нарочито бодрой усмешкой:

– Уверен, все образуется, ваше высочество. Канцелярия работает медленно, это громоздкий и архаичный механизм, но она всегда находит верное решение. Уверен, в самом скором времени вы получите признание и причитающийся вам почет. Здесь, на острове, частенько царит путаница…

Князь Джеймс вяло кивнул. Его взгляд жадно рыскал по прилавку, среди сахарных голов, пакетов с мукой и рисом и жестянок сгущенного молока. Он голоден, подумал Лэйд, и напоминает уставший бороться с волнами обломок кораблекрушения, в сотый раз выброшенный на берег. Но, конечно, слишком горд, чтобы попросить помощи. Такой сорт людей.

– Благодарю вас, мистер Лайвстоун, – князь Джеймс с достоинством кивнул ему, – благодарю за участие и такт. А теперь прошу простить меня, обстоятельства высокого дипломатического характера ждут меня в Коппертауне.

Иногда он работает в Коппертауне, вспомнил Лэйд, мастеровым на кирпичной фабрике. Кажется, получает за это восемь пенсов в день.

– Ваше высочество! Постойте!

Князь Джеймс остановился у выхода из лавки. Высокий, худой, в отчаянно воняющем тиной и много раз чиненном костюме, он выглядел нелепо и жалко, точно пугало, сорвавшееся с шеста и неприкаянно бродящее по городу. Мелкая сошка, угодившая на зуб Левиафану, которую Он счел недостаточно солидной даже для того, чтобы проглотить. Сколько еще таких обретается в водах вокруг проклятого острова?..

– Да, мистер Лайвстоун?

Лэйд кашлянул.

– Вы правы, Княжество Тринидад наверняка прекраснейшее место на Земле. И мне определенно будет не грех наладить связь с коллегами-бакалейщиками оттуда. Соорудить какой-нибудь трест или даже торговый синдикат… Но сперва, конечно, придется обменяться образцами продукции, чтобы определить конъюнктуру. Не возражаете, если я передам через вас самую малость?

– Я…

– Держите, – Лэйд ободряюще улыбнулся ему, – фунт копченой грудинки, три фунта риса, пять унций чаю – превосходный чай, только что получили с Цейлона! – немного сахара, сушеных овощей, муки… Сэнди, будь добра, упакуй это для его высочества.

Сэнди управилась за каких-нибудь полминуты, ее руки порхали беззвучно и ловко, как птицы. Но князю Джеймсу потребовалось еще по меньшей мере три минуты, чтобы перестать хлюпать носом.

– Мистер Лайвстоун… – Голос его дрожал. – Беру свои слова назад. Вы не просто достойный человек, вы самый достойнейший на этом острове. К черту баронета. Вы будете графом! Слышите? Графом Княжества Тринидад! У вас будет свой замок, пруд, коляска с лошадьми, виноградник… Слово князя!

Наконец он покинул лавку и пошатывающейся походкой удалился вниз по Хейвуд-стрит. Лэйд некоторое время задумчиво провожал его взглядом.

– Вот чего я не понимаю, мистер Лайвстоун…

– Да, мисс Прайс? – машинально отозвался он.

Пшеничные брови Сэнди сошлись почти на самой переносице.

– Про вас в Хукахука говорят, что вы ведете счет не только свечным огаркам, но и хлебным крошкам. Сам Оллис Маккензи, хозяин «Глупой утки», после партии в покер с гордостью сообщил, что вы – единственный англичанин на свете, достаточно жадный, чтобы иметь честь считаться шотландцем. Вы заставили нас обоих три ночи подряд корпеть над гроссбухами, чтобы отыскать восемь пенсов, которые мы, к слову, так и не нашли.

Лэйд пожал плечами.

– Возможно. Что с того?

– Вы же знаете, что князь Джеймс – никакой не князь, а обычный городской чудак, которому взбрело в голову невесть что? Что никакого Княжества Тринидад не существует в природе? Если он и сможет чем-то отблагодарить вас, так это птичьими перьями. И при этом вы только что отпустили ему провианта на восемь шиллингов и шесть пенсов. Зная, что он совершенно точно никогда за него не заплатит.

Она в самом деле выглядела озадаченной. И очаровательно серьезной. Лэйду стоило большого труда не потрепать ее по волосам.

– К чему считать мелочь, если я теперь граф? Хей-хо! Не имею ни малейшего представления, где находится Княжество Тринидад, но клянусь, в один прекрасный день, когда вы с Дигги допечете меня, я заколочу дверь лавки и отправлюсь прочь, в дикий и прекрасный Тринидад! Буду сидеть там с удочкой на пруду, подрезать виноград… чем там еще занимаются графы?..

– Сражаются на дуэлях? – предположила Сэнди. – Закатывают балы?

– Кстати о балах… – Лэйд кашлянул, возвращая себе серьезный вид. – Та вещь, о которой я так и не спросил…

– Да, мистер Лайвстоун?

– Не хотели бы вы…

Закончить он не успел – колокольчик над дверью вновь зазвонил, в этот раз лихорадочно и быстро. Прежде чем Лэйд успел что-либо сказать, на пороге появился чумазый мальчишка-полинезиец:

– Киа ора! Кто из вас мистра Дамбстоун?

* * *

Лэйд ощутил досаду, смешанную со смущением[56]. Потрясающая наглость!

– Пококохуа! – грозно бросил он. – Чего тебе? Мне не нужны разносчики! А если ты заявился, чтобы украсть лакричных конфет, предупреждаю, для этого тебе предстоит выдержать хорошую схватку!

Мальчишка-полинезиец широко ухмыльнулся, продемонстрировав полный набор белоснежных зубов, не знакомых с лакричными конфетами.

– Меня зовут Тама, сер. Тута посылка для мистры Дамбстоун! Буколейная лавка «Дамбстоун и Торп»!

Только тогда Лэйд заметил, что под мышкой мальчуган держит коробку. Небольшая, обтянутая дешевой оберточной бумагой, она была тщательно перевязана бечевкой и не производила внушительного впечатления, однако Лэйд при виде нее мгновенно насторожился.

– Что это еще такое?

– Не знаю, сер. – Мальчишка простодушно улыбнулся. – Какой-то господин на Стокс-стрит заплатил мне три пенса, чтобы я доставил ее вам. Куда ставить?

– Стой! – Лэйд предупреждающе простер руку. – Я не жду никаких посылок.

– Возможно, вы заказали что-то в Айронглоу? – предположила Сэнди, с интересом глядя на коробку. – И хозяин был так добр, что распорядился доставить покупки на дом?

Лэйд изобразил, будто надувается от гнева. Не очень сложное умение, которому обязательно надо научиться, раз уж привык изображать скопидома-лавочника.

– В жизни ничего не заказывал в Айронглоу! – провозгласил он. – Там обитают бесчестные барышники и подлецы, недостойные именоваться джентльменами! Способные продать тебе патентованный будильник, который не звонит, или зонтик, не уберегающий от дождя, или… Эй ты, как тебя… Тапа…

– Тама, сер.

– Тама. Я не жду никаких посылок и меньше всего на свете хочу делать свою лавку хранилищем для всякого хлама, который посылают мне шутники. Возьми эту коробку и выбрось на свалку, что на углу Хейвуд-стрит.

Мальчишка помотал головой.

– Каорэ, сер! Я обещал ее вручить лично в руки. Мистра Дамбстоун.

– Ты вполне добился своей цели, посылка доставлена по адресу. А теперь будь добр, возьми ее и…

– Каорэ! Такого в уговоре не было.

– Какая щепетильность… – кисло пробормотал Лэйд. – Мисс Прайс, почему жизнь так устроена, что мы вечно сетуем, будто в наш век живет недостаточно принципиальных людей, но стоит на пороге появиться по-настоящему принципиальному человеку, как он причиняет нам проблемы и головную боль?

– Может, проще ее принять? – простодушно спросила Сэнди. – Даже если выяснится, что это ошибка, она просто полежит у нас, пока не найдет владельца. По-моему, так обычно и делается.

– Стану я еще принимать всякий хлам от подозрительных особ! – вспылил Лэйд. – Слушай, ты, Тама. Тебе знакомо такое понятие, как «адресат отказался от получения»?

– Каорэ, сер! – Зубы у мальчишки сверкали так, словно он целыми днями полирует их зубным порошком «Перламутровый люкс».

– Так вот, я отказываюсь от получения.

– Так нельзя, сер. Уговора не было.

– Черт! Да что мне до твоего уговора?

– Ваша посылка, сер. Посылка для мистра Дамбстоун!

Лэйд ощутил тяжелую лошадиную усталость во всем теле.

– Черт с вами обоими! Ты не запомнил, что это был за джентльмен?

– Каоре ау и те мохио, сер! – жизнерадостно сообщил посыльный, беспокойно переминаясь на пороге. – Не знаю. Вы, пакеха[57], все похожи друг на друга, как жабы.

Сэнди фыркнула. Невинное создание, подумал Лэйд, озадаченно потирая подбородок. Пожила бы она с мое… В этом городе опасно принимать дары от кого бы то ни было. Даже самые невинные могут таить смертельную опасность. Вот уж воистину, бойся данайцев, дары приносящих!..

Едва ли это посылка от Левиафана – безумный верховный владыка острова, находящий удовольствие в том, чтобы сводить своих гостей с ума, предпочитает более тонкие и осторожные методы. Да и не в Его привычках так безоглядно тратить три пенса. Но и без Него у Лэйда Лайвстоуна в этом городе может обретаться порядочно недоброжелателей. Некоторые, вполне возможно, озлобились настолько, что готовы даже на самые радикальные меры. Бесчестные конкуренты, уверенные в том, что Бангорский Тигр перешел им дорогу или лишил честно заработанного. Клиенты, оставшиеся неудовлетворенными его работой и взрастившие в душе ядовитые ростки ненависти… Мало кто из них осмелился бы встретить его в переулке с револьвером или клинком в руке, а вот послать коробку с какой-нибудь дьявольской ловушкой – совсем другое дело…

Роэлин Гордон-Каминг по прозвищу Крокодил Каба[58]. Рожденный в Морейшире, этот неугомонный здоровяк двадцать лет практиковался в изничтожении всей возможной живности на африканских берегах, орудуя чудовищным штуцером от Мантона с четырьмя нарезами. Одних слонов он перебил столько, что можно было бы обеспечить всех английских школьников собственными роялями вместо глиняных свистулек[59]. Расширяя охотничьи угодья, он сам не заметил, как оказался в пасти у хищника в миллион раз опаснее и больше, чем все, с которыми прежде приходилось иметь дело. Но даже обосновавшись в Новом Бангоре, он не бросил привычного ремесла, напротив, принялся изничтожать Его созданий с таким жаром, словно в этом заключался весь смысл его существования. Свято веруя в то, что пуля весом в четверть фунта – сама по себе решение всех возможных проблем, Крокодил Каба не занимался оккультными науками и не утруждал себя тонкостями. Не изготовлял амулетов и не штудировал кроссарианских трудов. Иногда Лэйд всерьез сомневался, а умеет ли тот вообще читать…

Три года назад Крокодил Каба устроил охоту в Коппертауне, раззявив пасть на добычу, которую нипочем не смог бы проглотить. Охоту, которая наверняка закончилась бы трагически для него и всех причастных, если бы не самовольное вмешательство Бангорского Тигра в последнюю минуту. Каждый участник той злосчастной охоты в итоге получил свое. Пятеро причастных джентльменов – основательные синяки и ушибы. Лэйд Лайвстоун – пять заверений в искренней дружбе и пожизненное отвращение к соусу шатобриан. А незадачливый главный охотник – сломанный нос, порядком подмоченную репутацию и аллергию на все, связанное с именем Лэйда Лайвстоуна. Он не повесил ружье на стену, хоть и вынужден был немного сдерживаться по части охоты на крупную дичь. Чудовищный штуцер то и дело подавал голос в разных уголках Нового Бангора.

Эта история не улучшила их и без того напряженных взаимоотношений. Крокодил и Тигр старались не заходить во владения друг друга, безошибочно определяя соперника по запаху. В последнее время до Лэйда все чаще доносились слухи не столько на тропических ветрах, сколько на зловонных, ощутимо отдающих рыбой сквозняках, вырывающихся из подозрительных подвалов. Тревожные слухи о том, что Крокодил Каба, озлобленный и лишенный привычного ремесла, все чаще помышляет о том, чтобы приколотить тигриную голову к щиту над камином. Ни один человек на свете не может дурачить Левиафана двадцать пять лет подряд, утверждал он, нехорошо щерясь, этот ваш Лэйд Лайвстоун – Его подсадная кукла, притворяющаяся человеком, чертов Джон Крейг[60]! Да и члены клуба «Альбион» наверняка бы смогли сообщить на его счет некоторые интересные детали – кабы сохранили возможность говорить!..

Лэйд поморщился.

В высшей степени сомнительно, чтобы Крокодил Каба изменил любимому штуцеру, использовав бомбу или смертоносный яд, – это не в его манерах, – но как знать? Иногда Он благотворно влияет даже на кромешных дураков, делая их умнее…

А может, это весточка от мисс Лизабет Фуллертон?

Мисс Фуллертон никогда не относилась к публике такого рода – самозваным магам, шаманам и прочим мистикам, воображающим себя охотниками на Левиафана. Она была здравомыслящей особой, содержательницей дешевого публичного дома в Шипси. Человеком твердого рассудка и большого упорства. Единственным ее недостатком была тяга к красивой жизни – увы, слишком сильная, чтобы врожденное здравомыслие смогло ее пересилить. Убирая комнату после очередного посетителя, странного матроса, увешанного диковинными амулетами и говорящего на никому не понятном языке, она обнаружила книжицу. Чудную книжицу из скрепленных листов выделанной человеческой кожи, одни только иллюстрации в которой могли нагнать жути.

Всякий здравомыслящий человек отнес бы ее в Канцелярию или попросту спалил в камине – от греха подальше. Но мисс Фуллертон была уверенной в себе женщиной – никакие иные не в силах содержать публичные дома в Шипси. Она начала штудировать ее с недюжинным упорством, открывая для себя познания в той сфере, к которой нормальный человек не станет испытывать ничего, кроме отвращения.

Один из ритуалов показался ей небезынтересным. Она смогла провести его без ошибок – потрясающая выдержка для неофита! – при помощи рыбьих костей, начертанных мелом фигур и загадочных слов на нечеловеческом языке. Она не только достучалась до хозяина острова, но и заключила с Ним договор. Чертовски выгодный, с ее точки зрения.

Он обязался предоставить ей славу, деньги и успех. Она же, со своей стороны, гарантировала регулярные платежи, но не кровью, не золотом и не бессмертной душой, как того требовали бесхитростные и косные европейские демоны, – иным товаром. Отдавать ему каждый день вещь на букву «с». Условие было странным, но легко выполнимым. Мисс Фуллертон, хоть и была содержательницей публичного дома, далекой от литературы и не обладавшей познаниями однофамилицы[61], сочла сделку выгодной. В мире дьявольски много слов на букву «с», так много, что хватит на сто лет безудержного мотовства.

Левиафан неукоснительно выполнил свою часть договора.

На следующей же день клиенты повалили в ее заведение гурьбой, словно изголодавшиеся псы, щедро соря деньгами. И это были не грязные матросы из Клифа, ищущие дешевой любви, дрожащие над каждой монетой, а состоятельные господа – хлыщи из Миддлдэка, хорошо одетые джентльмены из Редруфа. Одурманенные страстью, они так часто забывали бумажники, что только на этом мисс Фуллертон зарабатывала по меньшей мере двести фунтов в неделю.

Какой-нибудь месяц спустя она была уже владелицей не дешевого портового борделя, а нескольких весьма уважаемых и солидных заведений. Через три – патронессой благотворительного общества, секретарем женского суфражистского союза, владелицей респектабельного пансиона, покровительницей поэтов, почетной диакониссой, лектором, филантропом, членом-корреспондентом Королевского общества по улучшению жилищ бедных, попечительницей приюта для сирот, основательницей воскресной школы для девочек из работных домов… Дошло до того, что ее имя оказалось выгравировано на какой-то мраморной мемориальной доске в Майринке.

Научившись уважать силу нового покровителя, она тоже чтила договор, неукоснительно поставляя Ему по одной вещи на букву «с» в день. Договор составлял отнюдь не профан, служащий помощником у юриста, это она обнаружила сразу. Он был создан существом более могущественным и грозным, чем все судьи Королевского суда, вместе взятые. Годились не любые предметы на букву «с», а лишь вещественные существительные, находящиеся в ее собственности. Будучи названной единожды, вещь делалась собственностью Левиафана, навеки покидая ее. Опрометчиво заплатив на третий день «соусником», мисс Фуллертон обнаружила не только пропажу всех соусников в доме, но и весьма неприятную деталь: отныне вся посуда такого рода на острове, вне зависимости от того, были это дешевые жестянки или изящные фарфоровые изделия, перестала для нее существовать, сделавшись бесплотной и невидимой. Левиафан не позволял с собой жульничать.

Мисс Фуллертон не сильно расстроилась этому открытию, хотя мысль до конца жизни существовать без соусников и показалась ей безрадостной. На второй неделе она не без мстительности расплатилась с Левиафаном сором и каминной сажей, с удовольствием убедившись, что и то, и другое исчезло из ее дома без следа.

Дальше пошло быстрее. За первый месяц она отдала Левиафану салфетки, сахарницы, сковородки, сита и скребки, а также уйму прочих вещей, которые начинались на «с». Это было неудобно, однако она утешалась тем, что получает во сто крат больше. Деньги и известность лились на нее, как из водопада, заставляя мириться с мелкими неудобствами. К чему держать в хозяйстве сковородки, если к ее услугам целый штат камеристок и горничных? Что толку от сита, если ей стряпает персональный повар?

Второй месяц стоил ей скатертей, свечей, скрепок и стульев. Это уже несло известные неудобства – приходилось обедать стоя и в темноте, а с некоторых пор и голыми руками – столовое серебро и сервиз тоже оказались отданы в уплату долга. Только тогда мисс Фуллертон начала подозревать, что господин Левиафан – отнюдь не меценат, а хитрый и знающий себе цену делец, а что до заключенного ею договора – он хоть и хорош, но определенно кабального свойства.

Стекло, статуэтки, саквояж, сборники стихов…

Некоторое время ей удавалось лавировать, используя богатство английского языка, сохраняя любимые серьги, но на семидесятый день, когда пришлось отдать и их, мисс Фуллертон внезапно сообразила, что оказалась в крайне затруднительном положении. Облеченная роскошью, она своими руками вынуждена была пробивать брешь в мироздании, мало того, запас оставшихся слов иссякал с пугающей скоростью.

Она попыталась разорвать договор. И с ужасом убедилась в тщетности этих попыток. Его Величество Левиафан не намеревался расторгать сделку, более того, вполне ясно намекнул, что всякая попытка сделать это с ее стороны будет истолкована как злонамеренное мошенничество с незавидными для нее последствиями.

Сервант, сетка для волос, сифон, солонка…

Английский язык, воспетый Шекспиром, Китсом, Чосером и Вордсвортом, предал ее. Его богатства – по крайней мере, те, что значились под литерой «с», – исчерпывались быстро, как вода в пересыхающем ручье. Через три месяца мисс Фуллертон уже вынуждена была отчаянно маневрировать, почти не имея оперативного запаса средств. Каждый день она вынуждена была выбирать, чего лишиться следующим, и порой выбор был непрост.

Ступка, стаканы, спички, сундуки…

В какой-то момент закончились и они. Еще три дня она продержалась на сорочках, сапогах и спицах, но этим ее резервы оказались совершенно истощены. Она вынуждена была обратиться за помощью к Лэйду Лайвстоуну, человеку, который, хоть и являлся Его злейшим врагом, обладал даром договариваться с Ним и Его творениями.

«Вы вовремя спохватились, – сказал он ей, бледный от слабости и кровопотери после проведенного ритуала. – По счастью, старое чудовище как будто бы пребывает в добром расположении духа, и мне удалось с ним столковаться. Я выхлопотал для вас возможность разорвать договор, заплатив за один день вперед. Это будет стоить еще одного слова на „с“, но на этом кошмар закончится, я ручаюсь».

«Всего одного слова? – Она едва не рассмеялась от облегчения. – Господи, за этот год я лишилась сотен!»

«В этот раз Ему нужно вполне конкретное слово на букву „с“».

«Какое же?»

«Он хочет вашу селезенку».

«Вы хотите, чтобы я скормила свою селезенку этому… этому… – Она побледнела, растерявшись. – Но ведь…»

«Вам придется вырезать ее самостоятельно, таково условие сделки. Не беспокойтесь, добуду вам хороший ланцет и медицинский справочник. Уверен, сообща мы…»

«Неважный же из вас переговорщик, – процедила она, вперив в него презрительный взгляд. – И это все условия, которые вы смогли у Него выторговать?»

«Это лучшие условия, на которые вы могли бы надеяться, – хладнокровно заметил Лэйд. – И воля ваша, лучше бы вам на них согласиться, пока Он не взялся за взыскание. Он может быть очень требовательным джентльменом, уверяю вас».

«Убирайтесь! – крикнула мисс Фуллертон ему в лицо, дрожа от ярости. – Я не собираюсь кормить чудовище своей плотью! Теперь я вижу, вы всего лишь шарлатан, как про вас и рассказывают! Никчемный плут и проходимец!»

«Лучше бы вам согласиться, – повторил Лэйд, сцепив руки на животе, – иначе…»

Она истерично рассмеялась.

«Даже ваш всемогущий хозяин не сможет взыскать то, чего у меня нет, не так ли? Убирайтесь, пока я не приказала вышвырнуть вас прочь, Лэйд Лайвстоун!»

Здравомыслящая, как все хозяйки публичных домов в Шипси, она была слишком отравлена дыханием Левиафана, чтобы внимать доводам разума. Ей уже нельзя было ничем помочь. Она выгнала Лэйда, вознамерившись держаться до конца, как гвардейцы Генри Пуллейна при Изандлване[62].

«Посмотрим, что Он сможет у меня отнять! – посмеивалась она сквозь зубы. – Будь ты даже трижды самый великий владыка, тебе не забрать того, чего нет!»

Она ошибалась. Как ошибаются все излишне самоуверенные люди, сталкиваясь с Левиафаном.

«Смех» – она потеряла возможность смеяться, навеки очерствев душой.

«Слезы» – она больше не могла плакать, выплескивая страх и боль.

«Сон» – с этого момента царство Морфея было закрыто для нее навсегда.

«Секреты» – тайны, которые она хранила годами, стали известны всему городу.

«Слава» – ее презирали, ненавидели и хаяли, а стоило ей показаться из дому – презрительно хохотали вослед.

«Свежесть» – кожа потеряла упругость и цвет, как выцветшая кисейная занавеска, волосы истончились.

«Смелость» – она тряслась от ужаса в пустом заколоченном доме, который быстро превращался для нее в тюрьму.

«Стыд» – она начала вести полуживотное существование, не отягощая себя ни одеждой, ни манерами.

«Слова» – язык одеревенел, навеки сделав ее немой.

«Слух» – глухота настигла ее, погрузив, точно в войлок, в бездонную тишину.

«Силы» – она превратилась в наполовину парализованную развалину.

«Свет» – теперь она существовала в бесконечной ночи.

«Смысл» – она забыла, для чего существует.

Когда они встретились в следующий раз, она была седой дергающейся сомнамбулой в окружении орды медсестер и камеристок. Куском вяло сопротивляющейся плоти, которая существует скорее по привычке, чем из необходимости. Но что-то человеческое в ней, должно быть, все-таки осталось.

«Скажите Ему, я готова расторгнуть сделку, – с трудом нацарапала она на листке бумаги. – Все приготовлено. Я намереваюсь скормить Ему свою селезенку».

Лэйд взглянул на медицинский ланцет, лежащий на подносе, лигатуру и стерильные бинты.

«Нет нужды, – произнес он с сожалением, – Левиафан – это не бакалейщик, в отличие от меня, он не делает одного предложения дважды. Теперь ему нужно кое-что другое».

«Что? – порывисто написала она, не замечая, как перо судорожно рвет бумагу. – Что ему нужно? У меня ничего нет!»

«Думаю, кое-что все-таки осталось, – сухо сказал ей Лэйд. – Кое-что, что вы хранили напоследок, для себя, как хранят памятную драгоценность или последнюю конфету. Ваша смерть, Лизабет. Вы можете отдать Ему вашу смерть».

Она растерялась. Замерла на измятых простынях.

Человек, заслуживший право просить у бога. И воспользовавшийся им – к несчастью для себя.

«Что? Что это значит?»

Лэйд пожал плечами в ответ.

«Только то, что вы никогда не умрете. Вы останетесь в этом положении навечно. Ну или пока Он, развлекая сам себя, не придумает какой-нибудь новый договор…»

Он до сих пор помнил ее истошный визг. Она надеялась оставить эту лазейку для себя.

«Ненавижу тебя, Лэйд Лайвстоун! – написала она, по-собачьи щерясь. – Ты с самого начала знал! Знал, что Он получит все, что захочет, но не отговорил меня! Мерзавец! Предатель! Обманщик! Я еще доберусь до тебя! И самого скормлю Левиафану! Я…»

Дальше он не читал. Откланялся и ушел восвояси.

Мисс Лизабет Фуллертон, должно быть, все еще жива, если Левиафан не смилостивился над ней. У нее много денег и весомое положение в обществе, даром что она не имеет возможности им воспользоваться. У нее целое состояние и много преданных слуг. Уж она наверняка могла бы отправить ему адскую машинку…

Коробка не выглядела опасной. По крайней мере, из нее как будто бы не доносилось ритмичного тиканья, которое издают адские машинки, прежде чем взорваться, или прочих, подозрительных по своей природе звуков. Не было слышно и рычания.

– Как выглядел тот джентльмен, что дал тебе коробку? – строго спросил он у мальчика. – Высокий? Низкий?

– Большой, сер! – Мальчишка спешно закивал. – Очень большой!

Черт. Для него, коротышки, все взрослые должны выглядеть великанами.

– Особые приметы? – предположил Лэйд. – Очки? Борода?

Тама затряс головой.

– Ауэ! Две бороды, мистра!

– Две бороды? Черт побери! – Лэйд попытался представить себе подобное чудовище, но потерпел неудачу. – Как это?

Прижав коробку к боку, мальчик изобразил жестами пышную растительность, растущую из подбородка в две разные стороны. Не чудовище из свиты Девяти Неведомых, понял Лэйд, и не странный представитель островной фауны. Всего лишь раздвоенная борода, введенная в моду любимцем публики сэром Ричардом Фрэнсисом Бертоном, путешественником, исследователем и моряком. Но человек, передавший эту коробку, имел отношение к королевскому флоту не большее, чем сам Лэйд – к торговле пиявками.

Да, он определенно знал этого человека.

Уильям Роберт Вудман. Глава Герметического ордена Золотой зари, источника многих беспокойств в последнее время. Как странно – прежде между ними не было заведено обмениваться гостинцами. Лэйд бросил на коробку настороженный взгляд. По правде сказать, отношения между ними охлаждались на протяжении многих лет и давно уже миновали точку кристаллизации, сделавшись колючими, как лед. Орден Золотой зари, стараниями папаши Вудмана превратившийся в прибежище оккультистов и кудесников, считал Бангорского Тигра самоуверенным дилетантом, безжалостно уничтожающим все, что не в силах понять. Сам он… Лэйд подавил ядовитую улыбку, норовящую искривить губы. Сам он не дал бы за воспитанников папаши Вудмана и трех пенсов за дюжину. Все эти доморощенные оккультисты, месмериты, спиритуалисты, мистики и неосуфисты, хоть и твердили, что ставят своей целью изучение Левиафана, знали про Его привычки не больше, чем кабинетные ученые – о том, с какой стороны у лошади хвост. Иногда они даже гибли из-за этого – с точки зрения Лэйда, нелепо и бессмысленно, – однако все равно не оставляли своих трудов.

Несмотря на то, что эта вражда тянулась невероятно долго, временами превращаясь в безобразную грызню, сдабриваемую ругательствами и угрозами всех сортов, она никогда не перетекала в нечто большее. Пока Чарльз Уэбстер Ледбитер, философ четвертого уровня посвящения и правая рука Вудмана, не сделался лужицей мутной жижи на столе. Это трагическое событие произошло на глазах у Лэйда и, хоть он не имел к нему прямого отношения, быстро превратило Орден, юдоль тихих, утративших связь с реальностью лунатиков, в улей, набитый ядовитыми осами.

Некоторое время Орден настойчиво призывал Лэйда явиться на внутренние слушания, больше напоминающие судилище, чтобы дать отчет и объясниться в своих действиях, но делал это в столь фамильярной и пренебрежительной манере, что Лэйд приходил в ярость, едва взяв в руки приглашение. Кончилось тем, что он сцапал очередного посланника Ордена, топчущегося на пороге его лавки, и, перемежая речь доходчивыми оплеухами, довел до его сведения некоторые вещи, имеющие первостепенную важность. Во-первых, покойный Чарльз Уэбстер Ледбитер всегда был самодовольным дураком, ни черта не смыслящим в настоящем ремесле, именно поэтому и сделался покойным. Иногда Левиафан снисходительно относится к дуракам, но даже у Его терпения есть предел. Во-вторых, он, Лэйд Лайвстоун, по горло сыт оккультными делишками Ордена и не собирается иметь с ними ничего общего, равно как и оправдывать себя перед кружком великовозрастных заигравшихся чудаков. В-третьих…

До третьего он добраться не успел – дешевый целлулоидный воротник посланника лопнул, позволив ему вырваться на свободу, но и так вышло неплохо. По крайней мере, навязчивые приглашения со стороны Ордена, более напоминавшие судебные повестки, прекратились, и воцарилось молчание – ледяное, но вполне удовлетворяющее Лэйда.

Позже, немного остыв, он корил себя за невоздержанность. Торп прав, как бы раздражающе ни вели себя птенцы Вудмана, изображающие великих кудесников и знатоков запретных наук, ссориться с ними было не в его интересах. Даже дурак становится смертельно опасным с револьвером в руках. Если эти безмозглые олухи посчитают, что Бангорский Тигр сделался не просто конкурентом, но врагом, если в самом деле развяжут войну с ним, жизнь в Новом Бангоре сделается куда более напряженной, чем прежде…

Лэйд кашлянул.

– Этот джентльмен… У него большой лоб с залысиной, дешевый старомодный пиджак не по размеру, клочковатые брови и вид словно у самодовольного моржа, которого назначили генерал-губернатором?

Мальчишка просиял.

– Аэ! Именно так, мистра. Ну, бывайте! Коробку я здесь поставлю!

Прежде чем Лэйд успел предложить мальчишке еще три пенни за то, чтобы он взял проклятую коробку и утопил ее где-нибудь на побережье Лонг-Джона, проворный полли водрузил свой груз на прилавок и задал стрекача, так что только смуглые босые пятки мелькнули.

Черт. Лэйд ощутил, как затылок наливается потом. Посылка от Ордена Золотой зари не сулила ничего хорошего. Слишком велика, чтобы вмещать очередную дурацкую повестку, но, пожалуй, слишком мала для связки динамита. Черт. Что бы там ни было, стоит держать ухо востро. Папаша Вудман, может, не такой великий знаток мистерий Левиафана, каким хочет казаться, но он не первый день на острове и наверняка сумел сохранить в закромах множество вещиц самого дурного толка – от проклятых амулетов до ритуальных клинков…

– В чем дело, Чабб? – Сэнди удивленно взглянула на него. – Вы, кажется, не спешите развязать бечевку? Может, мне?..

– Нет! – поспешно воскликнул он, рефлекторно отодвигая коробку подальше, но осторожно, так, словно там в самом деле скрывалась какая-нибудь опасная дрянь. – Я… люблю помучить себя неизвестностью, знаешь ли.

– Здесь есть записка! – сообщила Сэнди. – Глядите, сверху!

Вот что значит молодые глаза, подумал Лэйд без особенного воодушевления. Записка в самом деле была. Небольшая, заполненная сверхаккуратным почерком человека, которому не приходится тратить по полдня на то, чтобы таскать в своих руках ящики, свертки и бочонки, она не выглядела опасной, по крайней мере Лэйд не заметил на ней никаких посторонних символов или обозначений.

«Дорогой мистер Лайвстоун! – Почерк на первых строках немного колебался, словно пишущему было чертовски непросто вывести эти слова. – Я знаю, в последнее время между вами и Герметическим орденом Золотой зари случались размолвки – крайне прискорбные, с моей точки зрения, граничащие с неприкрытой враждой. И мне горько сознавать, что мы с вами опустились до этого. Мы, пленники Левиафана, никогда не должны становиться соперниками, слишком уж трагические последствия это может принести. Чтобы продемонстрировать добрую волю, я позволил себе преподнести вам этот скромный подарок в знак уважения к Бангорскому Тигру и его подвигам. Уверен, человек ваших талантов найдет ему применение. С восхищением – Император и Освобожденный Адепт Герметического ордена Золотой зари – Вильям Роберт Вудман».

– Кто это? – нетерпеливо спросила Сэнди, пытаясь заглянуть ему через плечо. – Что написано?

Напрасные тщания. Природа, наградившая Сэнди от рождения многими достоинствами, расщедрилась лишь на пять футов пять дюймов роста[63], оттого Лэйду удалось, дочитав, ловко спрятать бумажку в руке.

– Старый… кхм… приятель. Один поставщик из… э-э-э… Шипси, – пробормотал он. – В прошлом месяце я выручил его, купив два бушеля новозеландского гороха, вот он и решил в знак благодарности послать мне какую-то безделушку.

Глаза Сэнди загорелись.

– Тогда чего вы ждете? Открывайте скорее!

Чувствуя себя ужасно скованно, Лэйд поддел ножом бечевку и принялся разворачивать оберточную бумагу. Подумать только, старина Вудман нашел в себе силы закопать топор войны! Не так уж он и глуп, выходит. Что ж, если он думает, что Лэйд Лайвстоун пойдет на ответную любезность, его ждет жгучее разочарование.

Предмет, укутанный несколькими слоями оберточной бумаги, был невелик и весил едва ли больше двадцати унций[64]. Что-то вроде пухлой книги, или футляра, или…

– Ого! – Сэнди, не удержавшись, хлопнула в ладоши. – Шкатулка! Какая изящная вещица, Чабб!

Лэйд неохотно кивнул. Шкатулка в самом деле была недурна. Она не походила на те роскошные штуки из слоновой кости и красного дерева, что восседают на каминных досках в Редруфе и хранят хозяйский жемчуг. И на те миниатюрные сундучки с клеймом «Джорджа Бетжеманна и сыновей», в которых сентиментальные дамы держат старые любовные письма и обертки от конфет. По правде сказать, она выглядела как самая простая, но не без изящества, шкатулка, купленная за один шиллинг десять пенсов в какой-нибудь завалящей лавчонке Миддлдэка.

Прямоугольная, с покатой крышкой и аккуратными латунными уголками, украшенная неприхотливым орнаментом, который тоже будто бы не таил в себе ничего зловещего. По крайней мере, наметанный глаз Лэйда не разобрал в нем ни острых, напоминающих свежие шрамы, рун Карнифакса, ни хищно извивающихся, как щупальца кальмара-убийцы, символов Танивхе. В сущности, она выглядела вполне безобидно.

– Что внутри? – нетерпеливо спросила Сэнди. – Открывайте!

Лэйд и сам хотел это знать, однако медлил, не решаясь прикоснуться к крышке.

Орден Золотой зари мнит себя тайным обществом посвященных, на деле же это – сборище самодовольных бездарностей, играющих со смертельно опасными игрушками Левиафана. Болезненно мнительные, по-детски обидчивые, они склонны прислушиваться к голосу разума не более, чем трехмесячный щенок бульдога. Наверняка и этот подарок – какая-то унизительная, обидная шутка. Там внутри может оказаться что-нибудь гадкое. Дохлая крыса, например, – еще один намек на его, Лэйда Лайвстоуна, сотрудничество с Канцелярией. Кошачье дерьмо. Отрезанный палец…

Открыв шкатулку, Лэйд невольно издал вздох облегчения.

– Пусто, мисс Прайс.

Сэнди удрученно кивнула – шкатулка в самом деле была совершенно пуста.

– Что ж, все равно красивая вещица, – заметила она, – будет где хранить шафран и мускатный орех.

Лэйд позволил себе расслабиться. Взрыва не последовало, в воздух не вырвалось облако ядовитого газа или какой-нибудь дряни, не завизжала миниатюрная ядовитая тварь… Возможно, папаша Вудман все-таки пересилил себя, подумал он, обретая благостное расположение духа. Возможно, остров с годами смягчил этого хитрого ублюдка. Он понял, что вражда с Бангорским Тигром не принесет ему добрых плодов, и первым сделал шаг к примирению, хоть и таким неуклюжим способом.

– Лучше поставьте эту штуку в моем кабинете, – попросил он и подумал: «Утоплю ее в Клифе, едва только выдастся свободная минута». – Кстати, мисс Прайс, все хочу спросить вас…

– Да, Чабб?

Дверной колокольчик зазвонил, но не суетливо и радостно, как обычно, привечая посетителей, а кратко и как-то холодно.

– Мистер Лайвстоун? Мистер Лэйд Лайвстоун?

Лэйд мысленно выругался.

* * *

Первым встречать гостя отправился Диоген. Успевший порядком заскучать в чулане, он вышел, чеканя шаг, опустился на одно барахлящее колено и сообщил, перемежая речь глухими механическими рыданиями, что счастлив приветствовать господина адмирала в этой тихой гавани, а заодно выразил восхищение его действиями в Битве на Уксусном холме[65].

Фокусы шального автоматона нередко смущали посетителей. Некоторые почтенные леди даже отказывались заходить в лавку, видя, что Диоген не на привязи, – в прошлом по его вине не раз происходили конфузы, которые Лэйду удавалось замять с трудом. Бывало, что и солидные джентльмены улепетывали из «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», крича и отмахиваясь зонтами, совершенно потеряв лицо. Но этот человек вел себя так, словно находился в обществе барахлящих механических болванов сызмальства и давно привык к подобным фокусам.

– Лэйд Лайвстоун? – Невозмутимо повторил он, ничуть не переменившись в лице.

Он и сам немного похож на автоматона, рассеянно подумал Лэйд, разглядывая строгий костюм гостя. Это был серый твид, но не обычный «донегаль» или «херрингбон», что часто встречаются в Майринке, а превосходный «саксон» – тонкий и мягкий, как змеиная шкура. Однако движения его были так безукоризненно выверены и по-механически изящны, что невольно возникало ощущение, будто под тканью находятся тщательно сбалансированные механизмы и тяги. Даже его глаза не совершили ни единого лишнего взгляда – едва заметив Лэйда, мгновенно прикипели к нему и более не выпускали из вида даже на секунду. Холодные, серые, с внимательной острой искрой. Черные, как вар, волосы, набриолиненные до зловещего блеска и разделенные острым пробором. Тонкие, как проволока, усы, подкрученные и напоминавшие блестящую черную удавку…

Вырядился так, что дети на Хейвуд-стрит того и гляди начнут разбегаться в ужасе, приняв его за учителя географии. Господи, от него прямо-таки веет железом и холодом! Может, и верно автоматон под человеческой личиной?

Говорят, подобное уже случалось в истории Нового Бангора.

Когда-то, много лет назад, на остров поставили целую партию сверхсовременных моделей с гуттаперчевой кожей, которых невозможно было отличить от обычного человека, и по сравнению с которыми обычные автоматоны выглядели как жестяные куклы. Вот только эти создания не собирались добросовестно мести мостовые, драить обувь и разносить тарелки. Отравленные шепотом Левиафана, они обратились ордой механических палачей и наверняка погубили бы город вместе со всеми его обитателями, если бы не полковник Уизерс-Уинтерблоссом, первый секретарь Канцелярии.

Благодаря своему нечеловеческому, крысиному нюху, он вывел механических убийц на чистую воду, изобличил – и самолично уничтожил в страшном сражении, бушевавшем три дня без перерыва. Роскошная история, подходящая, чтобы скормить ее приятелям за ужином, но недостаточно убедительная, чтобы в нее поверил Лэйд Лайвстоун, бакалейщик. Слишком уж много в ней было противоречий и темных пятен – больше, чем прорех на прогулочном костюме князя Джеймса Первого. Иногда Лэйду казалось, что это свойство абсолютно всех историй, которые окружают полковника…

– Я – Лэйд Лайвстоун. – Он послал гостю ободряющую улыбку. – Хозяин лавки. Чем могу быть полезен? Бьюсь об заклад, вас привели сюда египетские финики. Потрясающие финики, сладкие как мед, всего пять пенсов за фунт.

– Не интересует.

– Тогда, возможно, чернослив? Шесть пенсов. Отличный товар, свежая партия.

– Нет.

– Жареный турецкий миндаль?..

Серые глаза пришельца сверкнули так, что Лэйду на миг стало неуютно. Возможно, в жизни этого человека случилось что-то страшное, что навсегда отвратило его от турецкого жареного миндаля. Возможно, он так или иначе был замешан в смерти его родителей, в изгнании, в какой-то мрачной тайне…

– Мне не нужен миндаль, – с холодным достоинством произнес гость. – А также все прочее. Меня зовут герр Вайцзеккер, и я здесь для разговора с вами.

Лэйд нахмурился.

– Вот как? Простите, вы торговый представитель?

Кажется, на губах гостя на миг возникла улыбка. Острая улыбка неприятного рода.

– Ja. Я торговый представитель.

Дьявольщина! Лэйд едва не выругался.

Ложь. Как все лавочники он знал наизусть двести восемьдесят самых ходовых оттенков лжи, используемых в Миддлдэке, и этот сорт понравился ему меньше всего. Если этот тип и был торговым представителем чего бы то ни было, то разве что тихоокеанского отделения «Мэй и Бэйкер» – «наилучшие крысиные яды, действуют быстро и без лишних мучений!».

– Я бы хотел поговорить с вами о деловых вопросах, мистер Лайвстоун, – произнес он, небрежно опершись локтем о прилавок. – И без лишних глаз, если позволите. Деловая конфиденциальность. Я знаю, вы, торговцы на Хейвуд-стрит, дорожите временем, но уверяю, что не отниму у вас больше четверти часа.

Лэйд кисло улыбнулся, украдкой послав встревоженной Сэнди за кассой успокаивающий взгляд.

– Тогда прошу в мой кабинет.

В кабинете герр Вайцзеккер без приглашения устроился в кресле для посетителей, еще раз неприятно поразив Лэйда механичностью движений. Это и есть тот джентльмен с улицы, подумал он, неохотно устраиваясь в своем собственном. Тот, что с самого утра прогуливается по Хейвуд-стрит и все никак не может нагуляться. Черт, ну и странный же тип. Его словно собрали по ошибке на заводе, производящем немецкие арифмометры и губные гармошки, из оставшихся деталей…

– Располагайтесь. – Лэйд вяло махнул рукой, словно в этом была необходимость. – Итак, какую компанию вы представляете? «Байер?» «Круп»? «Сименс и Гальске»? Возможно, вас больше заинтересует сотрудничество с лавкой скобяных товаров. Здесь как раз неподалеку есть одна, ее держит мой приятель, Скар Торвальдсон…

– Ни одна из них. В данный момент организация, которую я представляю, именуется Nachrichtendienst der Kaiserlichen Marine – по-английски это означает Разведывательная служба Германского императорского флота.

Лэйд ощутил во рту неприятный металлический привкус, какой бывает, если облизать изнутри старую консервную банку.

– Неважное наименование, – пробормотал он, – с таким впору торговать мятными леденцами и сборниками детских стишков. Не задумывались о том, чтобы сменить вывеску?

– Мы не торгуем. Род наших занятий лежит в другой плоскости. И вы догадываетесь в какой.

Лэйд делано небрежно махнул рукой.

– Бросьте! Не все лавочники так неотесанны, как их изображают в журнале «Панч». Но шутка, пожалуй, недурна. Слушайте, я заплачу вам полпенни, если вы заявитесь с ней в «Глупую утку», что через дорогу. На большее она, к сожалению, не тянет, но выручите хоть что-то! Уверяю, дороже вам ее не продать.

– Это не шутка, – спокойно сообщил полумеханический джентльмен в сером костюме. – Я резидент германской оперативной разведки здесь, в Новом Бангоре. И уже давно лелею надежду пообщаться с вами лично, мистер Лайвстоун.

Германский шпион.

Третьего дня Маккензи за обедом как раз рассказывал какой-то уморительно смешной анекдот про германского шпиона, суть которого Лэйд уже успел позабыть, там еще участвовала коза из Ньюкасла, кокни и фунт сыра… Было уморительно до колик, он едва не поперхнулся пивом. И вот пожалуйста – настоящий германский шпион сидит в его гостевом кресле, покачивая ногой, живой и реальный – можно потрогать, если протянуть руку. Впрочем, Лэйд не собирался протягивать руки или совершать каких-то резких движений. Судя по тому, что он знал о шпионах, они не выходят из дому без отравленного стилета и пистолета под мышкой.

– В таком случае вы обратились не по адресу, – сухо заметил он. – Как вы имели возможность убедиться, я держу лавку бакалейных товаров, а не верфь королевского военно-морского флота или арсенал. У меня нет адмиральского чина, я не ведаю секретами и, даже если бы по какой-то причине вознамерился сотрудничать с вашей малопочтенной организацией, мне совершенно нечего было бы ей предложить. Разве что галеты? Знаете, у меня остался ящик отличных английских военно-морских галет, мне его сбыл стюард с крейсера «Роял Артур». Если вы раскроете страшную тайну, из чего их делают, вас наверняка продвинут по службе. Если не ошибаюсь, пока впереди всех версия доктора Фарлоу – из битого кирпича, оконной замазки и гипса.

Герр Вайцзеккер не проявил никакого интереса к галетам. По крайней мере, не больше, чем к египетским финикам, черносливу и миндалю.

– Британский юмор! Fabelhaft! – Черные усы на полдюйма приподнялись, открывая зубы, но это скорее было похоже на взводимую мышеловку, чем на улыбку. – В вашем досье записано: «Своеобразное чувство юмора, которое он сам склонен считать выдающимся».

Это больше походило на щелчок по носу, чем на комплимент, но Лэйд улыбнулся.

– Что еще там написано? Нет ли, к примеру, записи о том, что у меня есть привычка вышвыривать пинком под зад из своей лавки всех джентльменов, которые морочат мне голову и отрывают от работы? Нет? Что ж, возможно, она появится там после сегодняшнего дня…

Герр Вайцзеккер поморщился.

– А вот это уже лишнее. Я говорю про вашу правую руку, господин Лайвстоун. Только что она коснулась ящика письменного стола, в котором вы храните револьвер. Пятизарядный револьвер системы Томаса, если не ошибаюсь? Древнее, архаичное оружие. Почему бы вам не присмотреть себе что-то посовременнее? К примеру, я ношу «Бергман-96». – Гость осторожно похлопал себя по бедру, отчего из-под твида «саксон» донеслось негромкое металлическое звяканье. – Автоматический, со свободным затвором, оболочечные пули калибром пять миллиметров…

Это было произнесено без угрозы, но тем холодным тоном, который заставляет собеседника погрузиться в беспокойную задумчивость, а еще этот ледяной взгляд… Лэйд медленно убрал руку от ящика.

– В Германии горазды приделывать пружинки и поршни к чему ни попадя, – проворчал он. – У нас, британцев, другие порядки. Мы используем вещь до тех пор, пока она не начинает разваливаться, после этого нарекаем ее классикой – и используем дальше.

– Не слишком ли опасные вещи вы держите в своем столе?

– Подарок приятеля. Дорог мне как память.

– Вот как? Быть может, напоминание о какой-то истории?

– Быть может, – согласился Лэйд.

Некоторое время герр Вайцзеккер молча разглядывал его.

– Этой истории нет в вашем досье, – наконец сообщил он, – но когда-нибудь вы мне ее расскажете, не сомневаюсь. Когда-нибудь позже, когда мы с вами станем добрыми приятелями.

Лэйд мысленно выругался. В этом кабинете за последние двадцать лет побывала уйма посетителей, включая самых неприятных, раздражающих или невыносимых особ, однако не так уж часто здесь оказывались люди, которых он менее всего на свете хотел бы считать приятелями.

– Значит, в моем личном деле есть и другие истории?

– Можете не сомневаться. Есть, и презанятные! Некоторые из них столь невероятны, что заниматься ими впору не нашему ведомству, а Гансу Христиану Андерсену. Но я внимательно их изучил, мистер… Тигр.

Значит, вот как.

Лэйд забарабанил пальцами по столу.

Этот человек не был опасен, хоть и считал себя таковым. В сущности, для Лэйда Лайвстоуна, Бангорского Тигра, он представлял собой не большую угрозу, чем бочонок протухшего масла или фунт пересохшей чечевицы. Однако его присутствие раздражало. Раздражал его самодовольный вид и то, как он старательно изображал удава-констриктора, пытаясь загипнотизировать хозяина лавки ледяным взглядом. Ох уж эта немецкая самонадеянность, безраздельно подчинившая себе все, от внешней политики до кухни…

Этот остров может съесть не только тебя с твоим новеньким автоматическим пистолетом и ядовитыми ампулами в карманах, подумал Лэйд, мрачно разглядывая гостя. Он может сожрать с потрохами всю вашу шпионскую кодлу и самый большой германский дредноут со всеми пушками в придачу. Этот остров создавал кошмары, которые даже вообразить не в силах хлыщ, привыкший пугать добропорядочных лавочников.

Лэйд вздохнул, откинувшись поудобнее в кресле. Ему не потребуется револьвер, чтобы решить эту проблему. Кабинет представлял собой арсенал, в котором, однако, лишь очень наметанный взгляд мог обнаружить оружие. Даже сейчас он мог использовать по меньшей мере четыре способа превращения самоуверенного герра Вайцзеккера в лишенный пульса предмет обстановки – от относительно гуманных до весьма мучительных. Но Лэйд не собирался использовать ни один из них.

Не в ближайшее время.

Вытаскивать тело из кабинета – ужасная морока. К тому же в лавке сейчас Сэнди, у нее превосходный слух, а кроме того – потрясающий нюх на любые дела с подвохом. Она, конечно, заметит что-то подозрительное – крик, стук падающего тела, капли крови на полу… И тогда ему придется спешно читать стих, погружая ее в транс, стирать ей память за последний час, вновь приводить в себя, объяснять, что у нее сделался обморок из-за жары, вновь читать лекцию о девицах, которые истязают себя корсетами и диетами…

Долго, хлопотно и совершенно бессмысленно.

Этот тип, последние пять минут пытающийся сверлить его взглядом и мучить тревожным молчанием, кажется, не имеет намерений лишать его жизни. Иначе наверняка уже пустил бы в ход игрушку, которую прячет под пиджаком. Нет, он заявился, чтобы поговорить. И пока разговор проистекает в удобном для него русле, опасности нет. Что ж, Лэйд испустил протяжный мысленный вздох, кажется, придется выслушать этого бесцеремонного господина.

– Давно на острове? – вежливо спросил он.

На бледном лице герра Вайцзеккера натянулась подкожная жилка.

– Kürzlich. Без малого месяц.

Ага. Превосходно. Он уже начал понимать, что к чему, но не до конца уверился в собственных опасениях. Если он в самом деле такой хладнокровный сукин сын, каким желает выглядеть, он может даже сохранить рассудок. А если нет… Лэйд не думал, что станет особенно убиваться по этому поводу. Этот человек определенно не был джентльменом.

– Хотите, расскажу, как вы здесь оказались? – благожелательно спросил Лэйд.

Шпион не встрепенулся – превосходная выдержка сродни немецкому часовому механизму! – но глаза предательски дернулись.

– Как я здесь оказался? Что ж, извольте, это будет интересно…

Лэйд прочистил горло.

– Я вижу, к вам еще не пристал тропический загар… Вы не полевой агент, скорее аналитик. Один из тех деловитых пауков, что сидят в своем логове где-нибудь в Берлине и под светом гальванических ламп сортируют донесения и шифрограммы с разных концов света. Чем там еще развлекают себя великовозрастные недотепы, играющие в рыцарей плаща и кинжала? И, конечно, с особенным упоением вы собирали информацию об Англии. Любую, которая может пригодиться в будущем. Сколько пушек на последнем британском линкоре, сколько бушелей картошки собрали в этом году, сколько раз Его Преосвященство епископ Кентерберийский испортил воздух на званом ужине в среду вечером… О да, вы и ваши собратья – большие специалисты по всему, что можно вынюхать и выведать. Не удивлюсь, если ваши паучьи сети уже оплели всю Европу вплоть до последних ее уголков… Но одной только Европой ваш интерес, конечно, не исчерпывался. Вы получали весточки из Пенджаба и Джакарты, с Борнео и Кокосовых островов – отовсюду, где Британия держит свой флаг и куда ваш любопытный кайзер норовит засунуть свой багровый тевтонский нос. К вам, в Берлин, сходились ниточки со всех сторон света. Тысячи тайных агентов, наушников и осведомителей ежедневно сообщали вам цифры – какие корабли заходят в гавани, какой груз везут, как зовут офицеров, в каком состоянии двигатели… Вы записывали все это с великой педантичностью на каких-нибудь специальных бумажках и заботливо хранили в несгораемых шкафах. Но однажды… – Лэйд сделал мягкую паузу, чтобы усилить эффект. – Однажды вы обнаружили, что одна из тихоокеанских резидентур шлет вам отчаянно странные донесения. Настолько странные, что на протяжении долгого времени их не подшивали в журналы, как полагается, а бросали в ящик для поврежденных уведомлений. Что-то об одержимых поездах, снующих под землей с демонической яростью в поисках наживы. Об обычной рыбе, которая производит страшный эффект на человеческие рассудки и тела. Об угольщиках, которые обречены гореть годами, снедаемые невыносимой болью. О Девяти Неведомых, зловещих губернаторах Нового Бангора, которые то ли существуют, то ли нет… Такое бывает, если поврежден ключ шифрования или же сообщение декодируется небрежно – содержимое превращается в сущую чепуху, не так ли? Разумеется, никто не воспринимал данные донесения всерьез. Их попросту отправляли пылиться в ящик для бракованных депеш.

Герр Вайцзеккер прищурился. Чертова зловещая кукла, воцарившаяся в его кабинете с истинно тевтонской самоуверенностью.

– Jawohl! – изрек он, небрежно кивнув. – Неплохо, неплохо. Продолжайте, прошу!

Лэйд поборол желание промокнуть платком выступивший на лбу пот. Забавное дело, в Хейвудском тресте у него была репутация человека с луженой глоткой, способного три часа кряду спорить с Маккензи о преимуществе крикета над керлингом, Гомстед-акте[66], рецепте имбирного печенья или прочей ерунде, но даже этот короткий спич заставил его порядком выдохнуться. Иначе и не бывает, когда речь идет о Его Величестве Левиафане.

На какой-то миг навалилась слабость. Лэйду показалось, что его небольшой кабинет затянуло белесым туманом, словно кто-то рассыпал пятифунтовый мешок хорошей пшеничной муки или картофельного крахмала. И в этом белом мельтешении, рожденном нервическим истощением, он вдруг отчетливо увидел образы, проступившие из подсознания. Призрачные, но сделавшиеся на короткое время удивительно отчетливыми.

Оскаленные пасти чудовищ, с которыми он сражался. Несущиеся на полных парах обезумевшие паровозы. Хищные морские гады, щелкающие клешнями. Канцелярские крысы в своем извечном траурном облачении с их плотоядными ухмылочками. Кажется, на миг мелькнул даже зловещий облик полковника Уизерса-Уинтерблоссома, верховной крысы…

Здесь были не только чудовища. В скоплении белого тумана Лэйд разглядел вполне человеческие лица, большинство из которых были ему знакомы. Миссис Гаррисон – сморщенная сухая старушка, годами измывавшаяся над дочерью, но заискивающая перед домашними брауни. Жон Эрни Герни, самодовольный нувориш, думавший, что может обвести вокруг пальца всех, включая Его. Были и другие лица, много лиц – старые, молодые, иссушенные болезнью или пышущие здоровьем, с бакенбардами на георгианский манер и чисто выбритые. Живые лица, мертвые лица, наполовину объеденные лица…

Эти люди обращались ко мне за помощью, подумал Лэйд, позабыв про шпиона. Некоторым из них я смог помочь. Другим – лишь облегчить их страдания. Были и такие, которые получили от Бангорского Тигра неприятности или дурные новости. Но я пытался. По крайней мере, я пытался.

Некоторые лица он не мог узнать, их выбросила на поверхность память, старая карга. Например, вот этот толстяк, недоуменно озирающийся посреди кабинета, – откуда он взялся? Из каких времен его вытянуло некстати разыгравшееся воображение? Был он клиентом Лэйда Лайвстоуна или Бангорского Тигра? Что он искал – справедливости или греческих оливок?..

– Мистер Лайвстоун?

Лэйд затряс головой, изгоняя морок. Не время для слабостей. Призрачные лица, заполнившие кабинет, стали стремительно таять, как морская пена. Последним растаял так и не узнанный толстяк, растерянно озиравшийся посреди кабинета. Лэйд ощутил облегчение.

– Простите, изжога… – пробормотал он, без всякой охоты поймав взгляд герра Вайцзеккера. – Итак, на протяжении долгого времени вы отправляли все эти нелепые депеши в папку «Новый Бангор», почти не уделяя им внимания. Однако со временем, когда эта папка, полнящаяся чудовищным вздором, разбухла до угрожающих величин, решили, что более игнорировать проблему нельзя. Прихватив ее, вы отправились к начальству, надеясь, что этим бездельникам из тихоокеанского отдела, работающим на дешифровке, наконец устроят выволочку, – и чуть не рехнулись, когда, распахнув папку под суровым начальственным взглядом, обнаружили внутри чистые листы бумаги. Донесения исчезли! Испарились! Должно быть, невидимые чернила, сообразили вы, похолодев сердцем. Сговор! Диверсия! Это не невинная ошибка шифровальной машины, здесь что-то серьезнее… Вы спешно принялись собирать информацию обо всем, что касалось Нового Бангора и Полинезии. Тут вас настиг второй удар. Этот остров не значился ни на одной карте, не числился ни в одном секретном справочнике. Вы, педантичные служаки, доподлинно знающие, сколько раз в день зевает английская корова, обнаружили, что ровным счетом ничего не знаете о Новом Бангоре, который представляет собой, судя по всему, одну из богатейших колоний Британии в Полинезии! Следующий удар был еще болезненнее. Вы не нашли в бумагах никаких сведений о существовании какой бы то ни было новобангорской резидентуры, которая слала вам все эти отчаянные сообщения. Ее попросту не существовало в природе! Вы решили, что сходите с ума. Вы подумали, что больны. Что у вас мозговая горячка от перенапряжения. Использовав все связи, вы добились назначения в Рабаул. Оттуда на немецкой канонерке отправились дальше, надеясь обнаружить коварный остров. И в какой-то момент… Что ж, вы добились своего. Я вижу, вы все еще следите за собой. Носите чистый костюм, а не набедренную повязку. Держите при себе автоматический пистолет, а не две дюжины амулетов и значков. Это значит, у вас крепкая выдержка, герр оберст[67]. Остров не сожрал вас сразу же. Возможно, вы продержитесь долго, год или два. Я знал людей, которые выдерживали до двенадцати. Но знайте, что каждый прожитый здесь день будет отщипывать по крохе от вашего рассудка. Рано или поздно Он дотянется до вас, и тогда… – Лэйд улыбнулся. – Если хотите, я могу написать в… ваше ведомство, когда это случится. Уведомить их частным порядком, так сказать.

Герр Вайцзеккер удовлетворенно кивнул. Холодный, неподвижный, безукоризненно одетый, сейчас он походил на манекен, который кто-то шутки ради расположил в кресле для посетителей. За все время разговора он ни одного раза не пошевелился, не переменил позы, но Лэйд знал, до чего опасными могут быть такие люди. Они как автоматоны. Могут выглядеть бесчувственными неподвижными болванами, равнодушными ко всему, что их окружает, однако им достаточно какой-то фразы, слова, взгляда, чтобы превратиться в смертоносную машину, способную раздавить в тебе все кости.

– Благодарю. Я не оберст, всего только хауптман. – Шпион вежливо кивнул. – Однако… Приятно знать, что я не ошибся насчет вас, мистер Лайвстоун. Вы – Ein weiser Mann. Мудрый человек.

Лэйд едко усмехнулся.

– Да ну?

– Этот остров в самом деле непрост, очень непрост. Он может смутить и может напугать. Давно известно: чем проще устроен разум, тем охотнее он плодит вокруг себя страхи, используя всякую, хоть сколько-нибудь плодородную, почву. Das ist richtig. Капните чернилами на бумагу – образованный профессор, сколько ни вглядывайся, не увидит на ней ничего, кроме чернильного пятна. Дикарь же завоет от ужаса, увидев контуры зловещих богов и древних чудовищ. Впрочем, вы, наверное, не читали Фейербаха…

– Не читал, – согласился Лэйд. – Если я кого и читаю, так это старикашку Хиггса. Поверьте, он положит одной левой пяток ваших Фейербахов даже на пустой желудок. А уж если вооружится рецептом бараньей отбивной…

Герр Вайцзеккер поморщился. Возможно, ему не приходилось слышать о «Большой поваренной книге Хиггса», а может, он просто не любил, когда его перебивают.

– Вы тут, на острове, здорово утратили связь с реальностью, – доверительным тоном сообщил он. – Я имею в виду все эти безумные макабрические верования, полинезийские суеверия, культ поклонения гигантской мифической рыбе, наконец… Но уверяю вас, я доберусь до того, как устроен этот остров и какие силы вертят его шестерни. Заставлю его распахнуть все тайники и сейфы.

– На острове есть люди, которые этого добились, – спокойно заметил Лэйд. – Их еще называют китобоями. Если хотите, устрою вам встречу с Капитаном, уверен, он будет рад завербоваться к вам в агенты. Да только вся ваша резидентура сойдет с ума через неделю, пытаясь разделить количество бродячих котов на количество облаков в небе, вычесть западный ветер и учесть коэффициент рыжих джентльменов в городе.

Герр Вайцзеккер снисходительно усмехнулся.

– Хаос пугает лишь того, кто видит в нем чудовище, мистер Лайвстоун. Но у меня есть превосходное оружие против него. Слышали когда-нибудь об «Эгноме»?

– Какое-то испанское жаркое?

– Нет. Шифровальная машинка. Ее создал гений Эдуарда Фляйсснера, немецкого ученого-криптолога, на основании цилиндра Джефферсона[68]. Видели бы вы ее в деле! Das ist ein Wunder! Достаточно применить ее к зашифрованному посланию, состоящему из бессмысленного нагромождения букв, как она превращает его в ясную речь. Перемалывает руду, извлекая полезные крохи. Очень изящно!

Вот как? Лэйд задумался, вспомнив упражнения со справочником Бодо и тех чудовищ, которых сотворил сам за последние три дня…

«Хлюдоед! Слоновоз! Глаамыг!»

Черт. Должно быть, весьма полезный аппарат. Быть может, если бы у него была волшебная немецкая машинка, превращающая бессмыслицу в текст…

Лэйд покосился в сторону кушетки, на которой часом раньше оставил блокнот с шифром, и чуть было не вздрогнул. Ему вновь показалось, что он видит призраков, выдернутых воображением из подсознания. Только в этот раз не было скопища лиц и чудовищ, лишь одна-единственная фигура – тот самый дородный джентльмен с бакенбардами, чьего лица он так и не мог припомнить. Только теперь он не озирался растерянно, а выглядел вполне сосредоточенным. По-хозяйски устроившись на кушетке, он разглядывал блокнот Лэйда и потирал подбородок, как это делают джентльмены, встретившие в воскресном выпуске «Серебряного рупора» не в меру сложный кроссворд. На редкость прилипчивый образ, подумал Лэйд, но, хоть убей, не вспомню, кто это. Фергюссон, поставщик сыровяленой колбасы? Или тот тип из Редруфа, которого я спасал от нашествия разумных мышей, устроивших церковь какого-то мышиного бога у него в чулане?..

Весьма-таки детализированный призрак – на миг Лэйд разглядел даже морщины, изрезавшие лоб, – однако, по счастью, недолговечный. Стоило сосредоточиться на нем, как образ стал тускнеть, рассыпаясь на глазах. Хвала Господу! Не придется обращаться к доктору Фарлоу за бромидной микстурой…

Надо хоть изредка выбираться из лавки, мрачно подумал Лэйд, украдкой щипая себя за ляжку под столом. Если сутками напролет иссушать мозги проклятым шифром, дыша парами керосина и календулы, немудрено оказать Левиафану услугу – сойти с ума прежде, чем Ему вздумается взяться за меня всерьез.

– Значит, хотите пропустить весь остров через свою чудо-машинку? – поинтересовался он с нарочито беспечной улыбкой. – Коппертаун с его грохочущими заводами? Майринк с его мрачными крысиными схронами? Олд-Донован с его древними высохшими особняками?..

Герр Вайцзеккер покачал головой:

– Nicht wirklich. Я говорил образно, мистер Лайвстоун. Хаос можно победить, если упорядочить его и разложить на составляющие. Я уверен, что совладаю с вашим великим Левиафаном. Я взялся за сбор информации и уверяю, уже очень скоро у меня в руках окажутся интереснейшие сведения!

Лэйд благожелательно кивнул.

– Удачи, господин шпион. Если мне доведется принимать у себя вашего преемника, не сомневайтесь, я заверю его в том, что герр Вайцзеккер показался мне целеустремленным и в высшей степени уверенным в себе джентльменом. И мне досадно знать, что его судьба сложилась именно так.

Кажется, ему удалось найти в серой, как сталь дредноута, обшивке герра Вайцзеккера уязвимое место. По крайней мере, его бесцветные глаза гневно полыхнули.

– Я уже начал свою работу. Обрабатываю великое множество информации, выхватывая ее там и тут. Полицейские рапорты Шипспоттинга, светские сплетни Редруфа, дурацкие истории и анекдоты Миддлдэка… Я кропотливо осваиваю этот массив информации, перерабатывая его в руду. Веду борьбу математическими методами. И знаете что? Ваше страшилище уже начало поддаваться.

Лэйд вяло шевельнул рукой. Разговор быстро утомил его.

Ему уже встречались самоуверенные наглецы, истово верящие в то, что Он – что-то сродни бесформенному туману, порождающему чудовищ. И достаточно пропустить его через математический фильтр, чтобы обнажить суть и сделать уязвимым сердце. Несчастные дураки. Возможно, ему бы стоило взять герра Вайцзеккера на прогулку в Лонг-Джон, где среди затопленных грузовых складов возвышается тайный храм китобоев с его главной и страшной святыней… Возможно, единственным на всем острове живым существом, которое могло бы похвастать тем, что в самом деле познало всемогущего Левиафана. Вот только его пример едва ли мог бы показаться кому-то заразительным. По крайней мере, Лэйду не приходилось слышать о том, чтобы у того нашлись прямые последователи.

Нет. Лэйд сомневался, что станет устраивать для герра Вайцзеккера подобные прогулки. По правде сказать, за последние четверть часа он преисполнился к нему таким отвращением, что даже дышать старался через рот – как обыкновенно дышал, отмывая бочки от испорченного вина или завонявшегося масла.

Каждый джентльмен сам несет ответственность за принятые решения, подумал он, ковыряя пальцем столешницу, это правило действует издревле, еще с тех времен, когда мистер Каин из торговой компании «Каин и партнеры» пытался выжать мистера Авеля с рынка поставки готовых съестных припасов. Возможно, Разведывательной службе Германского императорского флота придется списать десяток-другой шпионов, как я списываю яблоки по весне, чтобы усвоить этот урок…

– Ах, мистер Лайвстоун, mein Schatz! – Герр Вайцзеккер благосклонно улыбнулся Лэйду, и от этого ему стало еще паскуднее на душе. – Вместе с вами мы живо положим это чудище на обе лопатки!

– Вместе… что?

– С этого момента вы будете поставщиком моей информации. Моей особенной информации. Я знаю, что вы вхожи в круги, в которые нет хода ни полиции, ни филерам. Более того, имеете некоторые знакомства в Канцелярии, – последнее слово герр Вайцзеккер произнес таким тоном, каким произносят «нитроглицерин», опасаясь, что само это слово может взорваться на языке. – И это чертовски кстати! Я знаю, это учреждение пользуется на острове дурной, даже зловещей славой, но мы с вами живо сорвем с него покровы! Уверяю вас, стоит им упасть, как сразу сделается видно, что весь этот макабрический ужас, затопивший остров, создан стараниями небольшой полковничьей клики, чтобы держать в повиновении и страхе местное население.

Лэйд уставился на него в немом любопытстве.

Ему еще никогда не приходилось видеть столь интересный подтип самоубийцы. Однако герр Вайцзеккер истолковал его интерес неверным образом.

– О, не смотрите на меня так, – он хихикнул, – я знаю, вы, лавочники из Хукахука, практичный народ. Не беспокойтесь, я предлагаю вам участие отнюдь не на благотворительных началах. Поначалу вы будете получать… скажем, пятьдесят золотых марок в неделю. Недурно? Впрочем, можете, если хотите, получать в более привычной вам монете. Это будет… секунду… два фунта девять шиллингов, верно? У нашей резидентуры нет сложности в том, чтобы обеспечивать вас любыми удобными вам средствами. Предпочитаете французские наполеондоры? Нет проблемы. Австрийские кроны? Bußgeld! Может, вам по душе бельгийские франки?

Потрясающе. Лэйду пришлось отвести взгляд в сторону, чтобы не прыснуть со смеху.

Может, этот человек и хауптман, но смелости и безрассудства ему отпущено как на фельдмаршала… Что ж, если он в самом деле думает бросить вызов не только Левиафану, но и Канцелярии, будет небезынтересно понаблюдать за его дальнейшей судьбой. Интуиция подсказывала, что с герром Вайцзеккером уже в самом скором времени произойдет нечто загадочное. Нечто, к чему он сам не желал иметь никакого отношения.

– Великолепно! – Герр Вайцзеккер сверкнул зубами, будучи, вероятно, уверен в том, что сразил скуповатого лавочника наповал своей щедростью. – Вы будете отправлять свои донесения раз в неделю, по четвергам, на адрес табачной лавки в Айронглоу, вот здесь, на листке, я записал адрес. Знаете почтовые открытки, на которых изображена девушка в болленхуте[69] с кувшином молока?.. Пишите только на них. Я буду проверять ваши отчеты и, если нужно, запрашивать уточнения. Излагайте все. Всю подноготную этих жалких чудес! Все, что сочтете нужным. По рукам?

Лэйд усмехнулся, не проявляя желания протягивать руку, но герр Вайцзеккер, кажется, ее и не ждал. Пребывая в прекрасном настроении, даже немного насвистывая, он поднялся, оправляя на себе костюм, пребывая в полной уверенности, что только что произвел легчайшую в жизни вербовку. Пожалуй, лучше не разочаровывать его на этот счет до поры до времени, подумал Лэйд, радушно провожая его до порога кабинета. Иначе в самом деле начнет палить из пистолета, а Сэнди это сейчас совсем ни к чему…

– До свидания, господин Лайвстоун! Lebewohl!

Когда он наконец вышел, Лэйд ощутил себя так, словно провел последние полчаса на фабрике Коппертауна, таская на спине неподъемные стальные слитки.

– Самоуверенный гунн! – пробормотал он с досадой, откидываясь в кресле. – Знаю я эту породу… Железные лбы! Они так решительно вторгаются в неизведанные края наперевес с пулеметом, походной чернильницей и патентованным зонтом, что даже не понимают всей дерзости задуманного, а потом…

– …расшибают свои железные лбы о стену, – саркастично заметил кто-то из-за спины. – Мы видели уже сотню таких, не правда ли, старина?

Лэйд ощутил острые ледяные коготки, впивающиеся в позвоночник, – словно по его спине ползла вверх огромная ящерица. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону кушетки. И отчего-то почти не удивился, обнаружив человека, невозмутимо восседающего на ней.

Это был тот самый полный джентльмен, призрак которого уже заявлялся в гостиную раньше. Только сейчас он не выглядел растерянным, скорее – смущенно улыбающимся. Как улыбается всякий воспитанный джентльмен, обнаруживший себя в непривычной и стесненной обстановке, но верный своим манерам.

Лэйд сам не заметил, как распахнул верхний ящик письменного стола.

– Кто вы такой? – рявкнул он. – Как вы сюда попали?

Полный джентльмен вздохнул, оправляя жилет, так, словно стряхивал с него крошки. Знакомая манера, машинально отметил Лэйд, он где-то видел такую. Да и лицо, как ни крути, было смутно знакомым. Немного одутловатое, утратившее тот здоровый цвет, что дарит нам молодость, но все еще вполне энергичное. Волосы на макушке опасно поредели, однако бакенбарды все еще были густы, как кусты ежевики в Кенте, они придавали джентльмену немного насупленный вид. Пожалуй, он выглядел бы даже представительно, если бы только сменил старый пиджак, порядком засаленный на локтях, и сбросил фунтов шестьдесят[70]. Да и взгляд у него был располагающий – спокойный, уверенный, однако с хитринкой.

Джентльмен немного пожевал губами.

– Ох, старина, – пробормотал он, – хотел бы я сам знать ответ на второй вопрос. Что до первого, здесь-то как раз все просто.

Он поднял правую руку перед собой, как это делают полинезийцы, обмениваясь приветствиями, и сделалось видно, что у него нет мизинца.

Лэйд внезапно ощутил, как заныл его собственный обрубок пальца.

– Чтоб тебя! – только и смог выдавить он.