– Киа каинга то ваэа э те хеке корохеке матэ и тэ моана!

Доппельгангер скривился.

– «Чтоб твою мать съел в море старый больной осьминог?» Никуда не годится. Экспрессии хватает, но с изобретательностью проблемы. Таким ругательством не проймешь и сопляка.

– Все мои запасы изобретательности исчерпаны! – огрызнулся Лэйд. – Я выжал их досуха за последние четыре дня!

– По крайней мере, для тебя это были четыре дня, а не четыре года, как для Уэлча!

Эта мысль отнюдь не утешила Лэйда.

Медленно пожираемый проклятьем Левиафана, этот человек потерял четыре года своей жизни, надеясь на то, что Бангорский Тигр решит его проблему. Так бедняк, вручивший свои последние сбережения дорогому адвокату, трепетно ждет, чем закончится дело, не подозревая, что тот вместо того, чтобы бегать по судам, прохлаждается в пабе, потягивая пиво за его счет.

– Э ва текау ма тору нга макимаки матэ и рунга и те око кавьяр кохуатиа!

– «Сорок три дохлых обезьяны на бочке с тушеной икрой?» – Доппельгангер одобрительно кивнул. – Уже лучше. Ты возвращаешь былой пыл.

Лэйд не ощущал в себе пыла. По правде сказать, последние четыре дня вымотали его до крайности. Иногда он сам казался себе полупустым мешком муки.

Четыре дня бесплодных попыток. Четыре дня надежд, разбивающихся с немелодичным звоном, точно старая посуда. Четыре года чьей-то жизни, уплывшие сквозь пальцы…

Они приступили к делу с задором, как это свойственно новичкам. Они чувствовали, что их распирают идеи. Они сражались друг с другом за право составить список и ожесточенно спорили, чей вариант сработает быстрее. Они были глупы и наивны, но отказывались себе в этом признаваться. В какую бы игру ни играл Левиафан, Он разбил их, словно Джозеф Блекберн[95] – сопляка, впервые взявшего в руки шахматы и пытающегося понять, отчего конь ходит таким странным манером.

Они начали с метода «отрицательного блага», как самого простого и очевидного. Монета считает себя потраченной в тот момент, когда обменивается на жизненные блага? Великолепно. Проверим, как укреплен обратный контур… Они нашли в Клифе опустившегося моряка, который согласился за щедрую плату в один соверен треснуть Уэлча кулаком в лицо. Должно быть, тот в прошлом занимался боксом, поскольку удар вышел отменный, почти профессиональный, едва не своротивший бедняге челюсть. Вот только соверен вернулся почти сразу же. Возможно, он чересчур просто устроен, решил Лэйд, пытаясь не выдать разочарования. Он не судит о том, что именно приобретается, для него имеет важность лишь то, что расчет был произведен, – и это приводит к срабатыванию проклятья…

Они попытались купить имущество, чьи свойства невозможно обозначить. Доппельгангер размышлял несколько часов, но все же составил контракт, который мог бы составить Безумный Шляпник, если бы подался в юристы, и который наверняка привел бы в восторг Королевский суд в Лондоне. Этот контракт состоял из экивоков, недосказанностей, злонамеренных умолчаний, нелепых терминов и оговорок столь густо, что его можно было прочесть дюжину раз – и все равно не понять, что именно по нему приобретено. Иной раз казалось, это что-то живое, напоминающее корову, другой – что это фабрика, или корабль, или бушель старой капусты… Договор был составлен филигранно, однако не помог – злосчастный соверен вернулся в карман почти мгновенно после того, как был уплачен.

Они попытались разыграть многообещающую схему с эмиссией, Уэлч выписал самому себе вексель стоимостью один соверен, который попытался погасить монетой, но и тут не снискали успеха. Левиафан определенно предусмотрел подобные ухищрения, монета вернулась безошибочно, точно письмо в поджидающий почтовый ящик.

Кажется, тогда они и начали понимать, что ситуация куда сложнее, чем выглядела поначалу.

В Айронглоу они отыскали банк, находящийся на последнем издыхании, и положили соверен на его счет. Через два дня банк в самом деле скончался, но монета вернулась еще раньше, не дожидаясь, когда приставы в сопровождении полисмена явятся, чтобы опечатать сейфы и провести все предусмотренные законом процедуры.

Они испробовали обмен. Возможно, удастся запутать Его Величество Левиафана, если перевести злосчастный соверен в иные валюты, имеющие хождение на территории Нового Бангора. Но и этот способ не принес им ничего, кроме разочарования. Под наблюдением Лэйда Уэлч менял соверен на швейцарские марки, итальянские лиры, датские кроны, испанские песеты, нидерландские гульдены и румынские леи – смертоносный кусочек золота возвращался как ни в чем не бывало. Отчаявшись, они использовали даже египетские пиастры, французские колониальные франки и бразильские мильрейсы – но с тем же успехом могли бы обменять его на раковины или акульи зубы, имеющие хождение среди полли.

Попытка продать соверен на аукционе как нумизматическую диковинку тоже казалась здравой, но не увенчалась успехом. Вне зависимости от того, сколько за него удавалось выручить, проклятый золотой кругляк неизменно возвращался в карман Уэлча.

В какой-то момент они дошли до того, что вознамерились принести монету в дар Девяти Неведомым – рискованный фокус, который Лэйд разрабатывал самолично, не доверив даже Доппельгангеру. Затея была неплоха, хоть безусловно опасна: он стер колени, вырисовывая на земле сложные узоры полинезийских рун, и сжег дюжину черных свечей из воска, смешанного с разными дрянными добавками. Судя по едва ощутимым эманациям, Девять Неведомых не проявили никакого интереса к этому дару. Некоторые из них испытывали слабость к золоту, но, видно, даже они чувствовали, кто за этим стоит.

Уэлч попытался выкупить чужой долг по векселю – монета вернулась.

Уэлч расколотил фонарь в Майринке и уплатил при помощи соверена штраф – монета вернулась.

Уэлч уплатил фискальному двору налог за несуществующий выигрыш – монета вернулась.

Уэлч подбросил ее на место преступления, чтобы ее конфисковали как улику, – монета вернулась…

Она возвращалась из раза в раз, как настойчивый убийца. Равнодушная к ухищрениям, юридическим препонам и логическим казусам, она являлась к Уэлчу с неумолимостью рока, словно была привязана к нему прочнейшим канатом. Каждый раз, обнаружив ее в кармане, он не выкрикивал проклятий, не ругался сквозь зубы, не вскрикивал, лишь улыбался бесцветной улыбкой висельника. И Лэйд ощущал глухое отчаяние, понимая, что ничем не может помочь. Монета пожирала бедолагу заживо. За те четыре дня, что они провели в бесплодных попытках, тот начал заметно хромать, а кожа еще гуще покрылась морщинами. Возможно, у него не было двух недель в запасе. Возможно, речь шла о считаных днях…

– Хе макареру таухито хаехаеа пера и те тохора хина!..

– «Драная седым кашалотом старая…» Черт, довольно уже! – Доппельгангер раздраженно взъерошил призрачные, похожие на водоросли волосы. – Мы сами виноваты, старина, – слишком поздно спохватились. Уселись за стол метать карты, прежде чем прочитали правила игры, в которую играем.

– В таком случае самое время задуть свечи, разбить канделябром окно и смываться к черту, – отозвался Лэйд со злостью, – потому что счет определенно не в нашу пользу!

Череда неудач высосала из него больше сил, чем он поначалу думал. По телу разлилось болезненное онемение, легкие бесцельно работали, насыщая тело вместо воздуха какой-то застоявшейся дрянью, от которой усталость накатывала еще больше. Эти четыре дня вымотали его больше, чем прежде – многодневная охота в джунглях или утомительное, до седьмого пота, штудирование кроссарианских формул. Он думал, это будет нехлопотное дельце на пару вечеров, которое позволит разогнать застоявшуюся кровь в ожидании, пока Доппельгангер разберется с шифром. Ну ладно, может, он заодно намеревался преподать двойнику небольшой урок, просто чтобы тот не задирал нос. Продемонстрировать, что Лэйд Лайвстоун за двадцать пять лет уж как-то привык справляться со своей работой без няньки. Но вот – не рассчитал сил, поплыл и теперь похож на тигра, увязшего в болоте.

Отчаянно ноет потяжелевшая голова, а грудь словно разъедает пустотой.

Может, выкурить немного рыбьей чешуи?.. Нет, не стоит. Сейчас ему нужна ясная голова, а не прохладные рыбьи грезы. Блуждающий по кабинету взгляд наткнулся на тарелку с давно остывшим бифштексом и бутылку портера. Это оставила Сэнди, когда уходила из лавки, вспомнил он, часа три тому назад. Она беспокоится за меня, бедняжка, хоть и не знает, какими вещами занят ее патрон. Думает, что я убиваюсь по поводу сои и сахарного тростника.

Дьявол.

Холодного бифштекса не хотелось, портера тоже. Даже если он съест жареного поросенка целиком и выпьет бочонок пива, едва ли это уймет то чувство пустоты, что воцарилось у него в груди. По счастью, среди прочей снеди милосердная Сэнди оставила яблоко. Лэйд взял его, но вместо того, чтобы откусить, принялся катать в ладонях, как мяч, – это успокаивало.

– Мы совершили ошибку, когда взялись за это дело, – апатично заметил Доппельгангер, наблюдая за ним из кресла, – и это досаднее всего. Позволили нашим глазам убедить нас в том, что они видят. А это опасно, когда имеешь дело с Левиафаном, древнее чудовище обожает иллюзии, что чертов фокусник. Все дело в том, что этот соверен – вовсе не соверен.

– А что тогда? – вяло спросил Лэйд.

– Это контракт, – серьезно произнес двойник, глядя ему в глаза, – нерасторжимый контракт, который будет иметь силу до тех пор, пока является значимым в глазах окружающих.

– Это значит…

– Да. Пока на острове остается хотя бы один человек, считающий эту дьявольскую монету хоть какой-нибудь ценностью, пока за него будут давать хоть что-то, пусть даже осколок зеркальца или кусок сахару, Уэлч будет обречен.

– Но это нелепо, – запротестовал Лэйд, сжимая яблоко в ладонях, – это же чертов королевский соверен! Разумеется, он всегда будет иметь ценность! В этом вся суть денег!

– То-то и оно, – невесело согласился Доппельгангер. – Многие вещи имеют свойство со временем терять в цене, это в их природе. Художник вышел из моды, на его полотнах облезла краска, и картину, украшавшую вашу гостиную на протяжении десяти лет, которую вы когда-то с трудом купили за пять фунтов, можно сбыть разве что в трактир за шиллинг и пять пенни. Роскошный костюм, который обошелся вам когда-то в изрядную сумму, спустя годы потянет на пару медяшек – даже если он не превратился в рубище, то безапелляционно вышел из моды. Но только не соверен. Золото не стареет, увы. Королевский соверен всегда будет стоить двадцать шиллингов, что с ним ни сделай.

– Уэлч в ужасной ситуации.

– Похоже на то.

Не сделав ни одного укуса, Лэйд положил яблоко на стол.

– Мы не в силах уменьшить его стоимость и на один пенни, даже если выкрадем самого лорда-казначея из резиденции на Даунинг-стрит. Это же чертов соверен!

– Я знаю, – удрученно кивнул Доппельгангер.

Даже всесильный мистер Хиггс не мог дать ответ. Сколько бы раз Лэйд ни открывал книгу, его взгляд натыкался на рецепт пирогов с ревенем, сливочного пудинга и французской горчицы. Они, может, и были хороши, но в сложившейся ситуации не могли принести никакой пользы. Едва ли злосчастный соверен потеряет дьявольскую силу, если утопить его в целом галлоне французской горчицы. Раз уж не сработала царская водка…

Пытаясь настроиться на жизнеутверждающий лад, Лэйд прошелся по лавке. Обычно это успокаивало – он ощущал себя капитаном, ходящим по палубе собственного корабля, небольшого, но уютного и знакомого до последнего гвоздя. Этот корабль преодолел многие шторма за последние годы, но сейчас оказался в полосе мертвого штиля. Паруса бессильно обвисли, такелаж недвижим, и капитан в силах лишь бесцельно ходить по палубе, ощущая свою полную беспомощность.

Уэлч понадеялся на него.

Явился к нему, считая Бангорского Тигра своей последней надеждой. Быть может, отдал в его распоряжение последние дни своей жизни. Лэйд отчетливо помнил его потухший взгляд. И вот…

Опустевшая, впитавшая в себя чересчур много мрачных мыслей, бакалейная лавка не могла приглушить чувство сосущей пустоты в груди, которое делалось все сильнее в последнее время. Даром Лэйд ходил по ней, прикасаясь рукой то к мешкам с мукой, то к пыльным ларям, будто пытаясь вобрать в себя их вес, он сам себе казался истончающимся воздушным шаром, норовящим оторваться от земли. Того и гляди взмоешь вверх, как печально известный «Граф Дерби», сгоревший в небе над Новым Бангором много лет тому назад…

Немузыкально насвистывая под нос арию тореадора из «Кармен» – Лэйд слышал, как скрипит зубами Доппельгангер, – он прошелся вдоль прилавков. Разумеется, стоило хозяину на несколько дней отстраниться от дел, как в лавке тотчас воцарилась кутерьма. Не та, которой пугал злокозненный Левиафан, но все же достаточно отчетливая и досаждающая.

Некоторые сундуки остались распахнутыми, склянки со специями оказались расставлены не в том порядке, а мешок крупнозернистого рангуна[96] прохудился – под башмаками хрустел рис. Вот что бывает, стоит капитану на несколько дней запереться в своей каюте, обдумывая курс, бросив корабль на других, с горечью подумал Лэйд. Не успеешь оглянуться, как здесь воцарится разруха и хаос, а лавка превратится в притон рыбоедов или чего похуже…

– Диоген! – крикнул он. – Возьми метлу и уберись!

Никакого ответа. Автоматон завозился в чулане, чем-то погремев, но даже не вышел. Он тоже, с тяжелым сердцем подумал Лэйд. Он тоже ощущает тот упадок, который воцарился вокруг, и начинает отлынивать от своих обязанностей, точно разболтанный матрос, чувствующий слабость капитана. С каждым днем он все неохотнее выполняет мои приказы, а часто и вовсе норовит пропустить их мимо ушей. Раньше он никогда себе подобного не позволял.

– Дигги, жестяной разбойник! – рявкнул он во все горло. – Живо уберись, пока я не продал тебя Скару Торвальдсону на запчасти!

В этот раз к нему присоединился и Доппельгангер, так что крик вышел достаточно звучный. Испуганный Диоген вывалился из своей каморки, дребезжа:

– Ах, герцогиня, не извольте гневаться, я не позволяла этому джентльмену ничего сверх того, что полагается в приличном обществе!

Жестяной растяпа… Лэйд лишь покачал головой, не чувствуя в себе достаточно сил для настоящей гневной тирады.

– Возможно, еще есть шанс, – произнес он, пытаясь нарочитой бодростью голоса вернуть себе былую уверенность, – послушай. Мы создадим благотворительный фонд, куда Уэлч от своего лица внесет проклятый соверен в качестве части уставного взноса. Потом создадим поддельную личность, существующую лишь на бумаге, скажем, его брата, который обратится в суд со взысканием и…

Доппельгангер молча наблюдал за ним с насмешливым выражением на лице.

– Черт… – не договорив, Лэйд устало махнул рукой. – Ты прав, старина, это все ерунда.

Его взгляд, блуждавший по лавке, наткнулся на никелированный кассовый аппарат. Прежде радовавший сердце трелями и звоном, он выглядел осиротевшим и покинутым, как позабытая игрушка. Это потому, что здесь нет Сэнди, с упавшим сердцем подумал Лэйд. Последние несколько дней он отпускал ее на три часа раньше, и – странное дело! – она впервые подчинялась ему без возражений. Словно сама была рада покинуть рабочее место.

Она больше не щебетала, раскладывая товар, не тормошила, отправляя на прогулку, чтобы он не засиживался в кабинете, не меняла украдкой, смеху ради, ярлыки на ящиках… Если Лэйду приходилось окликнуть ее, часто отзывалась с опозданием или вовсе пропускала его слова мимо ушей, как и Диоген.

Я так и не успел объясниться с ней, подумал Лэйд, ощущая тяжелую вялость во всем теле. Строил планы, собирался с духом, тянул – да так и не сказал. Не пригласил ее в ресторан, не выложил то, что гнетет меня многие годы. Сперва завертелся с делами – злосчастная шкатулка, герр Вайцзеккер, этот никчемный шпик со своими смешными планами, потом бедолага Уэлч… Не хотел тяготить ее своими заботами, все чего-то ожидал, и вот… Быть может, она тоже отстраняется, чувствуя его душевный упадок? Или, того хуже, помышляет о бегстве с корабля?..

– Выше нос, тигр! – Доппельгангер неожиданно фамильярно подмигнул ему. – Наша мисс Прайс – штучка что надо, а? Она не покинет эту лоханку, даже если ты начнешь палить из револьвера у нее над головой.

Лэйд ощутил, что его озябшие щеки испускают некоторую теплоту.

– Я… Черт! Неужели так легко догадаться, о чем я думаю?

– Я ведь тоже в некотором смысле Лэйд Лайвстоун, – мягко напомнил двойник, – мы с тобой думаем одинаково. И знаешь что? Ты зря терзаешь себя такими мыслями.

– В последнее время она странно себя ведет, – пожаловался Лэйд. – Подолгу о чем-то думает, уставившись в пустоту, и лицо у нее такое, словно… Не знаю. Никогда прежде ее такой не видел.

– А еще она сделалась необычайно рассеянна в последнее время, не так ли? Вчера она едва было не отпустила миссис Анчоу какао-порошок вместо гватемальского кофе, мало того, за эту неделю трижды ошибалась, отсчитывая сдачу!

– Да, я тоже обратил на это внимание. Кроме того, она убрала все зеркала из лавки, верно, собиралась почистить и позабыла. Это не лезет ни в какие ворота. Уж с ней-то что творится, хотел бы я знать?

К его удивлению, Доппельгангер рассмеялся.

– Иначе и быть не может. Юные дамы часто совершают чудачества такого рода, когда влюблены.

– Что-о-о?

Лэйд ощутил, как пустота, укоренившаяся в груди, наполняется тревожно пульсирующим теплом.

– Ты сказал – влюблена? Она влюблена?

Доппельгангер хохотнул.

– Ну конечно. Ты так впился в дело Уэлча, что не замечаешь того, что происходит у тебя под носом, старик. Оглянись! Она больше не читает «Черную стрелу» и «Приключения Робинзона Крузо». По всей лавке в тайниках разложены «Дочь сквайра», «Дора Торн», «Тайна леди Одли» и прочее бульварное чтиво, которое фунтами поглощают юные девушки, когда сгорают от страсти. – Двойник взял яблоко и, обнюхав его, с удовольствием откусил кусок. – Она сменила духи, наконец. Наверняка и зеркала нарочно куда-то припрятала. Женщины, охваченные любовью, болезненно относятся к своей внешности, ты же знаешь. Я наблюдаю за ней несколько дней и нахожу все больше и больше признаков.

– Но… Я… – Лэйд в сердцах треснул кулаком о прилавок. Удар получился приглушенный, слабый, несмотря на то, что он вложил в него порядочно сил. – В кого она влюблена, хотел бы я знать? Этот подлец бывал в моей лавке? Клянусь, я сломаю ему шею, как гнилую морковку! Или это… Черт, это констебль Кроуфорд? То-то она сразу воодушевилась, едва он прибыл. Его синие глаза, манеры… Сменила духи, говоришь? Этот слизняк что, подкатывал к ней? Клянусь Левиафаном, я…

– Черт! Лэйд, баранья ты голова! Да ведь она влюблена в тебя. В тебя!

Пустоты в груди сделалось так много, что на какой-то миг стало трудно дышать, Лэйд сорвал с шеи галстук и бросил его прочь.

– В ме… Что за вздор? Что ты несешь? Это…

– Это очевидно каждому, кому не запорошило глаза крахмалом, – проворчал двойник, откладывая яблоко, – она влюблена в тебя не первый год. Или, по-твоему, симпатичная девица будет просто так торчать целыми днями в бакалейной лавке, бесцельно тратя годы своей цветущей юности и дыша пылью? У нее до сих пор нет ни жениха, ни кавалера, ты заметил?

– Я думал, это из-за меня… Из-за того существа, которое я заточил в ней, – упавшим голосом сказал Лэйд, – Полуночная Сука отравляет ей жизнь, потчуя кошмарами, поэтому она и не решается связать себя с кем-то…

– Она уже связала себя с кем-то. С тобой, толстокожий ты олух!

– Но в последнее время она старается не задерживаться в лавке и сразу уходит, едва только я ее отпускаю…

– Иначе и быть не может! Она смущена. Она в растерянности. Ты так долго изучал чудовищ и проклятые чудеса Нового Бангора, что совсем не занимался изучением женского пола. Подобная противоречивость весьма в их духе!

– Но я…

– Немолод? Небогат? Ерунда, – двойник сделал легкомысленный жест рукой, – ты же знаешь, она выше этого. Наша мисс Прайс – мудрая крошка. Ей нужен опытный, уверенный в себе мужчина, зрелый и выдержанный. Не легкомысленный фигляр и не хлыщ. Ей нужен джентльмен. Как ты.

– Значит, ты говоришь…

Доппельгангер убежденно кивнул.

– Да. Она собирается с духом, чтобы признаться тебе в своих чувствах, раз уж ты сам медлишь, как последний болван, оттягивая этот момент. И, думаю, ты будешь рад ответить ей взаимностью.

– Я… Господи! – Лэйд ощутил блаженный трепет в груди, от которого проклятая пустота, треснув, вроде бы утратила на миг свою губительную силу. – Да конечно! Конечно! Я… Я даже не знаю, что сказать!

– Скажи, что чертовски рад, болван, – проворчал Доппельгангер, – и выпей за меня стаканчик. Кроме того, у меня есть еще одна добрая новость.

– Да? – спросил Лэйд рассеянно. – Какая?

– Ты ведь не думаешь упасть в обморок или сделать еще что-нибудь в этом духе?

Лэйд слабо улыбнулся.

– Нет. Не думаю. А что?

– Взгляни за окно.

– Ну?

Доппельгангер страдальчески поморщился.

– Господи, почему я не стал двойником Торвальдсона или, скажем, доктора Фарлоу?.. Эти газовые фонари на Хейвуд-стрит, о чем они тебе говорят?

Лэйд уставился на пять оранжевых звезд, ровно горящих в ночи. До него не сразу дошел смысл вопроса, зато, когда дошел, пришлось стиснуть зубы.

– Они… Они не мигают!

– Верно. Передача, кто бы ее ни вел, прекращена. Как знать, может, зловещая кутерьма, которую нам пообещал Его Величество Левиафан, откладывается, а? Не беспокойся, я все равно закончу с кодом. Но не раньше, чем мисс Прайс изъявит желание сделаться миссис Лайвстоун. И не раньше, чем мы спасем этого никчемного любителя дармовщинки, что падок на золотые монеты. Кстати, насчет него…

– Да?

На лице у Доппельгангера появилось странное выражение. На миг оно даже показалось Лэйду не таким призрачным, как обычно. Белесым, будто перепачканным мукой, но вполне материальным.

– Кажется, я знаю, как нам решить эту задачку. Есть одна мыслишка… Да не скачи ты, как козленок, по кабинету, сядь в кресло! Кхм… Ты помнишь ту нелепую историю, которую старикашка Маккензи рассказывал в «Глупой утке»? Про «акции Сазерленда»?

– Ну?

– Я думаю, в ней кое-что есть…

* * *

– Акции? – изумился Уэлч, глядя на Лэйда недоверчиво и устало. – Вы сказали – акции?

За последние четыре дня он изменился, и не в лучшую сторону. К старческой хромоте добавилась тяжелая одышка, как у семидесятилетних джентльменов, лицо потускнело еще больше, а морщины сделались тяжелыми и болезненными. В левом глазу воцарилась легкая дымка – зловещий признак приближающейся катаракты. Главное, чтобы его рассудок не пострадал, подумал Лэйд не без опаски, рассудок – главное оружие против Левиафана. Если окажется, что он поврежден, тронут старческим распадом, медленно разъединяющим звенья, дело гиблое…

Но его опасения были напрасны.

Уэлч долго устраивался в кресле, вытягивая скрипящие старческие ноги, кашлял, сморкался, хрипел, но, когда заговорил, сделалось ясно, что рассудок его не пострадал и не утянут в трясину старческого слабоумия, мыслит он вполне ясно.

– Вы сказали – акции?

– Совершенно верно. Мы… Я придумал этот план вчера вечером и думаю, у него есть шанс на успех. Существо, вручившее вам эту проклятую монету, кажется, очень любит парадоксы? Что ж, мы ответим нашим собственным парадоксом, и весьма изящным.

Уэлч беспомощно развел руками с распухшими от подагры суставами.

– Я ни черта не смыслю в акциях. Я торгую газетами!

– И то, и другое можно назвать ценными бумагами, – ухмыльнулся Доппельгангер. – Но если приспичит в туалет или, скажем, понадобится завернуть большой кусок мяса, я бы больше доверял газетам!

Лэйд украдкой показал ему большой палец.

– Вам и не требуется разбираться, мистер Уэлч. Мы… Я уже разработал план действий и состряпал необходимые бумаги. Глядите, вот формы – я уже их заполнил, надо лишь отнести в брокерскую контору «Ходжсон и сын», что на Морсби-стрит, в Майринке. Вот эмиссионное заявление о выпуске акций в обращение. Обычно выпуск акций – хлопотное дело и занимает по меньшей мере недели три – все эти страховки, проверки, реестры… Но мы с вами в несколько стесненных обстоятельствах, верно? По счастью, «Ходжсон и сын» у меня в долгу. Пару лет назад я избавил их от одного затейливого проклятья, в противном случае компания ныне называлась бы просто «Ходжсон». Кажется, пришел день уплаты по векселю – Бангорский Тигр попросит об ответной услуге с их стороны, и знаете что? Они будут счастливы нам ее оказать!

– Я все еще не понимаю, о чем вы, – устало обронил Уэлч, – мне осталось жить, быть может, не больше недели, а вы подбиваете меня взяться за торговлю акциями? Не понимаю!

– Может, поймете, если я скажу, сколько именно акций вы собираетесь выпустить. Не тысячу, не две. Ровно двести сорок.

Уэлч задумался, кусая палец.

– Ах, вот вы к чему[97]…

– Мы назовем их «Ординарные акции „Древняя монета“». Громкое безвкусное название вроде тех, что так любят современные нувориши и мошенники. Номинальная цена – один пенс. Таких акций, по пенни за штуку, пруд пруди на рынке. Их называют «грошовыми акциями» или «вонючими щенками». Девяносто пять процентов из них сгорают в первый же год, обращаясь в пепел, но так уж устроен человек, что ему непременно надо получить зримое подтверждение богатства, если не в виде золота, то хотя бы в виде кипы никчемных листков, годных разве что на растопку печи. Каждый сапожник, сумевший сколотить сколько-нибудь достаточное состояние, норовит обратить свои труды в бумагу, словно не знает, до чего это ненадежный и капризный материал. Нет уж, сэр, как по мне, единственное, чему честный британец может безоговорочно доверять, так это золото!

Уэлч опасливо втянул голову в плечи.

– Я не очень-то разбираюсь в таких делах, но мне казалось, раз есть акции, значит, должно быть имущество, которым они обеспечены, разве не так?

Лэйд машинально размял пальцы. Ожидая Уэлча, он целое утро писал деловые письма для поставщиков и только сейчас обнаружил, до чего затекла рука. Черт возьми, а когда-то он мог скрипеть пером целый день напролет, почти не давая себе передышек…

Ты и сам немолод, тигр, подумал он, щелкая суставами. У тебя нет проклятой монеты, но этот остров двадцать пять лет пил из тебя силы и, кажется, в конце концов добился своего.

Код, который невозможно расшифровать, сулящий вселенскую кутерьму.

Зловещее проклятье Бредбедла, занозой засевшее в памяти.

Пепел Торпа, до сих пор иной раз похрустывающий под ногами, сколько ни подметай пол в кабинете.

Сэнди, с которой он так и не успел толком ни объясниться, ни поговорить…

Все это подтачивает силы. А тут еще скверный сон и это особенно донимающее в последнее время чувство сосущей пустоты, поселившееся в груди… Это все нервическое, конечно. Угнетенное подсознание, измученное чувством беспомощности перед Ним, просто мстит ему, Лэйду Лайвстоуну. Но оно пройдет. Стоит тебе вспомнить старое и хорошенько дернуть старое чудовище за усы, как оно улетучится без следа.

Лэйд усмехнулся.

– Имущество? Оно у вас в кармане, приятель! Ваши акции неспроста будут именоваться «Акции Древней монеты». Имущество, которое их обеспечивает, – старая монета в виде соверена королевской чеканки, выпущенного в тысяча восемьсот семнадцатом году в период правления Георга Третьего. Скажем, найденная при раскопках. В глазах обычного обывателя цена ей – один фунт стерлингов, либо же двадцать шиллингов, либо четыре кроны, либо восемь полукрон, либо десять флоринов, либо двести сорок пенсов. Однако корона, по счастью, позволяет своим подданным выпускать любые обеспеченные акции по их усмотрению!

Двадцатичетырехлетний старик уважительно склонил голову.

– Говорите со знанием дела. Приходилось вести дела на бирже?

Лэйд яростно вскинул голову.

– Я не доверяю человеку, чей костюм стоит дороже трех фунтов стерлингов! Скорее Новый Бангор утонет, как Атлантида, чем Лэйд Лайвстоун станет вести дела с этой публикой! Я презираю всех дельцов от мала до велика, все их штучки, уловки и бумажки. А также все их конторы, пропахшие одеколоном и лаком для волос, служащие лишь для того, чтобы разорять и пускать по ветру честных людей! Но у нас с вами особая ситуация, и то, что общество в последнее время буквально помешано на ценных бумагах, сыграет нам на руку.

– Каким образом, если не секрет?

– О, все очень просто. Мы обратим ваш проклятый дар в акции. Двести сорок новеньких акций, отпечатанных на превосходной бумаге, с подписями и печатями, каждая ценой в пенни. Вы подпишете те бумаги, что мы… я для вас составил, потом шлепнете монетой в брокерской конторе – и можете отправляться играть в кегли и пить сотерн, на этом ваша роль окончена. Дальше наши крошки начинают свой собственный путь.

– Вы намереваетесь обратить монету в акции, а акции выпустить на рынок, я правильно понял?

– Совершенно верно. Отправим их в самостоятельное плавание.

– Кажется, вы сказали, что «грошовые акции» часто гибнут?

– На языке разбойников в шелковых галстуках это называется «теряют ликвидность», – пояснил Лэйд, – все верно. Некоторые кусочки бумаги, порхающие в причудливых струях финансовых ветров, поднимаются до небес, но только те, которым заботливо дуют вослед. Прочие почти всегда кончают тем, что падают наземь, и неважно, какие печати и подписи на них стоят. Даю гарантию Бангорского Тигра, ваши акции превратятся в труху не позднее сентября. Но нам этого недостаточно – вы просто не дотянете до сентября. Поэтому, едва только акции окажутся выброшены на рынок, мы… я приступлю к работе. Во-первых, использую все свое влияние на «Ходжсон и сын», чтобы подтолкнуть их в правильном направлении. Во-вторых, постараюсь подкинуть пару словечек по тем каналам, с помощью которых денежные мешки острова сообщаются друг с другом. Сами знаете, как это делается. Пару грязных слушков здесь, намек-другой там… Уверен, уже очень скоро мне удастся поколебать курс ваших акций самым явственным образом. Удивлены?

– Немного, – признался Уэлч, – никогда бы не подумал, что лавочник с Хейвуд-стрит может дирижировать биржей, точно собственным оркестром!

Лэйд поморщился.

– Все гораздо проще. В прошлом мне доводилось оказывать кое-какие услуги жрецам Тучного Барона. И, конечно, я говорю не о корнишонах со скидкой и не о чае. Тучный Барон – это прозвище Монзессера, одного из девяти кроссарианских божеств-губернаторов Нового Бангора. Того, что покровительствует торговцам и негоциантам.

– Услуги? – Доппельгангер, изнывающий над кодом, фыркнул. – Да брось, Чабб, не пытайся скрыть когти за лайковыми перчатками! Cкажи ему правду! Ты застукал парочку бонз Тучного Барона на том, что они прибрали к рукам предназначавшиеся ему пожертвования, и с тех пор шантажируешь несчастных!

Лэйд лишь поморщился. Доппельгангер сегодня пребывал не в лучшем настроении. Встречая сложную задачу, он прикипал к ней намертво, но едва лишь она была разрешена, впадал в апатию, которая могла длиться весь день. Лэйд лишь бросил в его сторону строгий взгляд.

Уэлч начал беспокойно потирать руки.

– И… что произойдет?

– Я разорю вас, мистер Уэлч, – торжествующе усмехнулся Лэйд, – я не шучу. Я наброшусь на ваши акции так, словно это корабли испанской Армады, идущие к английским берегам. Я буду распускать слухи, столь чудовищные, что даже разбойники в шелковых галстуках, отличающиеся вкусом и разборчивостью голодных гиен, начнут брезгливо отворачиваться от этих бумажек. О том, что акции «тухлые», что выпустивший их вендор пребывает под судом и очень скоро окажется на каторге по обвинению в мошенничестве. О том, что никакой Древней монеты, под залог которой выпущены бумажки, не существует в природе. О том, что вся эта дурно пахнущая история связана с Канцелярией. Вы даже не представляете, до чего легко накачивать слухами подобный пузырь. Бьюсь об заклад, к вечеру того же дня ваши новенькие акции, имеющие номинал по пенсу, будут стоить уже самое большее ноль девять. На следующий день за них будут давать самое большее ноль семь. Через два дня они уже будут стоить одну десятую своего номинала. А через три они будут смердеть так отчетливо, что во всем Новом Бангоре вы не сможете отыскать брокера достаточно отважного, чтобы взять их в руки без помощи кочерги и толстых перчаток!

Уэлч удовлетворенно кивал, слушая его. На его лице блуждала рассеянная старческая улыбка.

– Кажется, я понимаю, что вы задумали.

– Парадокс! – провозгласил Лэйд. – Монета остается у вас в кармане, но в то же время она разделена на двести сорок частей, и все эти части неуклонно теряют в цене. Ах, эти жалкие бумажки так легко превращаются в пепел… Одна десятая пенни, одна двадцатая пенни, одна сотая… В какой-то момент вам потребуется мощный арифмометр, чтобы определить количество нулей в их стоимости, и знаете что?

– Что?

– Нельзя бесконечно разбавлять муку мелом, я говорю это вам, как опытный бакалейщик. В один прекрасный день их исключат из котировок, а в брокерских книгах появится отметка «л/с» – «лишенные стоимости». Ваш драгоценный соверен окончательно и бесповоротно станет равен нулю и сгинет в биржевой пучине. Полагаю, после этого он просто-напросто исчезнет. Растворится у вас в кармане.

– А если нет? – с беспокойством спросил Уэлч, ощупывая подкладку пиджака.

– Даже если физически он не исчезнет, не беда, он уже не сможет причинить вам вреда. Он обнулен. Выведен из игры. Лишен силы. Я не обещаю, что вы вернете себе свою молодость, но, по крайней мере, время вновь начнет течь для вас в обычном темпе и…

Уэлч, расчувствовавшись, перегнулся через стол и стиснул Лэйда в объятьях. Это были объятья старика с тонкими хрупкими костями, но избыток искренности вполне заменял недостаток силы.

– Спасибо вам, мистер Лайвстоун. Несмотря на то, что у вас облик лавочника, теперь я вижу, что в вашей груди бьется благородное тигриное сердце. Спасибо!

Лэйд осторожно прижал к себе старика, похлопывая его по немощным плечам, однако не ощутил облегчения. Сосущее чувство пустоты в груди не отступало. Тревожно пульсировало, будто бы пытаясь распространиться на все области тела, чтобы и их затянуть липкой холодной пустотой.

Это пройдет, сказал он сам себе. Пройдет, едва только я закончу с этим делом.

– Ерунда, – преувеличенно бодрым тоном отозвался он, – не стоит благодарностей. Давайте-ка я вызову кеб и мы с вами отправимся на Морсби-стрит.

Лэйд так решительно двинулся к выходу из лавки, что совсем позабыл про невидимую веревку, связывавшую их с Доппельгангером, – веревку длиной двадцать пять футов и три дюйма. Двойник, чертыхаясь, вылетел из кресла, в котором с комфортом устроился, едва не растянувшись на полу. Несмотря на призрачную природу, подчас он двигался весьма по-человечески.

– Чтоб тебя, Чабб! – буркнул он. – Так ли уж обязательно пускаться с места в галоп?

– Прости, – пробормотал Лэйд, прикрыв ладонью рот, чтоб не смутить Уэлча, – твой план в самом деле весьма изящен, жду не дождусь возможности опробовать его в деле. Я ничего не забыл?

– Забыл, – немного смягчаясь, пробормотал Доппельгангер. – Во-первых, шляпу и трость. Не хочу, чтобы в Хукахука начали судачить, что почтенный Чабб выжил из ума и разгуливает по улице как дикарь. Во-вторых, письма. Можешь прихватить их с собой, чтобы бросить в почтовый ящик по пути.

Лэйд улыбнулся, нахлобучивая на голову котелок и беря в руки прогулочную трость. Только поглядите, какая нянька выискалась!.. Скоро он, чего доброго, будет напоминать про необходимость менять белье и чистить зубы!

На мгновенье ему даже захотелось взять призрачного двойника и стиснуть в объятьях. Ты ведь тоже Лэйд Лайвстоун, старина, подумал он, глядя на своего призрачного двойника, только твоя участь еще незавиднее моей. За свои блестящие идеи ты не получаешь даже благодарности. Всегда остаешься в тени, мой невидимый помощник, мой бесценный протеже. И что бы я делал без тебя?..

Лэйд сунул за пазуху толстую пачку конвертов.

– Вперед, мистер Уэлч! Думаю, уже к обеду мы закончим и сможем отметить дело в каком-нибудь ресторанчике в Айронглоу пудингом с почками и бутылочкой мадеры.

Уэлч ответил ему коротким поклоном:

– Охотно! Охотно! Я даже готов заплатить за обед! Как думаете, там принимают старые золотые соверены?

Посмеиваясь, они вышли за порог, пребывая в самом добром расположении духа.

* * *

Доппельгангер не подвел.

Поначалу Лэйд испытывал некоторую опаску касательно его плана – он был склонен доверять ценным бумагам и господам в хороших костюмах не больше, чем отродьям Левиафана. Однако план работал, и работал превосходным образом – он имел возможность убедиться в этом уже на следующий день, открыв за завтраком свежий номер «Серебряного рупора» на разделе биржевых новостей.

– «„Акции Древней монеты“ упали на шестнадцать процентов, – прочел он с удовлетворением, – и стоят уже не пенс за штуку, а восемьдесят четыре сотых пенса».

– Ужасно, – скорбно согласился Доппельгангер. – Кто бы мог подумать? Такие надежные бумаги, и вот пожалуйста…

Они многозначительно улыбнулись друг другу.

В четверг падение приостановилось, злосчастные акции потеряли лишь три пункта, зато в пятницу рухнули с таким оглушительным треском, какой может издать лишь джентльмен средних лет, скатившийся с лестницы, за один день потеряв сразу двадцать процентов своей стоимости. Лэйд вслушивался в этот треск с большим удовлетворением, точно в прекраснейшую из мелодий.

– Ноль целых шестьдесят семь сотых пенса! – провозгласил он. – Превосходно. Прошло всего пара дней, а мы уже потеряли в цене почти вдвое. Полагаю, совсем скоро в нашу лавку заявятся братья Барринг[98], пытаясь выведать секрет успеха. Даже им не удавалось обрушить стоимость ценных бумаг столь резко!

– Наши труды приносят плоды, – подтвердил Доппельгангер, посмеиваясь. – Бьюсь об заклад, бумагомаракам Майринка не вытащить эти проклятые акции со дна, даже если они запрягутся всем скопом в хомут!

– Хорошо бы так, – согласился Лэйд.

Наилучшим подтверждением тому, что план действует, был сам Уэлч. Едва только акции начали свое падение, как в его облике произошла перемена, пусть не решительная, но весьма обнадеживающая. Старческие пигментные пятна, усеявшие его лоб, словно птичий помет, побледнели и начали исчезать, морщины уже не казались такими тяжелыми и основательными, даже зловещая катаракта, захватившая левый глаз, пошла на попятную. Он молодел, отыгрывая назад непрожитые годы своей жизни.

Лэйд с Доппельгангером нанесли еще несколько точно просчитанных ударов, призванных подорвать доверие публики к «Акциям Древней монеты». Ноль целых сорок семь сотых… Ноль целых тридцать восемь сотых… Курс двигался к нулевой отметке не очень стремительно, но стабильно, как уверенный в своих силах локомобиль. По расчетам Лэйда оставалось не более недели до того момента, когда злосчастные акции окончательно превратятся в пыль.

Левиафан решил, что добьется своего, соорудив никчемный парадокс с монетой? Лэйд с удовольствием представлял себе недоуменную морду чудовища, силящегося понять, что происходит. И каким образом Его парадокс оказался побит другим, куда более изящным и хитро устроенным. А уж там Доппельгангер расщелкает проклятый код и…

…И он наконец пригласит Сэнди Прайс на ужин.

Она, верно, и сама этого мучительно ждет. Почти перестала уделять внимание книгам, вместо этого стала грызть ногти, чего за ней прежде никогда не водилось. Похудела и немного осунулась – знать, села на какую-то новомодную диету, несмотря на все его увещевания. Все чаще глядит в пустоту – он стал ловить ее на том, что она застывает без движения, как статуя, а зрачки расширяются сверх меры. Ну конечно, она ждет. Ждет и волнуется, почему этот толстобокий увалень Лайвстоун медлит.

Лэйду вдруг захотелось услышать ее голос. Не тот, которым она предлагала корицу и консервированную баранину посетителям лавки, другой, смешливый и звонкий, знакомый ему не меньше, чем мелодия колокольчика над дверью.

– Что нынче пишут в газетах? – осведомился он, наполняя чаем вторую чашку. Пытаясь побороть ощущение пустоты, он завел привычку завтракать по два раза, но не ощущал себя сколько-нибудь тяжелее. Иногда ему казалось, что еда, оказавшись в животе, растворяется там, точно туман. – Не почитаете ли вслух, мисс Прайс? Мисс Прайс? Мисс Прайс… Сэнди!

– Ох, простите, Чабб. – Сэнди встрепенулась за кассой, быстро моргая, впопыхах надевая первую попавшуюся улыбку. – Я вас не заметила. Почему-то думала, что вы у себя в кабинете.

В последнее время это делается привычкой, подумал Лэйд, намазывая маслом кусок бисквита. Сэнди то и дело приходилось окликать, да еще по нескольку раз. Правду говорят, когда девушка влюблена, она делается до крайности рассеянной, но это уж как-то чересчур. Будь я проклят, если сегодня же не соберусь с духом и не приглашу куда-нибудь. Этот чертов спектакль всех нас сведет с ума!

Доппельгангер, сидящий в кабинете, послал ему вялый одобрительный жест.

– Вперед, тигр!

Сэнди расправила на коленях газету и откашлялась.

– Итак… Сегодня утром наша отважная полиция совершила облаву на логово рыбаков в Клифе, благодаря чему семерых из них удалось задержать на месте. Кроме того, пресечь в рыбные притоны острова поставку по меньшей мере семисот фунтов тунца и стерляди. Наши отважные полисмены исправно делают свою работу и будут награждены в соответствии с… Как думаете, Чабб, констебль Кроуфорд тоже участвовал в облаве?

– Что? В облаве? – Лэйд пренебрежительно фыркнул. – Кто бы его взял? Для этого нужда сила, норов. А у вашего Кроуфорда руки как тростинки.

– И вовсе не как тростинки! – возразила Сэнди, смутившись. – В юности он играл в теннис и крикет, кроме того…

– Кроме того, он хлюпик и слюнтяй, – буркнул Лэйд. – Вот увидите, не пройдет и недели, как он отчалит из Нового Бангора, обгоревший на солнце и мающийся желудком от здешней кухни. И поделом! Здесь, в Новом Бангоре, не пансион, нет, мисс! Здесь фронтир Британии в дикой Полинезии, здесь джентльмен должен уметь постоять за себя! Ну, читайте дальше.

– Фабрики Коппертауна наконец освоили производство нового красителя, именуемого кармином Калахоа. Данный краситель добывается из высушенных панцирей местного рачка cochinella pacifica, обитающего на прибрежных зарослях тамариндового мха. Панцири насекомых, будучи растерты в особых железных мельницах, образуют плотный пурпурно-алый порошок, который затем вымачивается в растворе винного камня и прогоняется через паровой экстрактор системы Гиббса. По заверениям инженеров, этот краситель практичен, недорог и удобен в быту… Ну, как по мне, это не самый красивый оттенок, – Сэнди поморщилась, – мне всегда казалось, синий цвет глубже и красивее…

– Хвала Медноликому! – без энтузиазма отозвался Лэйд, подбирая пальцем бисквитные крошки и украдкой подмигнув Доппельгангеру.

Тот отчего-то с утра был не в духе. Сидел за столом в кабинете, сгорбившись, и что-то бормотал себе под нос.

– Лэйд Лайвстоун, Лэйд Лайвстоун… Черт. Что-то не складывается. Не понимаю… Лэйд Лайвстоун…

Бедняга, посочувствовал ему Лэйд. Небось вновь пытается разобрать злосчастный шифр, напрягая все свои изощренные извилины. Не буду его отвлекать, пусть…

– Что-то еще, мисс Прайс?

– Городской совет по благоустройству сообщает, что на центральных улицах Майринка и Айронглоу начата установка новых гальванических фонарей производства Бирмингемского чугунолитейного завода «Хейнс и Кардифф». Каждый фонарь снабжен прочным чугунным основанием и будет служить источником яркого света в ночные часы. Господин Эллингтон, заведующий городскими коммунальными работами, выразил надежду, что это нововведение окажет «благотворное влияние на вечерние променады граждан», а также «внесет дополнительное чувство спокойствия и уверенности в общий облик улиц». Зажжение фонарей будет производиться ежедневно ровно в восемь часов вечера, под наблюдением специально назначенных городом работников. Испытания уже показали, что яркость новых ламп позволяет ясно различать даже мелкие детали на расстоянии более тридцати ярдов… Ну не знаю, Чабб, лично я всегда спокойнее себя ощущаю, если слышу неподалеку шаги полисмена. – Сэнди улыбнулась чему-то, но быстро спохватилась. – Ну, про фонари читать не интересно. Наверняка и результаты общественных слушаний по ирландскому вопросу вас тоже не сильно интересуют. А вот это… Ого!

– Что такое?

– Небывалая находка! Чудодейственная монета лечит все болезни! Магический соверен!

Лэйд ощутил, что крошки съеденного бисквита превращаются в подобие колючих морских мин, дрейфующих в желудке.

– Простите?..

Сэнди с готовностью зашелестела газетой.

– Ага… Так и знала, что вас это заинтересует. Итак… Не далее как вчера нашу тихую колонию потрясло открытие, которому ученые уже пророчат место в анналах науки, как необъяснимому и в высшей степени загадочному. На раскопках близ холма Каури рабочие-полинезийцы сделали странную находку – золотой соверен времен Георга Третьего. Эта монета, конечно, не может похвастать музейной редкостью, и нам оставалось бы лишь порадоваться за рабочих, получивших небольшую прибавку к жалованию, однако инженер, присутствовавший при земляных работах, обнаружил странность, которую впоследствии подтвердила аппаратура, – данная момента испускает излучение невыявленного спектра, вероятно эфирной природы. Это излучение благоприятно воздействует на человеческий организм, в кратчайшие сроки излечивая такие досаждающие обывателю болезни, как мигрень, слабость, головокружения, рахит, дифтерию, корь, коклюш, малярию, ревматизм, водянку, диарею и многие другие болезни. Все эти поразительные вещи сообщил нам читатель, пожелавший остаться неизвестным, но хорошо осведомленный о ходе исследований.

Лэйд ощутил горячую дрожь, поднимающуюся по позвоночнику. Ощущение пустоты, с которым он боролся в последнее время, вдруг навалилось с новой силой, грозя сокрушить его. Смять, разорвать на части. Это… Этого не может быть.

Пшеничные брови Сэнди дрогнули несколько раз – признак крайнего изумления.

– Ого, Чабб! Вы только послушайте… Никто не знает, какого рода чудеса старая монета приберегла про запас, как не знает и того, каким образом она будет пущена в ход. Однако пытливые читатели уже сейчас могут приобщиться к ней – как нам стало известно, на бирже Нового Бангора размещены «Акции Древней монеты», которые уже сейчас демонстрируют устойчивое…

– М-мисс Прайс, позвольте, пожалуйста, газету, – произнес Лэйд скрипнувшим, как еловая стружка, голосом, – б-благодарю.

Он попытался найти рубрику биржевых новостей, и это было нелегко – невесомые газетные листы словно налились свинцом. А может, это его пальцы, проникнутые ядовитой пустотой, сделались слабыми, как едва вылупившиеся цыплята.

– Листай, чтоб тебя! – нервно крикнул Доппельгангер, выглянувший из кабинета. – Черт побери, кто бы мог подумать… Какая нелепица… Монета-чудотворец… Кому только это могло прийти в…

Лэйд открыл газету на нужной странице и повел вниз палец, отыскивая знакомую строку. «Акции Дастера», «Акции Дуранго и Ко», «Акции Дарли и Дарли»… Черт, сколько их здесь! До какой поры, скажите на милость, люди будут падки на аккуратно нарезанную бумагу? Морок Левиафана, заставляющий их играть в игру, правила которой выдумываются на ходу, а очередность хода определяет случайность. Как это глупо, как нелепо, как…

Его ноготь уперся в «Акции Древней монеты».

Лэйд ощутил, как пустота ворочается внутри него, захлестывая, как злое море, ворвавшееся сквозь пробоину в борту корабля, захватывает все новые и новые отсеки. Предплечья, бедра, живот…

– Скажи мне, что глаза меня подводят… – пробормотал он.

Доппельгангер хищно оскалился.

– Не хочу тебя расстраивать, старина, но, кажется, мы только что пропустили хороший встречный хук, – процедил он. – Может, Его Величество Левиафан не любитель тонких фокусов, но боксирует Он все еще отменно!

– Скажи мне, что…

– Ни черта не подводят! «Акции Древней монеты» торгуются по три фунта шесть шиллингов за штуку. Это… двести тысяч процентов за один день… Чертова бульварная газетенка!

Они уставились друг на друга, не зная, что сказать. И Лэйд отчетливо ощутил общую мысль, которая передалась из одной головы в другую, точно радиоволна меж двух аппаратов Попова.

– Господи боже… – пробормотал он. – Что же стало с Уэлчем?

Заставив Сэнди испуганно вскрикнуть, он смял газету и выскочил из лавки, не захватив ни котелка, ни трости.

* * *

Домишко, в котором Уэлч снимал комнату, располагался на Лемер-стрит, что на западной оконечности Миддлдэка, Лэйд бывал у него раз или два, поэтому сносно помнил дорогу. Это расстояние можно было покрыть на кебе за каких-нибудь пять минут, но он был слишком возбужден, чтобы искать свободный экипаж. Разлившаяся по телу пустота жгла, как царская водка.

Бегущий шестидесятилетний джентльмен плотной комплекции – весьма удручающее, даже грустное зрелище, но в жестокосердном Хукахука, никогда не пытавшемся скрывать свой грубый нрав за напускными викторианскими приличиями, его импровизированный спринт вызвал лишь смешки, пересуды и недоуменные возгласы. Что ж, не так уж часто на Хейвуд-стрит можно увидеть, как почтенный Чабб, владелец «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», почетный член Хейвудского треста, улепетывает словно кролик…

Прохожие испуганно шарахались в сторону, и даже грузовые автоматоны, эти невозмутимые труженики, шествующие с тяжелой поклажей, предпочитали уступить ему дорогу. Иное дело – уличные мальчишки. Наделенные инстинктами фокстерьера, жадные до зрелищ, они охотно присоединились к погоне, образовав вокруг Лэйда не то охотничью свору, не то конвой, даже на бегу не прекращая обмениваться замечаниями, которые сами наверняка считали потрясающе остроумными:

– Внимание, внимание! «Корнуэльский товарный» прибывает на станцию с опозданием в три минуты! Отойдите от перрона!

– Единственный в мире скаковой бегемот! Каков аллюр!

– Йойкс! Йойкс[99]! Подгоняйте собак, парни!

– Старик развел пары! Поберегись-ка! С дороги!

К счастью, на Уилкс-стрит они встретили дохлую лошадь, которую сочли более интересным и заслуживающим внимания зрелищем, так что к дому Уэлча Лэйд прибыл уже без свиты. Удивительно, но пробежка в две с половиной мили не вымотала его так, как он сам ожидал, – сердце, хоть и колотилось в ритме квикстепа, не норовило выпрыгнуть из груди. Он даже не выбился из дыхания. Возможно, это пустота облегчила мой вес, подумал он, судорожно нащупывая дверную ручку, еще немного, и я сделаюсь легким, как воздушный шарик…

Где-то сзади пыхтел Доппельгангер. Несмотря на свою нематериальную природу, он порядком отстал и тяжело дышал. Как это, в сущности, забавно – выдохшийся призрак… Впрочем, о том, что он отстанет, можно было не беспокоиться – невидимая веревка надежно держала его на привязи.

– Уэлч! – крикнул Лэйд, распахивая дверь. – Вы здесь? Уэлч!

Дом ответил ему тишиной. Это был дешевый двухэтажный домишко из числа тех, что во множестве произрастают на окраине Миддлдэка, похожие на замшелые булыжники. И комнаты внутри него были именно такими, какими представляются дешевые меблированные комнаты, сдающиеся за шесть шиллингов в неделю, – затхлые сырые коморки, пропитанные нездоровым мшистым запахом. Серый налет на стенах, на потолке, даже на полу, мебель, похожая на осклизлые кости каких-то вымерших морских гадов…

– Уэлч!

– Не надсади глотку, – буркнул запыхавшийся Доппельгангер, – он здесь. Вторая комната справа.

Комнатушка Уэлча мало чем отличалась от прочих. Разве что запах…

В своей лавке он старался не допускать такого запаха. Так пахнут испорченные продукты. Целая груда разлагающихся плодов, жадно пожираемых плесенью.

– Уэлч!

Он лежал на кровати, скорчившись, точно от холода. Лэйд мгновенно узнал этот костюм, некогда вполне приличный, но пришедший в совершеннейший упадок. Первым делом Уэлч купил новый, чесучовый, вспомнил он, но разыгралась какая-то страшная аллергия…

– Уэлч… – прошептал он, опасливо приближаясь к телу, уже зная, что увидит.

Ему приходилось наблюдать самые неприглядные картины. Людей, которых растерзали мышелюди-веспертиды, аргопельтеры или кинокефалы. Но Уэлч выглядел куда хуже. Он был человеком, которого растерзало само время.

Почерневшая кожа на лице напоминала заскорузлый полусгнивший ботинок, потрескавшийся и лопнувший во многих местах. Распахнутый в беззвучном крике рот – трухлявое дупло в старом дереве. Зубы – желтые пластинчатые грибы, вросшие в древесину. Глаза успели высохнуть, превратившись в крошечные кусочки сухой смолы, в которых уже невозможно было прочесть выражения. Но поза, в которой навеки окоченело древнее тело, была достаточно красноречива, чтобы понять – несчастный Уэлч умирал в муках, сознавая, что с ним происходит. Быть может, кричал, прежде чем его голосовые связки высохли и полопались, как бечевки. Может, звал на помощь. Бангорского Тигра, отважного воителя и защитника…

Доппельгангер нервно хихикнул:

– Похож на финик, пролежавший год в углу за сундуком, а?

– Только взгляни на него…

– Чего еще ожидать? Мы разбили его проклятье на двести сорок частей, а потом каждая его часть усилилась в две тысячи раз. Его убило временем. И я надеюсь, в твоей голове сохранилось достаточно мозгов, чтобы не запускать руку ему в карман. Я не хочу, чтобы эта дрянь, убившая его, привязалась ко мне… то есть к нам.

– Эта монета опасна. Кто-то другой может найти ее, и тогда…

– Тогда он придет к тебе за помощью, и мы опробуем еще пару занятных идей. – Призрачное лицо Доппельгангера исказилось от раздражения. – Иногда ты напоминаешь мне не тигра, а несмышленого котенка!

Лэйд не нашел в себе силы возразить. Мертвый Уэлч выглядел несуразно фамильярным, будто, ухмыляясь, вопрошал: «Вот так штука, мистер Лайвстоун, а?» Лэйду сделалось не по себе. Ему вдруг показалось, что его собственное тело стало невесомым, бесплотным, вязким, как туман. Что если он обопрется о стену, то провалится сквозь нее. Что у него нет ни массы, ни границ. Что…

Доппельгангер внезапно заскрипел зубами.

– Ах, черт… Ты слышишь?

– Что?

– Шины! Локомобиль под окнами!

Теперь он и сам как будто слышал тонкий свист каучуковых колес.

– Что с того? – вяло спросил Лэйд. – Даже если это полиция, едва ли они станут…

– Это не полиция, болван ты безмозглый! Куда хуже! Посмотри сам!

Лэйд подошел к окну. Стекло было мутным и захватанным, но даже сквозь него он отчетливо увидел легковой локомобиль, подъезжающий к дому и сытно отрыгивающий дым. Изящный экипаж на хороших рессорах. Компактный, вытянутый, лакированный, с новенькими медными решетками и тремя трубами, снабженными массивными пламегасителями. Удивительно элегантная машина, однако она отчего-то не рождала тех теплых чувств, что рождают дорогие представительные «Катерхэмы», спортивные «Морганы» и чопорные «Гордон-Киблы». Она выглядела зловещей. Может, потому, что была выкрашена в глухой черный цвет и походила на хищника из морских глубин.

Лэйд стиснул зубы.

На кузове не значилось ни эмблем, ни надписей, но в этом и не было нужды. Всякий человек, едва лишь завидев этот экипаж, знал, кому он принадлежит. Ставни на окрестных домах начали захлопываться сами собой, будто подхваченные порывом ветра. Прохожие, опасливо крутя головами, ныряли в первые попавшиеся переулки. Даже бродячие собаки, беспечно обгладывающие какие-то кости на пустыре, сочли за лучшее куда-то убраться, настороженно ворча. Всего через полминуты Лемер-стрит выглядела так, словно готовилась к одному из тех страшных тропических ураганов, что набрасываются на остров время от времени.

– Крысиная братия, – пробормотал Лэйд, разглядывая локомобиль через окно и не скрывая отвращения, – пожаловали на запах. Ничего удивительного. Для этих мерзавцев зловонный труп – бесплатная закуска, а разворошенная могила сродни приглашению на пикник…

Доппельгангер заметался по комнате, точно вор, застигнутый на месте преступления.

– Надо убираться! Быстрее! Здесь есть черный ход?

Лэйд насмешливо фыркнул.

– Тигры не бегут от крыс. Ты ведь не думаешь, что я буду спасаться бегством, точно мальчишка из чужого сада?

– Уверен, что будешь, если тебе дорога твоя жизнь! – огрызнулся двойник. – Это чертова Канцелярия! Они уже много лет мечтают приколотить твою полосатую шкуру к стене у себя в гостиной. Мы в компании проклятой монеты и мертвеца, если ты не заметил! Если они сочтут, что ты вновь залез в мешок с тайнами старого чудовища…

Из локомобиля вышел человек. Облаченный в глухой черный костюм, он двигался со зловещей неспешностью опытных агентов похоронных бюро и мрачных жрецов неназываемых божеств. И хоть у него в руках не было оружия, Лэйд ощутил, как липкий паучок страха забирается в пустую грудь. Доппельгангер прав. Канцелярия не объявляла охоту на Бангорского Тигра, она терпит его, как хозяева терпят кота, промышляющего на заднем дворе, но здесь сам случай играет им на руку. Одно дело – натыкаться на следы Лэйда Лайвстоуна в Новом Бангоре, другое – застукать этого самодовольного сукиного сына на месте преступления, прямо возле свежего трупа…

– Как странно, – пробормотал Лэйд, глядя в окно, – этот тип отчего-то кажется мне знакомым. Понятно, все крысы на одно лицо, но эта… этот… Мне кажется, нам уже доводилось встречаться. Дьявол, да хватит метаться! Спрячься в шкаф, наконец!

Доппельгангер, издав возглас облегчения, распахнул скрипучий шкаф и шмыгнул внутрь, плотно закрыв дверь. Еще какое-то время он негромко гремел и скрипел, устраиваясь поудобнее, и наконец затих. Забавно – паникующий призрак… Впрочем, имея дело с Канцелярией, никогда не знаешь, на что способны ее отпрыски. Быть может, они видят призраков так же легко, как видят обычных людей, или у них есть какие-нибудь специальные аппараты для этой цели, или…

Клерку не требовалось искать комнату Уэлча – судя по всему, он ориентировался в незнакомом доме так же легко, как это делает крыса. Лэйд слышал его размеренные тяжелые шаги. И, к собственному стыду, на миг сам ощутил желание юркнуть в шкаф…

Он принял самую естественную позу, которую могло позволить его тело, и напустил на лицо небрежную усмешку. Если и встречать крыс, то только с таким видом. Он даже заготовил в уме неплохую остроту, но пустить ее в ход не довелось. Потому что, едва канцелярский клерк оказался на пороге, Лэйд Лайвстоун ощутил, как сердце превращается в шуршащий бумажный пакет.

Ему приходилось видеть разных клерков, служащих Верховной Крысе, но этот, пожалуй, выделялся на их фоне, как выделяются на фоне своих грязных мелких собратьев крысы-вожаки. Он производил странное, двойственное впечатление. Под траурным черным сукном угадывалась крепкая фигура, сложенная как у боксера-тяжеловеса. Тяжелый подбородок, смотрящий строго вперед, как нос дредноута, усиливал это сходство. А вот глаза… Глаза были голубыми, спокойными, немного насмешливыми, того редкого цвета, который принимает небо над Дублином в конце апреля. Он был похож на… На ирландского волкодава, подумал Лэйд, отступая на шаг. Обманчиво безмятежного, пока лежит в тени, безжалостного и страшного в схватке.

Клерк, увидев его, не удивился и не посчитал нужным изображать удивление. Лишь коротко кивнул ему, как старому знакомому.

– Здравствуйте, мистер Лайвстоун.

Мне надо ответить, подумал Лэйд. Вот только язык присох к небу, как старый бифштекс…

– Здравствуйте, – наконец произнес он, – здравствуйте, Салливан.

* * *

Салливан прошелся по комнате. Учитывая длину его ног, это больше походило на зарядку, чем на прогулку, – выходило всего-то три-четыре шага в каждую сторону. Костюм хорошо на нем сидит, машинально отметил Лэйд, не хуже, чем полицейская форма. Господи, Эйф, Эйф…

– Этот человек на кровати… Это ведь Энри Уэлч?

– Насколько мне известно.

– Хорошо. Надо бы забрать его тело, пока сюда не пожаловал кто-нибудь из его многочисленной родни или приятелей. Может выйти неудобно.

– Да, – ответил Лэйд, ощущая себя эхом, играющим меж холодных валунов, – может выйти неудобно…

Салливан остановился над ссохшимся телом и какое-то время сосредоточенно разглядывал его. Без отвращения, но и без крысиного азарта. Так смотрят на причудливый предмет реквизита, не более того.

– Иногда мне кажется, все наши беды оттого, что мы не можем понять, в какую игру Он играет с нами в этот раз, – задумчиво произнес Салливан, созерцая мертвеца. – Нам все кажется, что это скрэббл, мы отчаянно перебираем буквы, силясь составить слово на неведомом языке, выстроить умозрительные конструкции, понять тактику… Но Он играет не в скрэббл, он играет в «Блошки» [100].

Лэйд устало мотнул головой.

– Когда на меня нападает философский настрой, я беседую со своим автоматоном. Вам нужно тело, Эйф? Вот оно, перед вами. Или… Простите, быть может, вам не хватает салфетки и горчицы?

Салливан печально улыбнулся.

– Вот теперь вы похожи на себя прежнего. Старый добрый Лэйд Лайвстоун, неунывающий остряк, душа Хукахука. Поначалу мне показалось, что вы весьма… скверно выглядите.

– Да? И как же я выгляжу?

Салливан бросил на него быстрый взгляд.

– Уставшим, – сказал он, – чертовски уставшим, полупрозрачным.

– Как призрак? – сардонически поинтересовался Лэйд.

– Да, – серьезно произнес Салливан, – как призрак. Послушайте мой совет, возвращайтесь домой, выпейте стакан джина с долькой лимона и ложитесь спать. Поверьте, все разъяснится наилучшим образом.

Лэйд сделал глубокий вдох.

– У вас хорошая память, как для мертвеца, – заметил он сухо. – Когда-то этот совет вам дал я, не так ли? Очень мило, что вы запомнили его и вернули при случае, как одолженный носовой платок.

– Быть может, вы заслужили получить его обратно? Что до мертвеца… Уверяю вас, я жив. Можете потрогать меня пальцем, чтобы убедиться.

Нет уж, благодарю покорно, подумал Лэйд. Он сотни раз жал руку констеблю Салливану, хлопал его по крепкому плечу или поддерживал под локоть, когда им двоим случалось основательно нагрузиться в «Глупой утке». Но одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к человеку в глухом черном костюме гробовщика, вызывала неуютное чувство в селезенке. Как знать, не донесется ли изнутри крысиный писк?..

– Вы определенно не были живы, когда я в последний раз видел вас.

– Вы имеете в виду тот день, когда мы с вами пережили битву с лилипутами?

– Это были брауни.

– Как вам будет угодно, – согласился Салливан. – Непростая выдалась ночка, а? По правде сказать, я едва не рехнулся тогда. Эти маленькие пищащие ублюдки с бритвенными лезвиями и булавками… Тем вечером я брел домой как во сне. Я три года служил констеблем в Хукахука. Разнимал пьяные драки, патрулировал улицы, гонял китобоев. Захаживал к Маккензи, чтобы поболтать или глотнуть пива. Скажите, он до сих пор продает это ужасное индийское светлое?.. Впрочем, неважно. Я был уверен, что служу в самом скучном, сонном и непримечательном городишке Британской Полинезии. А потом Лэйд Лайвстоун, бакалейщик, сломал весь мой мир к чертовой матери. Небрежно толкнув, точно уронив по неосторожности с каминной полки, проходя мимо.

Лэйд ощутил скоблящую изнутри досаду.

Верно, подумал он. Я втянул тебя в эту историю. И не потому, что в этом была необходимость. Мне просто сделалось скучно. Я устал охотится, я устал рычать по-тигриному. Метаться между огней. Изображать из себя недалекого толстобрюхого увальня в свободное время. Интриговать с папашей Вудманом и его паствой. Мне просто захотелось ощутить чье-то крепкое плечо под рукой. И я не придумал ничего лучше, чем втянуть в свою игру одного из Его болванчиков, будучи свято уверенным в том, что на следующий день тот ничего не вспомнит, что древнее мудрое чудовище милосердно сотрет ему память, как Оно это обычно делает. И вот поглядите, к чему это нас привело…

Салливан улыбнулся. Он побледнел, отметил Лэйд, однако не осунулся и не приобрел той особенной крысиной внешности, что свойственна всем канцелярским клеркам. Правда, нечто крысиное появилось в его глазах. Внимательное, острое. Такого взгляда не было у констебля Эйфа Салливана, которого он помнил.

– Оказалось, что я не Эйф Салливан, которым считал себя без малого тридцать лет, а болванчик, созданный волей древнего чудовища, одна из тех кукол, которых Оно творит, чтобы развлекать себя и своих гостей. Марионетка. Констебль из «Панча и Джуди». Верзила с дубинкой, который возникает на сцене, когда зрители начинают слишком вяло кидать медяки, и колотит всех вокруг. Вы выбили почву у меня из-под ног, мистер Лайвстоун. Но не дали утешения. Вы попросту посоветовали мне вернуться домой и лечь спать, будто речь идет о какой-нибудь ерунде вроде сломанного ногтя. Вы ведь знали, да? Знали, что Он позаботится обо мне, не так ли? Как Он всегда заботится о тех болванчиках, что узнали слишком многое?

– Я думал, Он сотрет вам память, – неохотно признал Лэйд, – так и произошло. На следующий день вы сами рассказывали о том, как в доме миссис Гаррисон на нас напали полчища крыс, помните?..

– В какой-то момент так и случилось, – подтвердил Салливан, – я почти убедил себя, что мы всю ночь сражались с крысиным воинством, а вовсе не с кровожадными маленькими человечками. Рассудок попытался заделать течь, которую я получил при столкновении с реальностью. Но воды натекло уже слишком много. Кроме того…

– Что?

– Это случилось на следующий день, в сумерках. Уличные фонари на Хейвуд-стрит начали работать с перебоями, только потому я и заметил. Небольшое существо, подбирающееся к моему дому и старающееся по возможности держаться в темноте. Небольшое, но определенно хищное, Чабб. Я видел его блестящие зубы. Оно двигалось так, словно выслеживало меня. И оно совершенно точно не было человеком.

Лэйд махнул рукой, на которой не доставало мизинца.

– Восковая кукла, которую оживили коротышки, чтобы поквитаться со своей обидчицей. Впрочем, вы этого не знали.

– Мы, ирландцы, – упрямый народ. Вы можете сколь угодно долго лупить нас по голове, но мы не успокаиваемся, пока не получаем ответы на свои вопросы. У меня набралось слишком много вопросов. И я знал лишь одно место, в котором на них могли ответить.

– Канцелярия, – шепотом произнес Лэйд. У этого слова был отвратительный вкус, острый и обжигающий.

– Канцелярия, – согласился Салливан с безучастным, ничего не выражающим лицом, – я отправился туда, впервые в жизни, по собственной воле. Мне казалось, мои ноги сделаны из мокрого песка. Знаете, за время службы в полиции меня трижды били ножом, но клянусь, эти удары не причинили мне той муки, которую я причинил себе сам, стуча в канцелярскую дверь.

– Вы… Получили свои ответы.

– О да. У них там целая чертова лавка ответов. Я получил свои. Не все из них пришлись мне по душе, некоторые до сих пор рождают во мне ужас и отвращение, но… Это были честные ответы. И я был за них благодарен.

– Значит, вы говорили с ними. С… хозяевами Канцелярии?

– Да, – подтвердил Салливан, не меняясь в лице. – Могу понять, отчего они вызывают у вас ужас, некоторые из них в самом деле… имеют необычные манеры и еще более странные вкусы. Но они вовсе не такие хладнокровные чудовища, какими вы силитесь их вообразить.

– Вот как?

– Скорее, они… – Салливан на несколько секунд задумался. – Древние мудрые крысы. Подумайте сами, Чабб, крысы всегда заводятся среди объедков, кому, как не вам, бакалейщику, знать это. А вы представляете, сколько объедков может породить чудовище, миллионы лет бороздящее мир? И каких?..

– Никогда не задумывался об этом, – солгал Лэйд. – Значит, тот растерзанный человек в вашем доме, он…

Салливан пожал плечами.

– Какой-то мертвец, которого обрядили в мой халат. Должно быть, мертвый бродяга или китобой. Фальшивка. И, верно, изготовленная недурно, если смогла провести даже вас, великого Бангорского Тигра.

Лэйд ощутил на языке хинную горечь.

– Послушайте, Эйф…

Бывший полисмен покачал головой. От его взгляда Лэйду захотелось попятиться, несмотря на то, что в нем не было ничего угрожающего. Только холодная сосредоточенность.

– Не утруждайтесь. Я и без того знаю все, что вы собираетесь сказать. Вы погубили меня, Чабб. Пробудили от того сна, что я привык считать жизнью. Заставили искать ответы. Я нашел их, но они оказались отравленными дарами, которые я с тех пор вынужден нести в себе без надежды на избавление. Теперь я крыса. А крысы и тигры не очень-то уживаются в одной клетке, верно?

Запах тлена и разложения, распространяемый мертвым Уэлчем, показался Лэйду невыносимым. Ему захотелось выскочить прочь, оставив за спиной этого человека с внимательным взглядом. И мертвеца. И призрака в шкафу. И…

…И многие другие вещи, подумал Лэйд обессиленно, вновь ощущая тревожную пульсацию пузыря пустоты в груди. Господь Всемогущий, я бы с радостью оставил весь свой багаж воспоминаний за последние двадцать пять лет, если бы это позволило покинуть Новый Бангор!

И даже воспоминания о Сэнди Прайс?

На миг ему показалось, что это прошептал Доппельгангер из своего укрытия, но нет. Эта мысль была его собственной, просочившейся невесть откуда, через бесчисленные рассудочные слои.

– Так мы с вами теперь враги, Эйф? – устало спросил Лэйд.

Салливан медленно поправил манжеты своего костюма. Удивительно, как даже самые простые и естественные движения приобретают угрожающую окраску, если человек облачен в зловещий траурный костюм Канцелярии, впитывающий, кажется, весь свет в помещении.

– Враги? Не думаю. Вы в самом деле рождаете тревожный зуд у Канцелярии, особенно когда с бесцеремонным упорством, принятым в Хукахука за деловой стиль, влезаете в дела, для вас не предназначенные. Но вы польстите себе, если будете считать, что Канцелярия считает вас своим врагом или хотя бы помехой. Вы… недостаточно солидны для такой роли, уж простите за прямоту. Вы и… вам подобные.

– И Вудман тоже? – мстительно уточнил Лэйд.

– Вудман, Король Койл, Шляпник, мисс Воган, сир Галифакс, Старый Гуркх, Сплетница, Большая Агнесс, Живоглот, Сармат, Перси Младший, Жаворонок, Мачеха, Корсиканец, Тру-Ля-Ля, Команчи, Зеленый Змей, Пульче… – Перечисляя, Салливан не загибал пальцев, как это обычно делают, он вел счет глухо и размеренно, как арифмометр. – Вы все тешите себя надеждой, что сражаетесь с Ним, и Канцелярия до поры до времени позволяет вам это. Но вы – не борцы и не охотники. Вы – самоуверенные детишки, испытывающие Его терпение, дергающие Его за усы.

– Пусть так, – Лэйд дернул плечом, – но лучше я буду ребенком, дергающим чудовище за усы, чем крысой, питающейся крошками от его добычи. Забирайте тело и проваливайте к черту, Эйф. Великие древние крысы наверняка уже ждут своего ужина.

Салливан подошел к мертвецу и, ничуть не изменившись в лице, сунул руку в его карман. Когда он вынул ее, на крепкой ладони, способной сшибить обруч с пивной бочки без помощи долота, лежал проклятый соверен. Тот самый, который Уэлч на глазах у Лэйда бесчисленное множество раз доставал и прятал. Треснувший посередине, сейчас он выглядел не блестящим, как прежде, а темным, потухшим, словно был отлит не из благородного металла, а из темной меди. Возможно, он впервые за долгое время наелся, подумал Лэйд, невольно отступая на шаг, словно злосчастная монета могла прыгнуть на него, как крошечный хищник или чумная блоха. Наелся, опустошив до дна запас сил Уэлча и всю его жизнь…

Салливан не без интереса разглядывал монету на своей ладони.

– Прелестная штучка, а? Ее прозвали Треснувший Георг. Элегантная и жестокая, хотя ей далеко до Черного Ливра и Аржантанового Убийцы[101]. Если не ошибаюсь, уже семнадцатая подобная в запасниках Канцелярии. Я… помещу ее в надежное место для хранения, однако… – Салливан потер соверен пальцем и совершенно спокойно опустил его в собственный карман. – Однако нельзя исключать, что она выберется на свободу и вновь возьмется за старое. Вы же знаете, как хитры и упрямы эти старые монеты…

– А тело? – напомнил Лэйд. – Вы не собираетесь его забрать?

– О, за мистером Уэлчем приедут чуть позже. У нас есть специальные локомобили для перевозки тел.

Лэйд осклабился.

– Тогда зачем вы явились? Только лишь для того, чтобы поболтать со мной по старой памяти?

Салливан покачал головой. Глухой траурный костюм придавал каждому его движению мрачную торжественность.

– Не скрою, мне было приятно вас повидать. Но я явился сюда по делу, выполняя данное мне поручение. Чтобы передать вам приглашение от полковника Уизерса-Уинтерблоссома.

– Дьявол!

– Нет, он не приглашен, – сухо ответил Салливан, и Лэйд счел это весьма дурацкой шуткой, – только вы.

– Черта с два! – огрызнулся Лэйд. – Скорее я встречусь за чашкой чая с Паточной Леди, чем с вашим патроном. Так ему и передайте! После нашей последней аудиенции меня еще месяц мучила изжога, мигрень и приступы головокружения!

Салливан мягко улыбнулся.

– Не думаю, что полковника интересует прейскурант вашей лавки. И поверьте, он не из тех особ, что любят напрашиваться в гости по пустякам. Вероятно, это важный разговор – и предназначен он не для Лэйда Лайвстоуна, а для Бангорского Тигра.

– Плевать! – в сердцах бросил Лэйд. – Не буду, и точка.

Салливан укоризненно покачал головой.

– К чему это, Чабб? Вы же не хуже меня знаете, если полковник Уизерс-Уинтерблоссом назначает кому-то встречу, она неизбежно состоится. Иначе и быть не может. Я думаю, он просто проявил вежливость, позволив вам выбрать время.

Лэйд набрал воздуха в грудь для гневной отповеди, но обнаружил, что ему недостает слов.

Черт. В последнее время он так привык возлагать эту задачу на своего призрачного помощника, непревзойденного мастера по блестящим речам, зажигательным тостам, едким остротам, воодушевленным спичам и гневным отповедям, что отвык напрягать мозги. А его референт… Лэйд мысленно выругался. Его референт сейчас сидит в шкафу, обмерев от ужаса. У него, создания острова, верно, есть причины бояться Канцелярии, и куда более серьезные, чем у самого Лэйда.

Точно прочитав его мысли, Салливан впился взглядом в злосчастный шкаф, и Лэйду определенно не понравилось выражение на его бледном лице. Сосредоточенное и… опасное. Возможно, он не только способен видеть призраков, но и обладает даром душить их голыми руками, подумал Лэйд. Надо отвлечь его, пока не поздно.

– Несколько дней тому назад у меня в лавке был герр Вайцзеккер, – произнес он негромко, но достаточно внушительно, чтобы переключить на себя внимание Салливана, – мерзкий тип – выскочка, подлец и к тому же немецкий агент. Глава здешней германской резидентуры, насколько я понял. Он предлагал, чтобы я поступил к нему в услужение. Снабжал секретами и тайнами его грязную контору, представляете?

– И вы…

– Отказал ему, черт побери! – рявкнул Лэйд, быть может, чуть более громким голосом, чем соответствовало ситуации. – Как намереваюсь отказать и вам. К черту вашего полковника, перед которым раскланиваются чудовища! К черту вас самих, Эйф! К черту вашу крысиную свору с ее извечными интригами и плотоядными секретами! Ваши многомудрые хозяева совершают ту же ошибку, что и герр Вайцзеккер, никчемный шпионишка.

– Какую же?

Лэйд вперил в него взгляд. И с удовлетворением ощутил, как Салливан напрягся под плотной черной тканью, словно этот взгляд мог пронзить его насквозь.

– Вы подчеркнули, что разговор предназначается не для Лэйда Лайвстоуна, а для Бангорского Тигра. Однако имейте в виду, что мы двое представляем единое целое. Я – Лэйд Лайвстоун. А Лэйд Лайвстоун, бакалейщик из Миддлдэка, привык считать себя джентльменом, спросите кого угодно в Хукахука. Это значит, он не идет на переговоры с мошенниками и чурается грязных делишек. Какую бы сделку ни предложили мне ваши хвостатые хозяева, я отвечу им отказом!

Салливан вздохнул. Будто бы даже всерьез.

– Вы даже не знаете, что полковник собирается вам предложить.

– И знать не хочу! И слышать! Мои взаимоотношения с Левиафаном – мое и только мое дело! Я веду с Ним войну уже двадцать пять лет, но это, черт возьми, частная война, которая никоим образом не касается вашей… Эйф? Вы… смеетесь?

Салливан и вправду смеялся. Каким-то особенным смехом, не похожим ни на его былой громоподобный хохот, ни на тихое крысиное хихиканье.

– Ох, Чабб… Ваша… ваша война! Скажите пожалуйста!

Лэйд замер, ощущая растерянность. Отчаянно не хватало за плечом Доппельгангера – мудрого, прозорливого и хитрого двойника. Увы, сейчас в его распоряжении был лишь один Лэйд Лайвстоун, а не два, и этого одного отчаянно не хватало.

– Что вы имеете в виду? – спросил Лэйд, глядя на него исподлобья.

– Вы столько лет отчаянно убеждали себя в том, что сражаетесь с древним чудовищем не на жизнь, а на смерть, что сами уверились в этом.

– Что это значит?

Холодные глаза Салливана чиркнули по нему снизу вверх, словно разрезая невидимыми ножницами.

– Настоящую войну ведут на настоящем оружии, не так ли? Если в разгар ожесточенного боя выяснится, что одна сторона палит из настоящих ружей, а другая вооружена игрушечными, которые и стрелять-то не умеют, это превратит все побоище в фарс. Про ваше оружие я ничего не хочу сказать, тот револьвер, которым вы орудуете, самая настоящая гаубица. Но вы хоть раз задумывались о том, каким оружием сражается против вас Левиафан?

Странный вопрос, который наверняка таил в себе подвох.

– Преимущественно зубастым, – раздраженно бросил Лэйд, – или с когтями. К чему вы это?

– Я говорю не о существах, которых Он создал. Даже если они по своей натуре вечно голодны и испытывают слабость к человеческой плоти, это еще не делает их орудием в чьих-то руках. Вы задумывались о том, что все ваши победы и поражения в этой затянувшейся войне, ведущейся на истощение много лет, подчинены не тактическим сообразностям, а одним только случайностям?

– Вздор!

– Вы так считаете? Смотрите сами… Каждая ваша стычка с Ним определяется цепью случайных событий, которые могли бы не произойти, но по какой-то причине все же произошли, предопределив победу или поражение. Бочка со скипидаром, так кстати оказавшаяся рядом, когда вы схватились с восковой куклой покойной миссис Гаррисон, – счастливая случайность, спасшая вам жизнь. Мистер Герни, тоже покойный, которому вздумалось собрать у себя разом целую свору охотников на Левиафана и тем призвать из глубин мистера Бредбедла – трагическая случайность, едва не стоившая вам жизни. Подсказка Дадди, настигшая вас во время игры в загадки с мистером Бредбедлом, – вновь счастливая случайность. Автоматон, выбравший именно день визита мистера Торпа для того, чтобы взяться за Диккенса, – снова трагическая случайность. Мисс Прайс, которая не должна была прийти, однако пришла, явив собой приятную неожиданность и в очередной раз вытащив вас из крупных неприятностей, – счастливая…

– Я вижу, к чему вы ведете, – прорычал Лэйд, – крысиная болтовня!

Салливан наклонил голову, разглядывая его, – еще одна привычка, которую Лэйд машинально отметил как новую.

– Случайности, Чабб. Вы не можете отрицать, что прямо-таки окружены случайностями. Счастливые случайности, трагические случайности, удачные случайности… Вы наблюдательный человек, вы давно должны были заметить. Вы объявили Левиафану войну насмерть – и он явился на нее с игрушечным ружьем. Он бомбардирует вас не пулями, а злонамеренными случайностями, превращающими разгромное поражение в блистательную победу, и наоборот. Он словно забавляется, подкидывая монетку, чтобы определить вашу судьбу. Разве так сражаются с достойным противником?

Пустота в груди Лэйда приобрела новое свойство – сделалась липкой и затхлой вроде той, что наполняет заброшенные дома и старые погреба. Кажется, он даже ощутил слабый шелест паутины.

Случайности.

Он не замечал этого, но, быть может, только потому, что сам запретил себе это? Торп по какой-то причине знал азбуку сигналов Бодо, а ведь это, пожалуй, странно. Вудман наградил его двойником именно в тот момент, когда он бился над расшифровкой кода. И это тоже совпадения. Но тогда…

Тогда получается, что чудовище в самом деле играет с ним. Так опытный шулер небрежно бросает вслепую карты, сражаясь против дерзкого новичка, он знает эту колоду так хорошо, что нет необходимости в них заглядывать…

– Уходите, Эйф, – тихо произнес Лэйд, – и передайте полковнику, что я не стану с ним встречаться. Тигру с крысой не о чем говорить.

– Хорошо, – неожиданно легко отозвался Салливан, разворачиваясь к двери, – тогда бывайте, Чабб. Я думаю… Я думаю, мы с вами время от времени будем встречаться. В сущности, это ведь очень небольшой остров…

Он дошел до дверей, когда Лэйд вдруг спохватился.

– Эйф!

– Да?

– В тот вечер… Вы спросили меня – что такое Канцелярия, помните?

Салливан кивнул.

– Да. Я помню. Вы ничего не ответили.

– Кажется, у вас появилась возможность самому ответить на этот вопрос. Что бы вы ответили самому себе? Что такое Канцелярия, Эйф?

Салливан провел рукой по черному пиджаку. В этом не было никакой необходимости, ткань была особенного свойства, не мнущаяся и не пачкающаяся, но, верно, он сохранил эту привычку с тех времен, когда был человеком.

– Представьте себе высохшее море, Чабб. Ложе из острых камней и изгнивших водорослей. Представьте себе спящее чудовище. Оно настолько огромно, что вы скорее сойдете с ума, чем сможете вообразить его истинный размер. Оно заснуло и спит уже много тысячелетий, а может, миллионы лет. Оно не знает, что море вокруг него давно высохло, оно вообще многого не знает о существах, которые облепили его со всех сторон, соорудив на спине из мелкого сора и ракушек свои хрупкие города. Но время от времени по его спине проходит дрожь. Иногда мелкая, сродни обычному подергиванию, иногда злая, больше похожая на судорогу. Чудовищам ведь тоже снятся сны. Беспокойные сны. Когда-нибудь чудовище проснется, дернется всем телом, и все эти города-ракушки окажутся раздавлены всмятку. Поэтому старые мудрые крысы неусыпно несут дежурство во мраке вечной ночи, свой извечный крысиный караул. Денно и нощно они нашептывают сказки на ухо спящему чудовищу. Древние крысиные сказки, которые передаются в их роду многие, многие годы. Зачастую им приходится додумывать их на ходу или сочинять новые, потому что останавливаться нельзя, ни в коем случае нельзя…

Лэйд хотел задать вопрос, но обнаружил, что бессилен это сделать, – все слова, что были в его распоряжении, отчего-то потеряли те особые крючки, при помощи которых сцепляются друг с другом, обратившись грудой железного лома.

– Недавняя судорога была крупнее предыдущих. Ее почувствовали не только чуткие крысиные носы. Она быстро пошла на спад, катастрофы не произошло, однако… – Салливан усмехнулся. – Мы не знаем, когда ждать новую и что она нам принесет. У некоторых чудовищ в почтенном возрасте очень хрупкий сон… Ну, доброго вам вечера, Чабб. В следующий раз не выходите из дома без шляпы, погода нынче безумно жаркая!

* * *

Лэйд вернулся в лавку разбитый, точно после приступа малярии.

Не было сил отвечать на проказы резвящегося Диогена. Не было сил принимать покупателей. Благодарение Богу, вечерний наплыв покупателей уже миновал – Сэнди справилась с ним без его участия. Не было сил даже предаваться отчаянию, помимо жгущей нутро пустоты Лэйд ощущал лишь холодное оцепенение.

Ах, Эйф, Эйф… Я ведь сам подтолкнул тебя к этому. Скормил, точно ребенку, то, что хуже лжи, – часть правды. И это оказалось тебе не по нутру. Ты отправился искать ответы – и нашел их. На свою беду. Я собственными руками вырастил из тебя врага – расчетливого, умного, смелого…

Вероятно, глухая тоска, терзающая его нутро, отдавалась и в Доппельгангере, потому что тот морщился, как от зубной боли.

– Брось грызть сам себя, – пробормотал двойник, не скрывая раздражения, – похож на старого пса с костью! Смотреть тошно!

Лэйд только хмыкнул. Час назад, выбравшись из шкафа, тот являл собой весьма жалкое зрелище. То и дело крутил головой, словно ожидая, что из-под земли выскочат новые крысы в черных ливреях и защелкают зубами…

Напрасные опасения. Подобно деятельному шумному толстяку, уставшему за день, Миддлдэк с наступлением сумерек начинал быстро впадать в дремоту и клевать носом, отчего его улочки, напоминавшие бурлящие реки, превращались в неспешные медленные ручьи. По дорогам то и дело проносились локомобили, но и они утеряли извечную дневную суетливость, двигаясь будто бы нехотя, изрыгая из труб дымные султанчики. Лошади, предчувствуя скорый отдых и кормежку, шествовали со степенным лошадиным достоинством. Дети-полинезийцы, чумазенькие, похожие на деловитых обезьянок, с визгом делили дневной улов – найденные пуговицы, аптечные склянки, лопнувшие шнурки и консервные банки.

Древнее чудовище, подумал Лэйд. И мудрые крысы, веками рассказывающие ему мрачные крысиные сказки…

На перекрестке Митчелл и Морсби ему встретился констебль Кроуфорд. Даже застегнутый на все пуговицы, в сверкающем шлеме, он не производил и половины того впечатления, что некогда производил Салливан. Дубинка в его руках выглядела не опаснее, чем прогулочная трость, да и держать ее он не умел – чувствовалась солидная нехватка опыта. Он еще и ботинки отполировал, вяло подумал Лэйд, стараясь не глядеть в его сторону, на танцы, что ли, собрался?..

К досаде Лэйда, констебль Кроуфорд узнал его в толпе и, внезапно смутившись, козырнул, приложив пальцы к козырьку шлема. Может, он не был наделен телосложением Самсона, однако, как и все «бобби», оказался чрезвычайно наблюдательным. Лэйд неопределенно махнул ему в ответ. Что это он здесь прохаживается? Нормальный полисмен, если не назначен на ночное дежурство, в такое время уже сидит в пабе. А этот еще и ботинки надраил… Смотреть тошно.

Когда он добрался до «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», то сам ощущал себя древним чудовищем. Ломило виски, перхали легкие, предательски ныли ноги. Он не задержался в лавке, как это обычно бывало, чтобы помочь Сэнди убрать непроданный товар и пересчитать дневную выручку, он даже не обратил внимания на Диогена, игравшего в «Утка, утка, гусь» с бочкой тростникового сахара. Вместо этого он сразу отправился в кабинет и рухнул в кресло.

– Неважный денек, – согласился Доппельгангер, развалившись напротив, – нутро аж сводит, а? Пожалуй, ты заслужил глоток-другой, старик.

Заслужил, мысленно согласился Лэйд. Но не сотерна и не шерри. Здесь требовалось что-то покрепче. Сжав зубы, он налил половину джилла[102] ямайского рома – того самого, которым не так давно угощал покойного Уэлча, – и, мысленно чертыхнувшись, выпил до дна.

Воистину адское зелье, полный джилл которого, пожалуй, способен уложить на лопатки дракона. Лишь отдышавшись, Лэйд с неудовольствием вспомнил, что ямайский ром, по слухам, – любимый напиток полковника Уизерса-Уинтерблоссома. Говорят, старая крыса может цедить его галлонами, даже не меняясь в лице, – еще одно подтверждение ее нечеловеческой природы…

При мысли о полковнике сделалось еще хуже. Салливан прав, если полковник его ищет, встреча рано или поздно состоится – бежать от него то же самое, что бежать от четверга. Едва ли это будет милая беседа о рецептах миндального печенья, завтрашней погоде или здоровье любимой тетушки. Чертова крыса никогда не приносит хороших новостей…

Доппельгангер глядел на него едва ли не с жалостью.

– Все еще скверно выглядишь. Еще стаканчик? Тебе определенно не помешает промочить глотку.

– Дельный совет, старина, – пробормотал Лэйд, наливая еще рюмку. – Ох, дьявол!..

Но хуже всего делалось при мысли о Уэлче.

Бедолага, имевший неосторожность довериться Лэйду Лайвстоуну. Заживо превратившийся в мешок с прахом. Его не сожрала какая-нибудь зубастая тварь из числа тех, с которыми он научился бороться, нет. Его погубила случайность. Очередная страшная случайность, горсти которых Левиафан достает из бездонного мешка. Заметка в газете… чудодейственная монета… Нелепая, никчемная случайность, которая просто не могла произойти!

Какова вероятность того, что на раскопках будет обнаружена монета, как две капли воды похожая на поцарапанный соверен Уэлча? Какова вероятность того, что газета, не разобравшись, приплетет «Акции Древней монеты», отчего те в двести тысяч раз подскочат в цене? Нулевая. Ноль, запятая, ноль ноль ноль нулевая.

Один из них воюет с игрушечным ружьем…

– Мистер Лайвстоун? – Сэнди заглянула в кабинет и охнула от изумления. – Я даже не заметила, как вы вошли… Ого! Вы никак пьете? А ведь сегодня не Старый расчетный день[103]? Вы в порядке?

Лэйд ответил ей улыбкой, горькой, как ямайский ром.

– Все в порядке, Сэнди, милочка. Иногда старым развалинам вроде меня надо дернуть рюмашку-другую, чтобы прийти в себя, и только. Ты что-то хотела?

Сэнди опустила глаза.

– Если вы не против… Я хотела бы уйти сегодня на час раньше.

Пришло его время изумиться. На час раньше? Ого. Обыкновенно ему приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы выпроводить ее из лавки, а тут…

– Да, конечно. Отчего нет? Я понимаю, у юной девушки могут быть куда более интересные занятия, чем нюхать пыль в компании старого сквалыги. Ступай!

– Спасибо, мистер Лайвстоун! Завтра я приду пораньше и помогу вам навести порядок, идет?

– Конечно. Я думаю, «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» как-нибудь продержатся без тебя один вечер, – Лэйд позволил себе еще одну невеселую усмешку, – если, конечно, не сгинут в сплошной кутерьме…

К его удивлению, Сэнди рассмеялась.

– Все сущее сгинет в сплошной кутерьме! – провозгласила она. – Ну, я думаю, до этого не дойдет! Не знала, что вы знаток детских считалок, Чабб.

Лэйд впился в нее взглядом.

– Что ты сейчас сказала?

Наверное, она заметила, что он встревожен, потому что перестала смеяться.

– Что с вами? Вы как будто побледнели? Дать вам горячего молока с джином?

– К черту молоко! Что ты сейчас сказала?

Сэнди растерянно заморгала, отчего ее пшеничные брови задрожали.

– Это… Это же просто детская песенка, Чабб.

– Прочтите ее!

– Но это же просто…

– Прочтите!

– Ну, если вам угодно…

Сэнди несколько раз наморщила лоб, припоминая что-то, и продекламировала:

Доппельгангер сидел прямой, как доска, уперев взгляд в стол. Лэйд даже не смотрел в его сторону.

– Значит, это детская считалка?

– Аэ, – по-полинезийски беззаботно отозвалась Сэнди, – в Миддлдэке она, кажется, не очень в ходу, но я слышала, как дети поют ее в Олд-Доноване. Я и сама с трудом бы вспомнила, если бы не ваша подсказка! У нас была популярна другая – «Эмпл-бэмпл старый ерш», не слыхали?

– Что это за Эд, про которого в ней говорится?

Сэнди пожала плечами.

– Мрачный как ночь? Ума не приложу. Но ведь это считалка, а не ежегодный бюллетень Адмиралтейства, ей не обязательно иметь смысл.

– А Левиафан?

– Ох. По-моему, это какая-то библейская рыбина. Я никогда особо не задумывалась над этим, если честно… Так я пойду?

– Конечно, Сэнди, – Лэйд кивнул ей, – ступай.

Сэнди выпорхнула за дверь, на ходу судорожно поправляя шпильки в волосах, оставив Лэйда задумчиво глядеть ей вслед. Некоторое время он рассеянно барабанил пальцами по столу, словно пытаясь взять на невидимом пианино запутанное и сложное арпеджио.

– Как странно… – произнес он наконец. – Сэнди работает у меня вот уже сколько лет, но она впервые попросила разрешения уйти пораньше. Я думал…

– Ничего удивительного. Влюбленные женщины часто совершают необъяснимые поступки, – заметил Доппельгангер. – В том числе бегут от предмета своей страсти. Ветреные, легкомысленные создания, которым не хватает мужского здравомыслия, они так боятся своих желаний! Иногда мне кажется, что в каждой женщине от рождения заключена частичка Левиафана… Еще рюмашку?

– Идет, – согласился Лэйд.

После третьей порции ром перестал обжигать глотку. После пятой, пожалуй, сделался вполне терпим. И даже пустота, разъедавшая ему грудь, будто бы немного смягчилась.

– Ты знал, – негромко произнес он, разглядывая своего визави, – ты ведь знал, не так ли?

Доппельгангер осклабился.

– Про считалку? Знал, конечно. Или ты думаешь, я годен только для того, чтобы вести учет пшену и кофе?

– Как давно?

– С самого первого дня. Шифр-то на самом деле никчемный. Я расщелкал его в две минуты.

– И ничего мне не сказал.

– А если бы сказал? – с горечью вопросил двойник. – Если бы признался, что код, в котором ты ищешь смысл жизни, всего-навсего немудреная детская считалка? Сколько бы у меня осталось времени, прежде чем ты взял бы ближайшее зеркало и отправил меня обратно в шкатулку?

– Я…

– Мы оба знаем, что ты поступил бы именно так на моем месте. Мы оба – Лэйд Лайвстоун, ты помнишь? Мы оба знаем, как он думает.

Лэйд ощутил укол стыда, острый, как крысиный зуб. Возможно, неохотно признал он. Через какое-то время, когда ты исчерпал бы свою полезность, а я бы устал от призрака, вечно маячащего за плечом…

– Ты обманул меня.

Доппельгангер всплеснул руками.

– Ну вот еще! Стал бы я обманывать самого себя? Я хотел лишь выиграть немного времени. Рано или поздно я бы все выложил начистоту.

– И ты тоже не знаешь, что означает вся эта чертовщина? Когда псы, как шляпы, начнут кувыркаться, и мыло над свечкою будет смеяться…

Доппельгангер покачал головой.

– Ни малейших предположений, старина. Кроме того, мне никогда не приходилось слышать о каком бы то ни было зловещем Эде, который имеет привычку похищать людей в мешках. Возможно, Сэнди права, это все здорово походит на бессмыслицу. Одну из бесчисленного множества бессмыслиц, которыми Он пичкает своих гостей.

– Но мигающие фонари…

– Ума не приложу, почему они передали этот сигнал и кому он предназначался. Может, и не тебе вовсе? Или, по-твоему, ты единственный человек на острове, с которым Он играет в игры?

Лэйд обхватил потяжелевшую голову руками, пытаясь осторожными движениями пальцев прогнать надвигающуюся мигрень. Все это время он шел по тропе, которая виляла-виляла и привела к болоту. Бессмыслица. Детская считалка. Когда псы, как шляпы, начнут кувыркаться… Превосходно. В чем еще потерявший нюх тигр увидит пророчество Левиафана? «У Мэри был ягненок»?..

Доппельгангер скривился, глядя на него.

– Выглядишь паскудно. Что ж, у тебя сегодня был скверный день, Чабб, старина. Никто не будет тебя упрекать, если опрокинешь еще рюмку-другую.

Лэйд выпил и внезапно рассмеялся. Смехом, который ему самому не понравился, – это был не благодушный громкий смех Лэйда Лайвстоуна, который часто слышали в «Глупой утке», а сдавленное перханье, которым смеются рыбоеды в Скрэпси. Конвульсивный скрежет голосовых связок.

Доппельгангер воззрился на него с явственным раздражением на лице.

– Чтобы смеяться в такой момент, надо быть или величайшим оптимистом во всем Новом Бангоре, или величайшим болваном. Что смешного?

– Мне просто подумалось… Помнишь князя Джеймса Первого?

– Ну?

Лэйд несколько раз передвинул по столу пустую рюмку. Так резко, будто совершал отчаянные и смелые ходы в невидимой и не имеющей никакого смысла шахматной партии.

– Сэнди была несправедлива к нему. Он не самозванец, он в самом деле князь Тринидада, Джеймс Первый, вот только… Он является единственным правителем княжества. И единственным налогоплательщиком. И единственным подданным, если на то пошло. Его настоящее имя – Джеймс Харден-Хикки, он родом из Сан-Франциско. Неудачливый литератор, незадачливый дуэлянт, он принадлежит к той пылкой когорте авантюристов, которые когда-то двигали мир вперед, но, к несчастью, оказались не востребованы нашей эпохой. Путешествуя по странам Карибского бассейна в девяностых годах, он наткнулся на остров Тринидад. Райское местечко, щедро одаренное природой, которое по удачному стечению обстоятельств оказалось в стороне от притязаний всех могущественных держав. Его не успели прибрать хищники того времени. Недолго думая, он объявил Тринидад своим личным княжеством, а себя – полномочным и полновластным князем, Джеймсом Первым. И это была не минутная забава, он подошел к делу со всем пылом измученной и порядком истрепанной жизненными ветрами души. Лично разработал флаг, герб и гимн своего княжества. Создал почтовые марки. Учредил даже рыцарский орден «Крест Тринидада» и совершил великое множество прочих действий, столь же внушительных, сколь и бессмысленных. Дерзкий ход, в духе авантюристов старого времени, всех этих пылких исследователей, захватчиков и конкистадоров. Но совершенно нелепый для нашего бурного девятнадцатого века. Что ж, прежде подобным выскочкам в самом деле благоволила мисс Судьба. Она поднимала их к богатству и могуществу, делая князьями, герцогами и царями. Но эти времена миновали. Грохочущий станок цивилизации легко пожирает таких наглецов, даже не замечая.

– За них стоит выпить.

– Конечно, – Лэйд опрокинул в себя еще одну рюмку, – эпоха отважных авантюристов миновала, та, в которую мы живем, принадлежит дельцам и сутягам… Но я сейчас говорю о мистере Харден-Хикки. Возможно, в какой-то момент он повредился в уме, в самом деле вообразив себя полновластным владыкой этого маленького, но гордого княжества. А может, его рассудок погубил Левиафан своими зловещими чудесами. Ныне князь Джеймс Первый, прибывший с дипломатическим визитом в Новый Бангор, занимается преимущественно тем, что ищет всякие безделушки в прибое, торгуется с мальчишками да изредка забредает на Хейвуд-стрит, где добросердечные лавочники вроде меня подкармливают его.

– Я знаю, кто такой Харден-Хикки, – с легким раздражением обронил Доппельгангер, – у нас одна память на двоих. К чему ты вообще затеял этот рассказ?

Лэйд покрутил в руках рюмку с ромом. Мутная жижа, похожая на воду из застоявшегося пруда. Однако сейчас она нужна была ему, чтобы смягчить острые ростки, которые перли из того липкого, удобренного совестью месива, что зовется душой.

– Давным-давно, когда я только осваивался в Его брюхе, кто-то наделил меня прозвищем – Бангорский Тигр. Поначалу я не очень жаловал его. Мне казалось, в мире есть куда более звучные и… подходящие джентльмену имена. Животное – это всегда животное, даже если оно вооружено смертоносными когтями и носит шикарные полосы на шкуре. Я предпочел бы зваться как-нибудь иначе – Бледным Рыцарем, Виконтом, Дредноутом, на худой конец – Последним Драгуном, Предвестником или Уэссекским Призраком… Однако прозвище оказалось живучим. Оно прицепилось ко мне, как репей, сбросить его не получалось. Да и я не очень старался, если начистоту. Со временем я даже стал находить его благозвучным. Может, оно не очень изящное, но оно подходит мне, как хороший костюм. Все-таки не куница, не гиена – тигр… Полосатый хищник, скользящий по джунглям, безжалостный охотник и непревзойденный следопыт. Благородный убийца в грозной расцветке…

Доппельгангер поморщился.

– Стариковское нытье. Знал бы ты, как мне надоело его слушать. Лучше выпей еще.

– Только вместе с тобой.

– Заметано, Чабб.

Лэйд взял бутылку рома и наполнил две рюмки. Это далось ему с трудом. Несмотря на то, что пьян он еще не был, бутылка словно налилась тяжестью, пальцы же, напротив, сделались мягкими и слабыми, едва способными ее удержать. Но ему удалось наполнить сосуды до краев.

– Прозит! – язвительно усмехнулся Доппельгангер, принимая свой.

– Ваше здоровье!

Они выпили и одинаково закашлялись. Призрачное лицо Доппельгангера налилось явственным румянцем и на миг стало казаться не призрачным, просто очень бледным лицом утомленного и многое повидавшего джентльмена. Наверное, и лицо Лэйда выглядело не лучше.

– Не хочется об этом думать, но между мной и несчастным князем Джеймсом, побирающимся в Хукахука, есть много общего. – Лэйд тяжело выдохнул застоявшийся в легких едкий воздух. – Мы оба пытаемся выглядеть теми, кем не являемся. Он никакой не князь, он повредившийся в уме бродяга – жалкая ветошь, которой играет ветер. Третьеразрядный герой второсортного романа, которого автор выпускает на сцену, чтоб позабавить публику да разрядить обстановку, ему не суждено сыграть никакой заметной роли в повествовании. Как и я. Салливан прав. Я мнил себя охотником долгие годы, но, если разобраться, был просто игрушкой в Его руках. Игрушкой, с которой Он развлекается, когда находит охота, и которую может забыть на долгое время в пыльном углу. Я не Бангорский Тигр, я…

В кабинет ввалился Диоген. Старательно приберегавший свои фокусы до вечера, он обнаружил отсутствие хозяев в лавке и, судя по всему, был весьма обескуражен.

– Ваша честь верховный гранд-капитан, сэр! – отрапортовал он с порога. – Разрешите доложить! Шхуна движется курсом норд-норд-бемоль! Делаем пять с половиной рифовых узлов в час!

– Иди к черту, – буркнул Лэйд, – уходи!

Иногда он был не прочь подыграть автоматону, некоторые его выходки порой были забавны, но только не сегодня. На душе было скверно, и даже ямайский ром, медленно погружавший в липкую хмельную трясину, не давал облегчения.

– Убирайся, кому говорю!

– Чрезвычайная ситуация на борту, сэр! – сообщил тот тревожным дребезжащим шепотом. – Младший боцман мистер Эйк съел за ужином пять сливовых коврижек, обезумел и заперся в крюйт-камере с пяльцами для вышивания, старым клавесином и тремя десятками утиных яиц! Боюсь, он готовит что-то ужасное!

– Прочь!

Диоген, хоть и производил впечатление толстокожего жестяного болвана, безукоризненно разбирался в интонациях человеческого голоса. Он мог валять дурака сколько угодно, но, слыша строгий окрик, свидетельствующий о том, что хозяин не в настроении терпеть его выходки, безропотно удалялся прочь в чулан. Но только не сегодня.

– За последний час мы потеряли бом-брям-трям-мачту! Ума не приложу, куда она могла деться, я хранил ее в своем бумажнике вместе с мелочью! Кроме того, я должен сообщить о вопиющем положении на юте. Боюсь, крюйс-бом-брам-рей спутался с фор-бом-брам-стеньгой. Мы не можем предположить, что родится от их союза, однако ожидаем самого страшного…

Доппельгангер поморщился.

– Диоген, тебе же сказано, проваливай прочь, болван!

Автоматон замер на середине тирады, озадаченно пошевелил какими-то поршнями и покорно удалился прочь с грацией потрепанного морского волка, изрыгая из себя бессвязные ругательства и команды:

– Тридцать зеленых румбов вперед! Все одноногие леди – на гитовы! Стюард, немедленно подать мне бифштекс под фордевиндом! Держим курс на субботу! Полундра! Сорок лобстеров под килем! Кто позволил коровам пастись на бизань-марсе?! Любой идиот способен рассчитать курс по астролябии, но я использую для этого свою старую шляпу и кларнет!

Лэйд некоторое время глядел ему вслед, бессмысленно перемещая по столу рюмку.

– На чем мы остановились? Я не Бангорский Тигр, я… что-то другое.

– Бумажный Тигр?

– Что?

– Расхожее выражение, – улыбнулся Доппельгангер, наблюдая за ним. – Никогда не слыхал? Оно в ходу у китайских кули[104]. Это метафора, образ. Бумажный тигр – мнимый хищник, опасность, нарисованная на клочке бумаги. Фальшивая угроза. Грозно выглядящая, но не имеющая никакого значения.

Лэйд кивнул, ощущая горечь удовлетворения.

– Верно. Это я. Бумажный Тигр. Я думал, что опасен, но на деле я – лишь раскрашенная декорация, которую водрузили на сцену и дергают за веревку в нужный момент. Бумажный хвост, бумажная шкура, бумажные зубы… Я пытался вести себя, как настоящие тигры, но достаточно одной искры, чтобы я превратился в щепотку золы и…

– Довольно тебе плакаться! – прервал его Доппельгангер, гулко хлопнув по столу. – Нас ведь теперь двое, верно? Два Лэйда Лайвстоуна – это куда серьезнее, чем один! Просто не отворачивайся от моих советов. Ей-богу, твой варварский натиск и мои мозги откроют нам многие двери, которые прежде были закрыты. Еще по стопке! Мы живо избавим тебя от этой хандры и прочих душевных хворей!

– Идет.