Лэйд кинул в рот консервированный гриб и жевал его до тех пор, пока не растер в безвкусную солоноватую кашицу.

– Весьма опрометчивый поступок с твоей стороны, не так ли?

Черт, подумал он, для человека, вооруженного авторитетом и благоразумием Бенджамина Торпа, это была выходка сродни необъяснимому чудачеству. Человек, считающийся – и не без оснований – одним из самых уважаемых и старейших специалистов по оккультному ремеслу, принял в ученики сопляка, не имеющего за душой ничего, кроме репутации. Да и та, позвольте заметить…

Торп спас его рассудок при помощи «Большой поваренной книги Хиггса» – и это было проявление скорее христианского милосердия, чем спокойной, выверенной, как механизм мерцеровских часов[38], рациональности. Спас, не потребовав вознаграждения, чтобы раствориться бесследно, – следующие пять лет их жизни чертили витиеватые, сложные, но ни разу не пересекающиеся линии. И если линия самого Торпа походила на идеально просчитанную и очерченную кривую, ползущую по графику согласно сложным расчетам, его собственная представляла собой хаотическую комету, то и дело норовящую выбраться за очерченные рамками пределы.

Напрасно он часами листал «Большую поваренную книгу Хиггса», пытаясь искать в ней тайные ключи и подсказки, разными хитроумными способами сочетая слова. Мистер Хиггс ничего не мог ему предложить в этой области. Его спаситель и благодетель, он оперировал исключительно кулинарными материями, рецептом борьбы с Левиафаном он поделиться не мог, а крокеты из омаров были явно неподходящим оружием в этом бою.

Левиафан, проклятое неуязвимое чудовище…

Чудовище, страшилище, хищник…

Хищник!

Вот оно, мелькнуло в его воспаленном сознании, утомленном бесконечными рецептами тяжеловесной британской кухни и чувством беспомощности. Да, в этом ему определенно почудился выход…

– Ты был уважаемым специалистом своего дела, Бенджи. Человеком, ко мнению которого прислушивались даже убежденные скептики и закоренелые кроссарианцы. А я… Мне пришлось до многого доходить своим умом, порой впотьмах, немилосердно разбивая лоб об углы. Ты вручил мне книгу, но ровным счетом ничего не объяснил насчет того, что меня ждет.

– А что я мог объяснить? Лэйд, мой мальчик, отныне ты во власти чудовища, у которого нет ни формы, ни имени, но которого мы между собой договорились называть Левиафаном. Оно управляет материей и временем, но устроено так сложно, что ни один из ныне живущих, за исключением китобоев, так и не смог сообразить, что оно такое и чего от нас хочет. Отныне у тебя нет жизни, потому что ты более себе не принадлежишь. У тебя нет надежды вернуться, ты заперт в месте, которое не существует во всех смыслах одновременно. И весь остаток жизни ты будешь развлекать чертово чудовище, изумляясь, ужасаясь, отчаиваясь и медленно сходя с ума. Кстати, если ты чувствуешь душевную слабость, будет лучше, если ты умертвишь себя сам, собственноручно, не причиняя хлопот всем нам. Видишь ли, людей, в душе у которых зияет незакрытая рана, Он обычно превращает в монстров себе на потеху. Так?

– Можно подумать, скажи ты так, я бы отказался от своей мысли сделаться охотником. Черт, в этом городе прорва охотников. Одним больше, одним меньше – велика ли беда?..

Торп с улыбкой покачал головой.

– В этом городе уйма людей, считающих, будто им ведомы Его планы или они могут столковаться с Его слугами, но мало кто из них осмеливается вслух именовать себя охотником. Боятся навлечь на себя Его гнев, полагаю. Вот почему в этом городе великое множество мистиков, демонологов, спиритов, друидов, магнетизеров, мастеров оккультных наук, розенкрейцеров, шаманов, метафизиков, гностиков, витуалистов, тайноведов, алхимиков, эзотериков, антропософов, каббалистов, мартинистов… Но нет, тебе непременно надо было сделаться охотником!..

Лэйд хмыкнул.

– Мечта детства. Знаешь, в школе мои сверстники упивались Рэндсом, Уитакером и Кингстоном, но я всегда презирал столь легкомысленное чтиво. Нет, сэр, если я что и держал на своей полке, то только солидные книги вроде «Винтовка и гончая» или «В сердце Африки». Так что, когда мне доводилось пробираться топкими улочками Саутварка, с увесистой дубовой веткой в руке, я воображал себя не сэром Ланселотом, никчемным болваном с жалким мечом, а по меньшей мере мистером Сэмюэлем Бэйкером[39], ищущим добычу в пересохшем русле могучего Нила с верным винчестером наперевес…

В прошлой жизни, в Англии, ему так и не довелось стать охотником. Он никогда не стрелял уток в Сомерсете и не выслеживал зайцев на лугах Корнуолла. Юношеский азарт вкупе с тщеславием быстро увлекли его из воображаемых прерий и сумрачных лесов в другой мир, в котором царствовал свет софитов и шелест театрального занавеса. Но здесь…

– Значит, ты вообразил, будто Новый Бангор – это твои личные охотничьи угодья.

– Если я кого и мечтал убить, так это самого Левиафана. Всадить серебряную пулю Ему меж глаз. Честно сказать, первые пять лет в Новом Бангоре только эта мысль и удерживала меня от безрассудств. Увы. Старое чудище всегда было слишком осторожно, чтобы показаться мне на глаза. Я никогда не видел его размытого силуэта в ядовитом смоге Коппертауна, не встречал отпечатков лап на брусчатке в Миддлдэке, не слышал эха Его воя в каменных лабиринтах Олд-Донована…

– Некоторые старики поговаривают, Его иногда можно увидеть в бухте, – вставил Торп, не скрывая легкой улыбки, – мол, иногда, раз в тысячу лет, если ночь безлунна, Он поднимается к поверхности и приоткрывает глаз. И каждый, кто заглянет в него, сойдет с ума, даже если до этого уже был безумен.

Лэйд вяло хмыкнул.

– Оставь эти сказки зеленым соплякам, Бенджи. В свое время я три ночи подряд проторчал с заряженным ружьем на крыше какого-то полуразложившегося склада в Лонг-Джоне, но не могу похвастаться даже тем, будто видел кончик Его усов. Единственное, что мне довелось лицезреть, – брачный танец исполинских нингенов, гигантских кальмаров с человеческими лицами, способных в порыве страсти раздавить колесный пароход…

– И ты решил устроить охоту на Его отпрысков, раз уж тебе не довелось приколотить голову самого Левиафана к охотничьему щиту в своей гостиной?

– В ту пору у меня и гостиной-то не было. Но да, позыв был именно такой. Не в силах всадить пулю в Его голову, я видел спасение в том, чтобы изничтожать Его отпрысков, смутно надеясь, что это даст мне возможность рано или поздно поквитаться и с Ним.

Торп кивнул.

– Многие с этого начинают. Немногие доживают до того момента, когда понимают – это совершенно бессмысленное занятие. Но ты…

– Я прикончил чертову прорву чудовищ, – согласился Лэйд, – самых разных. Некоторые из них были мне смутно знакомы – Он вытащил их из мрачной европейской мифологии. Другие были чертовски непривычны, Он создал их из кровожадных полинезийских легенд. Третьи… Черт, третьих Он, верно, позаимствовал из тех темных чуланов на задворках сознания, в которых человечество хранило страхи еще в древние времена, предшествующие цивилизации. Я убивал их, хладнокровно и жестоко. Банши, ярри, бонаконы, сквонки, морлоки, туреху, визлы, шугские обезьяны, кофгоды, танифа, змеелюди, гриндилоу, стриксы, эттины, понатури… И это, черт возьми, была самая безумная охота на свете. У меня не было ни арсенала, ни знаний об их повадках, ни умения находить следы, одна только клокочущая в крови тигриная ярость. И до поры до времени она заменяла мне все остальное.

Торп поджал губы.

– До меня доходили слухи о твоей… охоте. И, знаешь ли, куда чаще эти истории напоминали полицейский протокол, чем элегантные охотничьи рассказы Энтони Троллопа. Ты был несдержан, неумел, небрежен и безрассуден, ты отчаянно рисковал и просто чудом не закончил свои дни в очередной норе.

Да, подумал Лэйд, просто чудом.

Сперва он осмеливался бить дичь только там, где чувствовал себя уверенно, в сырых подворотнях Клифа и пустырях Лонг-Джона, но постепенно, очень медленно, стал расширять карту своих охотничьих владений, включая в них шумные грязные улочки Шипси, ревущие фабричные громады Коппертауна, холодные серые кварталы Майринка… В них тоже водилась дичь, и тоже смертельно опасная.

Маэро, гримы, акефалы, аванки, пиктские звери, боггарты, тролли, селениты, маэхау, тупуа, копуваи…

Чаще всего он выискивал добычу сам. Даже укрощенное, его тигриное чутье поднимало тревогу, обнаруживая определенные знаки, обычно незаметные человеческому глазу. Царапины определенной формы на брусчатке, неуместные запахи, странные звуки… Бывало, его нанимали другие – жители Нового Бангора или такие же узники, как он сам. Они не всегда видели угрожающую им опасность, зачастую лишь смутно ощущали ее, но он почти всегда, не раздумывая, брался за такую работу. Денег в ту пору у него почти не водилось, и всякая монета была на вес золота.

Он находил свою добычу. Убивал. Получал награду, если такая полагалась. Или спешил убраться прочь, зажимая кровоточащие отметины, прежде чем на улице объявятся негромко шипящие черные локомобили Канцелярии. Охотничья удача – штука переменчивая и ненадежная…

Он работал без изысков, зачастую неаккуратно или по-варварски грубо – иначе не умел. Бесцеремонно вторгался в те сферы, куда лучше было не заглядывать, даже имея приглашение, не замечал очевидных знаков и следов, вызывал раздражение у существ, которых лучше было бы не злить…

И все же он учился. Медленно, понемногу, щедро платя собственной кровью за неудачи и ошибки, но каждый день, который не убивал, делал его сильнее, позволяя накапливать драгоценные крупинки опыта подобно тому, как пылинки золота накапливаются в лотке золотоискателя. Он начал замечать вещи, которых не видел изначально, пристально наблюдая за добычей. Странные закономерности, которые прежде казались ему несущественными. Призрачные знаки и растворенные в воздухе намеки…

Хлопотная пора, наполненная тяжелой, опасной, выматывающей работой.

Он был доволен собой, несмотря на растущее количество шрамов на предплечьях и скверные воспоминания, которые удавалось приглушить лишь после трубки выкуренной чешуи и хорошей порции рома. Он думал, что движется в правильном направлении, но…

Это не было движением.

Он осознал это как-то на рассвете, сидя возле костра, тщетно пытаясь очистить пиджак от крови, или желчи, или ихора – или что еще за дьявольская смесь текла в жилах убитого им чудовища.

Это было циркуляцией на одном месте вроде той, что вынужден описывать корабль с поврежденным рулем. Бессмысленным маневром, которому он отдал несколько лет жизни, но который ни на дюйм не приблизил его к спасению. Он пять лет учился находить и уничтожать чудовищ, ежеминутно рискуя, но ни на йоту не приблизился к пониманию того, что такое Левиафан и где Его искать. Не обнаружил ни тайных пружин, ни скрытых течений, не познал законов и правил… Он все еще был безоружен перед Его лицом, так же как и в день, когда впервые ступил на землю Нового Бангора. Безоружен, порядком истощен – и стал на пять лет старше.

Впустую потраченное время.

* * *

– Ты прав, Бенджи, это было никчемное ребячество. Я просто искал выход для своей ярости, и Он охотно мне его предоставил, надеясь, верно, что я рано или поздно издохну с распоротым животом или попросту рехнусь, поняв всю безнадежность своей затеи.

– Но ты остепенился.

Да, подумал Лэйд, я остепенился.

Удар был жесток – на несколько месяцев он погрузился в глубокую меланхолию, от которой не помогал даже старина Хиггс. В то время он, казалось, сам напропалую язвил сарказмом, втыкая в его порядком потрепанную тигриную шкуру ядовитые дикобразьи иглы. «Не обязательно быть пастухом, чтобы суметь приготовить пастуший пирог, равно как не требуется быть охотником, чтоб подать на стол „шотландского вальдшнепа“[40]».

Черт, невеселое было время.

Он накачивался джином в Шипси, но приходил в себя с раскалывающейся головой и щемящим ощущением пустоты в душе. Иногда он обнаруживал на себе раны, происхождение которых сам не мог вспомнить, отпечатки невесть чьих зубов и причудливой формы ожоги. Он чуть было не пристрастился к рыбному зелью, но вовремя бросил, с ужасом обнаружив намечающуюся на шее чешую.

Ему нужен был новый план. Новое направление.

Он понял, в чем заключалась его ошибка. Только круглый дурак, пытаясь извести яблоню, уничтожает сыплющиеся ему на голову плоды вместо того, чтоб выкорчевать корень. Он и был круглым дураком, помешавшимся на своей охоте, забывшим о том, что всякой практике должна предшествовать теория. Все это время он палил вслепую, не имея возможности прицелиться, почти ничего не зная о том, как устроены эти существа, каким законам и течениям они подчиняются, какие центры гравитации управляют их существованием. Он все еще не знал, что такое Левиафан.

Он раз за разом пытался выходить на бой против существа, которое создало Новый Бангор, являясь его верховным судьей, архитектором, палачом и бургомистром, почти ровным счетом ничего о нем не зная. Да, он успел набраться кое-каких знаний во время своей беспорядочной охоты, но эти знания были отрывочны и скудны, отдельные лоскуты, из которых никак не сшить холста…

Нужно менять охотничью тактику, понял он.

Повзрослеть, набраться ума. Прекратить палить на всякий звук и метаться по джунглям, точно одержимый дикарь. Ему нужен новый Лэйд Лайвстоун, более благоразумный, более терпеливый, более выдержанный… Это было непросто – тигриные манеры не укрыть под костюмом, – но пять лет непрерывной охоты научили его сдержанности. Он стал спокойным, хладнокровным хищником, привил себе хорошие манеры и умение держаться в обществе. Он умел работать с публикой, выглядеть респектабельным, внушать доверие – пока не превратился в дикого зверя, одержимого проклятым Левиафаном. Пора было вспоминать эту школу.

Только сопливый глупец, воображающий себя охотником, отправляется в лес в гордом одиночестве с ружьем на плече. В лучшем случае его добыча – дюжина костлявых перепелок или пребывающая в почтенном возрасте утка. Охотники, обоснованно считающие себя профессионалами, работают сообща, слаженными партиями. У них есть разведчики и загонщики, носильщики и псари, они не блуждают вслепую, полагаясь на удачу, вместо этого планируют каждую охоту, как военную операцию.

Ему нужна группа.

Он тщательно отбирал кандидатов, безжалостно отсеивая шаманов, самозваных колдунов, виталистов и доморощенных метафизиков. Ему нужны были люди, наделенные здравым трезвым умом, а не отравленные Его ядом мечтатели, уверенные, будто могут загнать Его в прокрустово ложе своих фальшивых наук и никчемных магических школ. Ему нужны были такие же люди, как и он сам.

Пусть их будет несколько, сообща они смогут выработать план, ясное видение того, что такое Левиафан и что человек может Ему противопоставить. Время охотников-одиночек прошло, как прошло время беспорядочной пальбы, отныне они будут использовать хитрые капканы или смертоносный яд – едва только поймут, какая сила им противостоит и как она устроена…

Долгое время у него ничего не получалось. Люди, к которым он обращался, смотрели на него с нескрываемым ужасом, а бывало, что и грозили оружием. Это была новая для него работа, непривычного свойства, требовавшая совсем не тех навыков, которые он заработал за предыдущие годы, выслеживая и уничтожая кровожадных Левиафановых отпрысков. Она требовала искусства дипломата, а не охотника. Ему нужно было уговаривать, обнадеживать и утешать смертельно перепуганных или сбитых с толку людей, но иногда этого было мало, иногда приходилось лгать и запугивать, иногда…

Ему пришлось вспомнить кое-что из прошлой жизни. Может, он не был великим мастером, но он, черт возьми, умел работать с публикой, и делал это профессионально. Он собирал полные залы и брал по двадцать шиллингов за индивидуальные номера. Он знал, как устроен грубый и нелепый механизм человеческой души, который достаточно смазать в некоторых местах, чтобы повернуть в нужную сторону…

Ему удалось собрать небольшую группу людей, сплотить их и создать подобие отряда. Своего отряда. Истощенные, уставшие, подозревающие друг друга и сами себя обрекающие на мучения, они были скверными охотниками, но они приняли придуманные им правила игры. Они попытались создать гипотезу того, что такое Левиафан и где могут находиться точки Его слабости.

Он еще не знал, на что обрекает своих невольных соучастников…

Всемогущий Левиафан не испепелил их пламенем за дерзость, как потом болтали некоторые досужие сплетники, вхожие в оккультные круги. И не разорвал в клочья. Он даже не лишил никого из них жизни. Может, он даже не заметил всех их отчаянных усилий, просто его древнее тело, спящее миллионы лет в колыбели меж складками реальности, непроизвольно шевельнулось – и этого было достаточно, чтобы все они, самоуверенные охотники, опрометью бросились прочь, испытывая смертельный ужас.

Снова не то. Он снова выбрал неверное направление, сжигая и так не бесконечные силы. Потерял время, потерял направление, вновь ощутил себя пушинкой в гигантском зеве Левиафана…

Он снова что-то упустил, что-то не принял во внимание, позволил Ему сбить себя с толку.

Возможно…

Да, понял он, мне попросту не хватило знаний.

Не тех, что можно добыть, бесцельно шляясь по улицам или бессистемно охотясь в попытке выместить свою злость, не тех, что можно купить на три пенса или выиграть в кегли. А тех, что можно добыть только путем многолетнего, систематического, основательного исследования. Лишенный знаний, весь его опыт не стоил и гроша, а всякая попытка оказывалась бессмысленной уже в тот момент, когда приходила в голову.

Новый Бангор – не мифическое чудовище, которое можно сразить одним хорошим ударом, не невидимый дракон, в пасть которого, улучив момент, можно всадить копье, поразив насмерть. Чтобы найти средство против него, он должен понять границы его полномочий, принципы устройства, сущность, слабости и страхи… Он должен изучить его, пристально, не упуская ни одной мелочи, как изучают самую зубодробительную на свете науку. Превратить этот пласт безумия в научную дисциплину и планомерно штурмовать ее, выискивая крупинки знаний, формируя из них нечто целостное…

Он попытался взяться за дело с новыми силами в свете открывшегося ему понимания, и почти тотчас ощутил глухое отчаяние.

Этот город неохотно раскрывал свои секреты, даже самые невинные. Он, как и прежде, не знал великого множества вещей о Новом Бангоре, и все эти вещи приходилось постигать, выцарапывая у проклятого города. Вынюхивать, разрывая великое множество обманчивых призрачных вуалей. Находить на дне, ныряя на головокружительную глубину, надеясь, что воздуха и в этот раз хватит, чтобы вернуться назад…

И даже добытые таким трудом знания часто оборачивались никчемной пустышкой, разваливающейся в пальцах гнилушкой. Знания мало добыть, нужно найти им место, ловко встроив в общую целостную и непротиворечивую систему, соскрести с них налет, только тогда они сделаются ценны. Знания, добытые наспех и небрежно, ничуть не помогали в его работе, наоборот, висели мертвым грузом, стесняя рассудок и загромождая память.

Через некоторое время он с ужасом понял, что его работа в этом направлении движется не просто медленно – непостижимо лениво. Безумный мир, выстроенный древним созданием на костях из немыслимых парадоксов, противился изучению. Каждое драгоценное зернышко знания, найденное в пыли и заботливо отряхнутое, стоило ему огромных потерь времени или чудовищного напряжения сил. Бывало и так, что он тратил изрядные запасы того и другого, не получая ничего в ответ – просто потому, что выбрал неверное направление или неурочный час.

Дьявольская наука, которую невозможно постичь, если сам сохранил здравомыслие.

Он ощущал себя человеком, пытающимся самостоятельно выучить тригонометрию по этикеткам с винных бутылок. В какой-то момент он почти было сдался, почти позволил себе опустить руки и принять неизбежное, но… Его Величество Левиафан, владыка случайностей. Именно в этот момент Он нажал какие-то скрытые пружины, а может, пружины нажались сами собой и…

– А ведь ты тогда сумел меня удивить, Бенджи.

– Кто? Я? – Серые глаза насмешливо сверкнули. – Когда?

– Когда заявил, будто яблочный крамбл можно готовить без корицы! – Лэйд фыркнул. – Когда заявился ко мне, точно Мефистофель, сделав предложение, от которого мне оставалось только выпучить глаза.

– Не преувеличивай. Я всего лишь предложил взять тебя в ученики. Старая добрая британская традиция цехового мастерства, не более того.

Лэйд мысленно усмехнулся.

С тем же успехом можно представить, как Моисей сходит с небес на землю, чтобы предложить тебе махнуть порцию шотландского двойного яблочного крепкого где-нибудь за углом…

Бенджамин Торп. Нельзя сказать, чтоб это имя было широко известно в Новом Бангоре, – по крайней мере, его легко могли затмить и любимец публики актер Кирл Беллью, неподражаемо сыгравший Шерлока Холмса, и мисс Октавия Хилл, неистовая защитница обездоленных рабочих, и даже тот малый с роскошными усами, лик которого можно было найти на упаковке столовых галет стоимостью в один пенни. Однако те люди, которые по каким-то причинам знали его имя, предпочитали произносить его негромким, немного приглушенным тоном, что само по себе могло служить наилучшей рекомендацией в некоторых кругах Нового Бангора, в которые сам Лэйд еще не был толком вхож. Человек, про которого говорили, что он проник в тайны Левиафана глубже, чем все прочие дармоеды, именующие себя кудесниками и магнетизерами. Человек, которому почтительно уступали дорогу на улице даже кроссарианские жрецы…

– Это было щедрое предложение с твоей стороны, ты сам это знаешь. Чертовски щедрое.

– Ну, я не обещал спасения твоей душе, всего лишь дал возможность изучать ту науку, которую постигал сам на протяжении многих лет.

Лэйд позволил себе смешок.

– В этой науке ты был гроссмейстером, Бенджи, я же – невежественным подмастерьем. Между нами зияла пропасть… Знаешь, про тебя говорили, что, если Левиафан однажды утомится от трудов своих и захочет пропустить с кем-нибудь стаканчик перед сном, Он позовет старого Торпа…

Торп улыбнулся, его пальцы возобновили движение по подлокотнику кресла, только теперь это была не прогулка, скорее какой-то неспешный старомодный танец, который почтенные джентльмены исполняли лет шестьдесят назад – варсавьен или «Valse à deux temps».

– А про тебя говорили, что ты груб и неаккуратен в работе. Ты ищешь боя там, где можно решить все миром. Ты плохо сдерживаешь себя, не замечаешь очевидных вещей и, скорее всего, долго не проживешь.

Лэйд ощутил досаду, колючим мхом прорастающую в грудной клетке.

– Но ты все-таки принял меня под свое крыло, не так ли?

– Верно. Но не потому, что разглядел в тебе что-то выдающееся. Как охотник ты был весьма посредственен. Однако…

– Да?

– Было кое-то, что заставило меня присмотреться к тебе повнимательнее. Биркам.

Лэйд отвернулся, бросив взгляд в окно. Возможно, перед «Бакалейными товарами Лайвстоуна и Торпа» проедет запоздалый дребезжащий локомобиль, рассыпая из трубы ворохи искр, на который можно будет уставиться, высвободившись на несколько секунд из разговора. Или прошествует очередной китобой, извергающий наполненные глубокой мудростью и оттого совершенно бессмысленные предсказания. Или… Черт возьми, он был бы рад отвлечься, даже если бы причиной стал Те Веке-а-Мутуранги, исполинский осьминог, выбравшийся из океана на берег, чтобы осушить кружку-другую пива в Шипси.

Увы. Хейвуд-стрит, несмотря на ранний вечер, была почти безлюдна – как и многие другие улочки Миддлдэка. Гомонящий, клокочущий и непоседливый днем, с наступлением темноты Миддлдэк засыпал быстро, точно старая курица, не утомляя себя ночными кутежами и гулянками. Теперь до самого рассвета улицы будут пусты, разве что ветер всю ночь напролет вяло и без особой охоты возьмется стучать ставнями, которые кто-то позабыл закрыть…

Фонари усмехнулись Лэйду, точно пять хохочущих пастей. Как и прежде, они моргали без всякого ритма и системы, вразнобой, но время от времени дружно гасли, погружая изрядный кусок Хейвуд-стрит в пугающую угольную темноту. Чтобы не видеть их, Лэйд отвернулся от окна и обнаружил, что Торп все это время внимательно смотрел на него. Глаза его были серыми, как старый жемчуг.

– Биркам… Биркам… – Лэйд потер лоб пальцем. – Прости, что-то не припоминаю. Это не…

– Семья Биркам из Редруфа. – Торп заворочался в кресле, заставив пружины неприязненно звенеть. – И брось делать вид, будто ты их не помнишь. Девять человек. Они имели неосторожность заключить договор со Шляпником. И наверняка очень пожалели об этом.

– Шляпник! – Лэйду вновь захотелось отвести глаза, лишь бы не видеть фигуры Торпа напротив себя, будто вырезанной из какого-то болотного дерева. – Господь с тобой, Бенджи, не упоминай этого имени всуе. По крайней мере, при мне. Ты же знаешь, что он…

Торп слабо улыбнулся.

– Об оружье своем, о смелости в битвах беседуют боги, но никто из них другом тебя не зовет – ни асы, ни альвы… Можешь не верить, у меня у самого делалась отчаянная изжога, едва только я видел этого горделивого пингвина, шествующего по улице в своем чудовищном цилиндре…

– Шляпник был самодовольным болваном, Бенджи.

– А еще – одним из лучших охотников в этом городе, – сухо заметил Торп. – Мы с ним не жаловали друг друга, это верно, но это не значит, что я позволю себе умалять его заслуги. У Шляпника был большой дар. Особенное чутье, которое достается один раз на сто тысяч душ. Он умел чувствовать этот город, возможно, даже тоньше, чем я сам. Ощущать его невидимые струны, запахи, желания… Находить закономерности в случайностях…

– И до Шрузбери, и в Шрузбери, и после Шрузбери, – внезапно вставил из прихожей Диоген, – ты всегда пробирался в первые ряды, а я тащился позади. Даже когда мы с тобой студентами были в Латинском квартале в Париже и долбили французские вокабулы и французское право и всякие крохи прочей французской учености, от которой нам с тобой было немного проку, ты всегда ухитрялся пробраться куда-то, а я никуда не мог попасть…

Но на него никто не обратил внимания, и он, горестно проскрежетав шестеренками, удалился прочь.

– Да, Шляпник был хорош в деле, – пробормотал Лэйд, поправляя воротник шлафрока, – может, поэтому и вел себя как спесивый сукин сын. Кроме того, мы оба знаем, что хваленое чутье в конце концов его подвело. Шляпник ошибся.

Торп кивнул.

– Да. Прискорбный случай. Он…

– Биркам наняли его, чтобы осмотреть дом. Ничего серьезного, но некоторые следы… Скрип когтей по полу, прочие странные звуки, внезапно нагревающаяся вода в чашках, шевелящиеся ставни… Они решили подстраховаться, и неудивительно, что выбрали его. Мало кому хочется вдыхать ту вонь, что оставляет после своих визитов Большой Шерп, или выметать груды рыбьей чешуи после Сводницы. Чертов высокомерный сукин сын, он покорял сердца тем, что держался как граф, и эта начищенная шляпа давала ему двадцать очков вперед… Но он ошибся. Так вжился в роль великого мага, что забыл про элементарные правила безопасности. Непростительная оплошность для опытного охотника. Он не понял, с какой силой столкнулся, не принял мер предосторожности, не предусмотрел последствий… Произнес не те слова и разбудил сущность, которой не был готов противостоять.

– А ты…

– Я был выскочкой и дилетантом, никчемным любителем, но в тот день, по стечению обстоятельств, я оказался рядом. И бросился на помощь, хотя имел все причины броситься в противоположном направлении, едва только сообразил, какую силу разбудил несчастный Шляпник.

– Ты пришел на помощь, – согласился Торп, – на его счастье.

Если что-то в тот день и спасло Шляпника, а также ту никчемную штуку, на которую он обычно напяливал цилиндр, так это простая случайность. И еще толика тигриной самонадеянности, горевшей у меня в груди. Той самой, которую я уже научился обуздывать, но которая нет-нет да и прорывалась наружу обжигающими сполохами пламени.

Ни один здравомыслящий человек не зашел бы в дом, в котором бесновалось разбуженное Шляпником существо. Многие охотники не сочли бы зазорным опрометью броситься прочь, усыпая путь защитными амулетами и красной охрой. Будь во мне самом здравомыслия хотя бы на лошадиный волос, я и сам припустил бы в другую сторону, но…

Я вмешался. И – благословение небесам! – по чистой случайности сделал все как надо.

– Когда я пришел, было уже слишком поздно. Девять человек погибло – самой недоброй смертью, которую только можно вообразить. К тому моменту в живых оставались лишь младший отпрыск из семьи Биркам да сам Шляпник, обгадившийся от ужаса, впавший в паралич и белый, как глина. Он-то хорошо понимал, чем все должно было кончиться…

Щеки Торпа побледнели еще больше, приобретя оттенок застоявшейся трюмной воды.

– Я… помню, – пробормотал он. – Да, ужасный, ужасный случай…

– Не из тех, что захочется вспоминать за рождественским ужином, – согласился Лэйд. – Я толком даже не знаю, что сталось с мальчишкой Биркамом. Кажется, он повредился в уме и отправился в какой-то приют. Неудивительно – после того, что ему пришлось пережить.

– А Шляпник? Он так и не объявился?

– И не объявится, будь уверен, – мрачно пообещал Лэйд. – Этот случай порядком сбил с него лоску. Говорят, не в силах вынести позора, он удалился от дел, повесил на крюк злосчастную шляпу, забыл про оккультные штучки и доживает свой век, всеми позабытый и брошенный. Но я от всей души надеюсь, что это не так и у старины Шляпника хватило остатков смелости взять пистолет и вышибить свои чертовы мозги на стену!

* * *

Торп некоторое время сидел молча, с безучастным видом разглядывая подлокотник. Старый, обильно исцарапанный, едва ли он представлял собой значительный объект для наблюдений, но глаза Бенджамина изучали его так пристально, точно тот был вырезан из кости Левиафана.

– Шляпник был тщеславным сукиным сыном, – наконец пробормотал он, разомкнув пергаментные губы, – но мне будет его недоставать. Он в некотором роде был памятником эпохи, которую ты почти не застал, но которая мне по-своему памятна. Много еще некрологов я пропустил, пока был в отлучке?

– Тебя давненько не было в этих краях, – осторожно напомнил Лэйд, – многие охотники уже повесили гарпуны на крюк, а то и отдали Богу душу.

– Старый Гуркх, пожалуй, уже вышел на пенсию, а?

Лэйд мотнул головой.

– Погиб. Выслеживал выводок гриндилоу, повадившихся лакомиться рыбаками, но наткнулся на танифа. Чертовски крупную особь, судя по всему. Говорят, она была размером с кита и походила на вывернутого наизнанку кальмара. Сожрала Гуркха быстрее, чем он успел вытащить трубку изо рта.

– А что Сплетница?

– Жива и здорова, но давно отошла от дел. Держит семейный пансион на Карстенс-стрит. Дважды в год по старой памяти присылает мне ежевичные пироги, такие же ужасные, как и прежде.

– Йомэн?

– Погиб в Скрэпси лет пять тому назад. Иронично, человек, от имени которого вздрагивали все кроссарианцы в городе, был убит уличными головорезами из-за пары новых ботинок.

– Король Койл? Плотник?

– Первый завязал после того, как кобольды оторвали ему обе ноги. Доживает дни в каком-то грязном углу в Лонг-Джоне, говорят, пристрастился к рыбе и мало кого узнает. А Плотник… Старина на дух не выносил Канцелярию, ты помнишь? Винил ее во всех бедах и подозревал в сговоре с Левиафаном. Но превыше всего он ненавидел полковника Уизерса-Уинтерблоссома. Все мечтал встретить его и поквитаться. Черт, это была какая-то идея фикс…

Торп криво усмехнулся:

– Да, я помню, Плотник был непроходимо глуп даже для Миддлдэка. Так что с ним?

Лэйд собирался съесть еще один маринованный гриб, но, не ощутив никакого аппетита, лишь вяло ковырнул пальцем стол.

– Его мечта осуществилась. Он несколько месяцев бился, сооружая одному ему ведомую ловушку, и в конце концов добился своего – полковник попался в его сети.

Торп поспешно перекрестился скрюченными подагрой пальцами.

– Храни Господь его душу!

Лэйд кивнул.

– Больше Плотника никто не видел, конечно. Но некоторые булыжники в Майринке, если наступить на них, кричат его голосом, так что в некотором смысле…

– Большая Агнесс?

– Спилась.

– Сир Галифакс?

– Сделался торговцем цветами.

– Амарант?

– Застрелился в июле.

Сармат, Ричард Третий, Жаворонок, Дуэнья, Корсиканец, Кузнец, Мачеха…

Некоторое время Торп монотонно перечислял имена, неподвижно сидя в кресле. Лэйд отвечал, тоже механически, сухо, отчего возникало ощущение, словно они вдвоем играют в перепись прейскуранта бакалейных товаров.

Умер. Умер. Сошел с ума. Умер. Вышел на пенсию. Задохнулся в дымоходе. Умер, умер, пропал без вести…

Полфунта зубного порошка, три унции сушеной спаржи, бушель гороха, склянка эликсира для облегчения пищеварения…

Он не помнит, подумал Лэйд, наблюдая за тем, как серые глаза равнодушно моргают при упоминании каждого охотника.

Не помнит, что Ричард Третий получил свое прозвище после того, как ему чуть было не проломили в пивной голову томиком «Целомудренных и потерянных любовников» Босворта[41]. Что Йомэн обладал роскошным баритоном, а однажды съел на спор целую макрель и после этого как ни в чем не бывало прошел по ровной линии, когда любой другой на его месте уже пучил бы глаза, пуская воображаемые пузыри. Что Плотник был так ловок в фехтовальном искусстве, что при помощи обычной кочерги как-то перебил в одиночку двадцать маэро и выглядел не более уставшим, чем если бы выпил пару пива. Что Дуэнья имела необъяснимую слабость к «темпоральным шлюхам» – бывало, спускала по пять фунтов в месяц на миндальные пирожные и бламанже…

Для него это только имена, подумал Лэйд. Старые засечки, нанесенные грубыми железными ножами на каменную шкуру Левиафана, полустертые временем. Потерявшие смысл отметины и навигационные значки.

Список был не таким уж длинным, но, подобравшись к концу, Лэйд ощущал себя так, словно перенес две дюжины мешков с мукой, а в горле сделалось сухо, как в старом чулане. Он кашлянул, отчего Торп, погрузившийся в тяжелую задумчивость, вздрогнул.

– Братьев оплакивай, милых сынов, родичей близких, в битве погибших! – пробормотал он. – Обоих нас тоже ты, Гудрун, оплачешь, всадников смелых, – к смерти мы близки… Эти люди были хорошими охотниками, но те, что пришли им на смену, наверняка не хуже.

Лэйд усмехнулся, но усмешка вышла колючей, режущей кожу.

– На смену им приходят люди вроде папаши Вудмана. Уверенные в том, что могут обыграть Его в кости, точно заезжего коммивояжера в пивной. Неудивительно, что Он щелкает их, как орешки. Ледбитер, Блондло, братья Боссьер… Мы с тобой старики, Бенджи. Вымирающая порода.

– Они в самом деле так плохи в деле?

– Представь себе, не далее как на прошлой неделе у меня в лавке появился неброско одетый господин, спросивший пинту кукурузного сиропа, и не обычного, а непременно «Кукурузного сиропа тетушки Джорджианы». Это значит…

На бледных губах Торпа вновь появилась улыбка.

– Это значит, что у него неприятности, с которыми он не решается пойти в полицию, чтоб его, чего доброго, не приняли за сумасшедшего, однако еще недостаточно напуган, чтобы отправиться с ними в Канцелярию. Более того, он уже успел обратиться за помощью к кому-то из твоих коллег-охотников и тот, будучи не в силах сам ему помочь по какой-то причине, заботливо переслал его к тебе, точно заказную бандероль, шепнув на ухо нужные слова. Если человек спрашивает «Кукурузный сироп тетушки Джорджианы», это значит, что случай у него странный, но без подвоха, сам по себе он – человек достойный, заслуживающий уважения, а к его делу стоит отнестись со всем вниманием. Консервированные корнишоны «Овощной компании братьев Герт» означают, что случай с душком, клиент или темнит, или чего-то недоговаривает, с ним надо держать ухо востро. А уж если ему требуется фунт ржаной цельнозерновой муки с южных плантаций…

– …значит, это наверняка любопытная крыса из ведомства полковника Уизерса-Уинтерблоссома, которой не терпится засунуть нос в твои сундуки. Приятно знать, что ты помнишь старые коды.

Торп сделал нетерпеливый жест ладонью.

– Помню? Я был тем человеком, который их придумал! Так этот господин получил свой сироп?

– Этот господин оказался маркшейдером, горным инженером, нанятым здешним синдикатом для осмотра старых алюминиевых рудников на восточной окраине. Он спускался вниз, в штреки, и составлял подробные карты, иногда часами бродя под землей. Одним прекрасным днем он обнаружил нечто, что сперва показалось ему капризом разыгравшегося воображения. Зыбкие силуэты, крадущиеся за ним в глухих штреках, но мгновенно исчезающие в свете фонаря. Он клялся, что самолично видел оставленные ими на рыхлой земле следы, похожие на человеческие, а еще утверждал, что эти странные существа издают протяжные стоны, которые можно принять за звуки флейты…

– Патупаиарехе. – Торп кивнул, ни мгновенья не колеблясь. – Черт, а я думал, что извел их еще много лет тому назад…

Пламя в газовом рожке, освещающем кабинет, затрепыхалось и едва не погасло, погрузив все помещение на несколько секунд в пронизанный острыми тенями полумрак, живо напомнивший зловещие каменные штольни и выработки.

Лэйду на миг даже показалось, что он ощущает скрип земли под чужими ногами, а воздух в кабинете сгустился, став землистым, липким, тяжелым… Патупаиарехе двигаются осторожно, медленно, почти беззвучно, в тусклом свете фонаря их серые рыхлые тела кажутся мягкими, как глина, но это обманчивое ощущение, любой из них способен раздавить человека в своих объятьях, точно перезревший плод.

Дети сырой земли и холодного камня, они могут застыть без движения на многие часы, слившись с темнотой, и не выдавать себя, пока не наступишь на них. А уж тогда – нападают внезапно и без предупреждения. Патупаиарехе не терзают своих жертв, как это делают хищники на поверхности, у них вообще нет пасти, одни только мясистые хоботки, которыми они всасывают сточные воды. Однако едва ли участь застигнутых ими врасплох бедняг делается от этого хоть сколько-нибудь более завидной.

Нос будто бы защекотал тяжелый душный аромат вроде того, что царит в логове этих тварей. Запах несвежей плоти, смешанный с холодной сырой землей. Вонь, что издает разлагающаяся в своей норе мышь. Лэйду потребовалось несколько секунд, чтобы он вспомнил – черт, нет, это всего лишь испорченное масло в подвале. Всего лишь масло и…

– Патупаиарехе – это не морлоки, – пробормотал Торп, задумчиво приглаживая пальцем бакенбарды, – они не хищники по своей природе, не ищут человеческого мяса и не имеют привычки выходить на охоту. Но, как и многие Его создания, они могут быть чрезвычайно опасны, особенно для того, кто неосторожно сунется в чертоги, которые они считают своими. Помнишь, как они разделываются с жертвами?

– Да. – Лэйд смочил вином рот, почти не ощутив вкуса. – Ты учил меня. Патупаиарехе не убивают добычу. Они ломают ей все кости, сдавливая в страшных объятьях, потом набивают ей полный рот и глазницы глиной, а затем замуровывают где-нибудь в нижних тоннелях под тоннами земли и камня. Незавидная смерть. Несчастные зачастую задыхаются несколько дней в кромешной темноте…

– Однажды мы потеряли целую землепроходческую партию под землей. Четырнадцать человек. Кому-то вздумалось отправить их в небольшую экспедицию, чтобы обнаружить пути миграции демонических поездов. Обратно не вернулся ни один. Следующие два дня их искали полицейские с гальваническими фонарями и натасканными собаками – и ровным счетом не нашли ничего. Потом на поиски отправили крыс из Канцелярии, но и те обнаружили только отдельные пятна крови да лохмотья одежды. Лишь на пятый день они соизволили вспомнить про мое существование.

– И ты…

Торп кивнул, пристально изучая собственные ногти, серые, как столетние ракушки.

– Злые дела там свершились, когда наступило печальное утро…

– Опять стишки! – страдальчески поморщился Лэйд. – Так ты нашел их?

– Не всех, но почти. Патупаиарехе обмазали их агонизирующие тела каким-то раствором и выстроили из них чудовищное сооружение… Возможно, это было что-то вроде алтаря для поклонения мрачным подземным богам, а может, с их нечеловеческой точки зрения, изысканная скульптура, от которой должно захватывать дух… Я пришел слишком поздно, конечно, несчастные жертвы уже задохнулись к тому моменту. Но я смог за них отомстить. Перебил прорву этих негодяев и… Прости, что там с твоим маркшейдером?

– Он не придумал ничего лучше, чем обратиться за помощью к Ордену Золотой Зари. Заплатил им четыре фунта стерлингов и получил никчемный амулет-стекляшку стоимостью в два пенни и еще на фартинг – какой-то мази из свинцовых белил, серы и сахарной пудры.

Торп фыркнул:

– В жизни не слышал ничего глупее! С тем же успехом они могли ему посоветовать вымазаться вустерским соусом и взять в рот веточку сельдерея!

Лэйд развел руками.

– В этом весь Орден. Они не верят в Левиафана, не собирают кропотливо информацию обо всех Его отпрысках и капризах, как это делали мы с тобой. Они вообще считают ниже собственного достоинства ковыряться в грязи. Куда им! Они витают в сложных материях, проводят умопомрачительные ритуалы. Людей вроде нас с тобой они презирают и считают ремесленниками, порочащими основы благородной профессии.

– Ого!

– Они видят себя хирургами в сияющих белизной халатах, нас же – средневековыми коновалами, грубыми и неотесанными.

Серые глаза Торпа опасно похолодели, приняв оттенок закаленной стали.

– Ах, вот как…

– По счастью, маркшейдер был достаточно разумен, чтобы обратиться ко мне. Для того, чтоб разобраться с его проблемой, не понадобились ни свинцовые белила, ни хитрые оккультные ритуалы. У меня было средство понадежнее.

Лэйд протянул руку и снял с полки резную шкатулку, украшенную неказистым полинезийским узором. Крышка была пригнана так тщательно, что ему стоило немалого труда открыть ее. Внутри обнаружилось фунта два порошка шафраново-ржавого цвета, похожего на крупный песок. Запах от него исходил кисловатый, железистый, но, в общем-то, почти приятный.

Торп улыбнулся, кивнув шкатулке, точно старому знакомому.

– Красная охра. Ну разумеется.

* * *

– Красная охра, – подтвердил Лэйд. – Неизменно надежное средство, когда речь заходит о патупаиарехе, понатури, туреху, ваируа, маэро, копуваи, кикокико, танифа, тупуа и прочей дряни, что выбирается на поверхность сырыми темными ночами. Все эти отродья боятся красной охры как огня. Хватило всего трех унций, чтобы заставить тварей убраться прочь, испуганно вереща. Впрочем, парочку наименее проворных все равно пришлось застрелить…

Торп рассмеялся.

– Эта штука никогда меня не подводила. Полли называют ее «коковаи». Для хорошей смеси нужны два стоуна каолина, стоун хорошей пережженной земли без примесей, пять унций окиси железа…

– …и четыре фунта свежего акульего жира. Я знаю. Это зелье приготовлено по твоей рецептуре, Бенджи. Как и многие другие вещи, которые я все еще использую в работе.

– И стоит под рукой, как я погляжу. Ты всегда был прилежным учеником.

– Нет, не всегда, мы оба это знаем. Я был скверным учеником. Особенно поначалу. Не доверял твоим зельям и декоктам, с пренебрежением относился к амулетам и магическим формулам. Я был нетерпелив и зол, как ребенок с игрушечным револьвером в руках, тебе потребовалась уйма времени, чтобы вбить хоть толику науки мне в голову. Это была хорошая наука. Она спасла мне жизнь и рассудок – ты спас.

Глаза Торпа быстро заморгали, но не увлажнились, как это бывает у стариков, остались сухими, разве что совсем немного затуманились.

– Ну, будет тебе… «Коковаи» – превосходное средство, но никогда не доверяй ей безоглядно свою жизнь, это отнюдь не панацея.

– Совершенно верно. – Лэйд серьезно кивнул. – Красная охра – превосходная штука против тварей, которых Он вытащил из мрачной и сырой полинезийской мифологии. Против их европейских и английских собратьев она не смертоноснее зубного порошка. Однажды я попытался сыпануть красной охры в пасть баргесту – и тот едва не перекусил меня пополам.

Торп негромко рассмеялся. Звук вышел скрипучий, не более мелодичный, чем скрип оконной ставни на ветру.

– Ох, Лэйд, мой милый Лэйд. Даже если ты купишь костюм от Кальвино за двадцать фунтов, под ним и то проступят тигриные полоски. Ты и в обучении был таким – отбрасывал все, что не казалось тебе важным, практичным. Изучал лозу, но не корень, если так можно выразиться. А ведь я уверен, что рассказывал тебе старую полинезийскую легенду о сотворении мира. О том, как были разъединены Ранги и Папа, Отец-Небо и Мать-Земля, о том, как на свете появилась «коковаи», красная охра, и отчего ее так боятся многие хищные твари…

– Ты рассказывал мне много полинезийских легенд, Бенджи, – уклончиво отозвался Лэйд, – я не вспомню и половины. Про Руамоко, божество вулканов, который так и не родился и обречен тысячелетиями сотрясать земную твердь толчками, не в силах выбраться из утробы матери. Про трудолюбивого рыбака Кайтангату, который женился на богине-людоедке Фаитири, что поймала сетями и сожрала его родню, а позже ослепла – из-за того, что полакомилась рыбой, пойманной на крючки, сделанные Кайтангатой из костей несчастных. Уж не обижайся, но я не великий ценитель такого рода преданий. Как по мне, от легенд полли разит горелым жиром не меньше, чем от их кухни.

– В тебе опять говорит тигр, не джентльмен, – произнес Торп, не скрывая горечи. – Нельзя изничтожать тварей, не зная, какие силы вырвали их из недр клокочущего варварского подсознания. Кроме того, это очень занятная легенда, история о великой любви и великом предательстве… Что ж, я расскажу тебе ее позже, если выдастся время. Кроме того, меня беспокоит твой легкомысленный настрой. Существа из полинезийских верований могут выглядеть не так внушительно и грозно, как твари из старых британских и европейских легенд, которых Он пригрел у себя на груди, – змеелюди, аргопельтеры, ярри, кинокефалы, татцельвурмы, гоблины, – но стоит зазеваться…

– Не так давно мне встретились брауни, – вставил Лэйд.

Глаза Торпа округлились.

– Брауни? Крошки-домовые? Ты шутишь? Я думал…

– Я знаю. Мы с тобой всегда думали, что это миф, россказни пьяных стариков, но вообрази себе, я видел их собственными глазами!

– Досадно, что я сам их никогда не встречал, было бы любопытно. Какие они?

– Прелестный маленький народец, тебе бы они понравились, – усмехнулся Лэйд. – Вообрази себе, обожают чай. Что до всякого рода адских исчадий… Не хочу, чтобы кто-то упрекнул старого Чабба в колонизаторских замашках, но, как по мне, полинезийские отродья и вполовину не так опасны, как старые добрые британские. Не умаляю мифологию полли, она проникнута дрянными кошмарами ничуть не в меньшей степени, чем наша собственная. Кроме того, там гораздо меньше пресного, как старые сухари, морализаторства. Но если судить об этом с точки зрения охотника…

– Неси это гордое бремя, от юности вдалеке! – провозгласил Торп, не скрывая усмешки. – Забудешь о легкой славе, дешевом лавровом венке[42]!

– Я предпочел бы схватиться со стаей патупаиарехе, имея один лишь перочинный нож с лезвием в три дюйма, чем связаться с банши, способным вывернуть человека наизнанку, как перчатку, и натянуть на церковный шпиль вместо флага.

– Если я за что и спокоен в лавке, так это за запасы самоуверенности. Судя по всему, их хватит еще года на три, даже если тебе вздумается отпускать каждому покупателю фунта по три. Я знал многих охотников, которые погибли или были искалечены только потому, что не восприняли всерьез здешнюю… фауну. Держи с ней ухо востро, Лэйд!

– Вот уж кто никогда не доставлял мне хлопот. А я видел это зверье во всех видах, уж можешь мне поверить.

– Да ну?

Торп прищурился, немного наклонив голову. Для человека несведущего это движение показалось бы невыразительным, едва заметным, но Лэйд знал, что оно сродни помахиванию дуэльным пистолетом. Были вещи, которых Бенджамин не терпел, – консервированная фасоль, регтайм и самодовольство.

– Как насчет капуваи?

Лэйд небрежно пожал плечами.

– Примитивные собакоголовые хищники с чертовски неприятными зубами. Они так трусливы, что при виде охотника стараются поскорее удрать.

– Только поодиночке. В стае они делаются яростны, как голодные демоны, мало того, не боятся ни огня, ни выстрелов. Однажды я видел, как они сожрали в мангровых зарослях патруль из пятерых вооруженных морских пехотинцев, оставив одни только истрепанные подошвы сапог.

Лэйд скривился.

– Мне не потребовалась бы даже охра, чтобы избавиться от них. В свое время я перебил прорву этих тварей при помощи бочки бараньего жира, мешка хороших гвоздей и…

– Вот как. А что по поводу маэро? Длинноволосые лесные отродья, почти не спускающиеся с деревьев, но делается не по себе, когда думаешь, на что способны их длинные когти… Клянусь, однажды я видел человека, разделенного вдоль так ловко, будто его рассекло невидимой струной!

– Маэро вялы, как объевшиеся ленивцы, и делаются опасны, только когда как следует оголодают и выйдут всем племенем на охоту. Кроме того, я давно заметил – как бы светло ни было вокруг, к ним можно подобраться почти незамеченным, если идти с восточного направления. Так уж у них устроены глаза.

Торп усмехнулся.

– А как тебе моэхау? Ты и с ними готов вступить в драку?

Лэйд лишь отмахнулся.

– Моэхау не опасны, это огромные травоядные обезьяны с разумом как у трехлетнего ребенка.

– Они могут причинить вред человеку.

– Только если он достаточно глуп, чтобы забраться к ним в логово. Там столько ядовитых лиан, змей и шипов, что живым едва ли выберешься, даже если битком набьешь все карманы красной охрой. Но мне никогда не приходилось этого делать, моэхау совершенно безобидны.

– Здесь нет безобидных существ, Лэйд. Даже те из них, что не пытаются вонзить клыки тебе в живот или освежевать острыми когтями, служат для того, чтобы смутить твой разум, сбить его с верной тропы, заставить сомневаться во всем, уничтожая выработанные годами связи…

– Я знаю, – Лэйд ощутил легкую досаду, – но ты сам учил меня, что охота – тонкое искусство, не допускающее бездумной пальбы. Я стараюсь не враждовать с созданиями, которые не угрожают ни мне, ни человеку, который меня нанял.

– Когда кто-нибудь из посетителей спросит, не держишь ли ты в лавке чего-нибудь, чем можно было бы заточить нож, отвесь ему немного своего фирменного упрямства, Лэйд Лайвстоун. Ничего тверже я в жизни не встречал. Спорим на шиллинг, я могу назвать тварь, с которой тебе нипочем не захотелось бы вступить в бой.

– Идет! Так как мы оба джентльмены, можем даже не скреплять спор рукопожатием.

Торп улыбнулся. Он никогда не был отъявленным спорщиком, находя это увлечение слишком азартным и неблагоразумным, но Лэйду, кажется, удалось немного задеть его.

– Понатури, истинные отпрыски Танивхе. Бледные рыжеволосые существа с холодной липкой кровью, обитающие в океане. Они склизкие и тощие, от них смердит гниющей рыбой. Старые шаманы говорят: чтобы предсказать их появление, надо на закате пристально вглядываться в небо. Если звезды на небосводе будут ерзать на своих местах, или ветер вдруг запахнет паленой шерстью, или волны наполнятся грязной серой пеной – надо хватать пожитки и оставлять деревню, потому что на рассвете из воды, беззвучно ступая по песку, выйдут понатури. Их глаза, похожие на тухлые яйца, способны видеть в полной темноте, а пальцы – разорвать человека пополам. Они не грызут своих жертв, как псы, а утаскивают в темные, вымазанные черной глиной и инкрустированные разноцветными кораллами пещеры, где проглатывают, переваривая все, вплоть до костей, оставляя разве что волосы и зубные протезы, застревающие в рыбацких сетях…

– Да ну?

– Один мой знакомый, любитель пару раз в год съесть порцию запеченного минтая в сметане, как-то ночью сидел с удочкой в своей шлюпке. Так боялся паровых катеров Канцелярии, шныряющих вдоль побережья, что даже трубку не закурил. Услышал негромкий скрип под днищем, подумал, уж не наскочил ли ненароком в темноте на коралловую банку, склонился над бортом и… – Торп сделал отрывистое движение кистью, будто подсекал рыбу. – Говорит, следующее, что он помнит, – стальной крюк, распоровший ему щеку и впившийся в челюсть. Страшный рывок – и вот он уже перелетел через борт и камнем пошел ко дну, стиснутый чем-то тяжелым, твердым и липким одновременно, сдавившим его тысячей ног. Фортуна выдала ему козырь – хорошо заточенный рыбацкий нож. Он ударил вслепую – раз, другой, еще десяток раз, освободился от объятий и всплыл, ощущая себя хлебным мякишем, побывавшим у акулы в зубах. Он выжил и даже добрался до берега, но судьба его незавидна. Переломанный лапами понатури, он всю оставшуюся жизнь передвигался на костылях, с трудом ворочая головой. А еще обзавелся водобоязнью в такой страшной форме, что от полотен Филиппа Конрада его мутило похуже, чем иных – от картин Босха. Что до посуды, он до конца дней не в силах был взять в руки стакан и пил, посасывая смоченный носовой платок!

Торп был превосходным рассказчиком, от его голоса Лэйд и сам на миг ощутил удушье, пронизанное гнилостными ароматами моря, словно вокруг был не обжитый и теплый кабинет, а тесная клеть батискафа, опускающегося в непроглядные глубины. Впрочем, это ощущение быстро рассеялось.

– Недурно, старина, – одобрительно кивнул он. – Будь на моем месте бедняжка мисс Прайс, уже лишилась бы чувств. Но я – старый толстокожий лавочник, чтобы пронять меня, тебе потребуется снаряд посерьезней. Кроме того… Как-то раз мы с тобой устроили славную охоту на понатури. Перебили по меньшей мере дюжину, и это было не сильно сложнее, чем палить из револьвера по тыквам в огороде. Шипси, помнишь? История с меблированными комнатами Бартлеттов?..

* * *

Полли и Джим Бартлетты.

Учтивые приветливые люди средних лет, отец и дочь, не отягощенные ни изрядным состоянием, ни хорошими манерами, обладатели вайомингского акцента в самом худшем его проявлении из всех, что когда-нибудь приходилось слышать Лэйду. В Новый Бангор они перебрались из какого-то дремучего местечка в американской глуши, приобрели в Шипси небольшой домишко, служивший прежде прачечной, привели его в порядок, выкрасили свежей краской, подновили что можно – и устроили там меблированные комнаты. По необременительной цене их сдавали всем желающим, обычно морякам торговых судов, сошедших со своих кораблей и составлявших в Шипспоттинге изрядную часть населения.

Лэйду приходилось бывать внутри как-то раз, по случайному поводу, в поисках одного пропавшего человека, и он посчитал домик весьма мило обставленным, а Бартлеттов – обходительными и добрыми хозяевами. В отличие от прочих домовладельцев, зачастую высокомерных и заносчивых, Полли и Джим были начисто лишены свойственной лендлордам спеси. А кроме того, кажется, и обоняния. Почти в каждой комнате имелась курительница, источающая благовонные ароматы бергамота, ладана, мускуса и сандалового масла. Атмосфера была столь насыщена благовониями, что Лэйд, выбравшись оттуда, еще добрых четверть часа прочищал нос. Чертов тигриный нюх часто был хорошим подспорьем, однако иной раз причинял и неудобства. Лишь по пути домой, в «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», он понял, что за тупая иголочка подспудно колола его в печенку, пока он находился у Бартлеттов.

Слишком чисто. Слишком опрятно. Слишком… тихо.

Моряки – беспокойная публика, причиняющая множество неудобств всем вокруг, и в первую очередь – хозяевам меблированных комнат. Останавливаясь в Шипси, они заливают в себя галлоны джина, осатанело играют в карты и самозабвенно лупят друг дружку. Их проживание обыкновенно сопровождается в высшей степени безобразными сценами, напоминающими собачью грызню. В отличие от чопорного Редруфа, заметающего все свои грешки под ковер, Шипспоттинг живет открыто и громко: здесь никогда не считалось зазорным запустить кому-то в голову соусником или перечислить во всеуслышание все грехи чужой матери и ее родни до седьмого колена…

Однако моряки, пользовавшиеся кровом семьи Бартлетт, вели себя столь целомудренно и достойно, словно все как на подбор состояли членами Королевского филателистического общества в Лондоне. Ни ссор, ни попоек, ни даже разбитых окон… Они и покидали гостеприимный дом бесшумно, как подобает хорошим гостям, не оставляя после себя никаких следов и не тревожа соседей – чертовски мило с их стороны!

«Как ты сказал, там пахнет? – осведомился Торп, услышав рассказ о приятном доме. – Мускус и сандаловое масло?.. Кхм. Ну, бить в барабаны, пожалуй, рано, но кое-какие справки я наведу».

Он навел справки, весьма необычным образом, в своей манере. Торп не посещал полиции, не шептался украдкой в темных переулках с канцелярскими клерками, не получал от незнакомцев в маске таинственных пакетов, однако к исходу недели, почти не отлучаясь из лавки, возясь с кошенилью, крахмалом и сахаром, знал о милом домике Бартлеттов куда больше самого Лэйда. Ничего удивительного. Никто в Новом Бангоре не знал, откуда Бенджамин Торп получает информацию, просто он получает ее в один прекрасный момент, вот и все.

«Пожалуй, мне надо извиниться перед этими людьми, Лэйд, – пробормотал он, покачиваясь в кресле, – в ту пору он еще занимал хозяйское кресло в кабинете, а не гостевое. – По какой-то причине я предполагал, что эти твои Бартлетты скрывают в своих меблированных номерах что-то недоброе, но теперь, как джентльмен, я вынужден забрать назад свои подозрения. Кажется, это в самом деле очень милое семейство. Они благообразны настолько, что зацепляют даже сторонних людей, преображая и очищая их души. Представь себе, я обнаружил, что из ста шестидесяти семи моряков, снимавших меблированные комнаты у Бартлеттов, сто шестьдесят не вернулись на свои корабли. Надо полагать, причастившись добродетели, они отринули старое ремесло и нашли себя в чем-то новом, возможно сделались проповедниками и отправились прочь на полинезийские острова, нести слово просвещения и веры…»

Ах, дьявол. Лэйд живо вспомнил вспыхнувшую у него в груди холодную тигриную ярость. Значит, интуиция не просто так кольнула его, с домиком в самом деле было что-то нечисто. Он поглощал своих постояльцев, причем в изрядных количествах, точно был исполинским каменным хищником, выросшим посреди Шипспоттинга, причем хищником элегантным и неброским, с экстерьером, оформленным согласно канонам георгианской архитектуры. Не только поглощал, но и переваривал, потому что за следующие три недели Лэйду не удалось найти ни единого тела. А ведь за это время еще шестерых моряков, имевших неосторожность бросить якорь в этом гостеприимном месте, не досчитались на их кораблях.

«Дело Бартлеттов» вытянуло из Лэйда порядочно соков. Требовалось найти не только способ, которым они умертвляют своих жертв, но и метод, которым они избавляются от трупов. Мертвецов не вывозили из гостиницы с мусором и отходами, Лэйд проверил это в первую очередь. Их не сжигали в каких-нибудь хитроумных печах – над домом часто курился дымок, но совсем не такой густой, как это бывает при сожжении тел, да и пах он не паленым мясом, а бергамотом, ладаном и мускусом. Их не закапывали в земле под домом – земля в Шипспоттинге тверда как гранит. Чтобы совладать с ней, Бартлеттам потребовался бы землеройный снаряд и изрядный запас динамита…

Постояльцы продолжали исчезать. Лэйд нарезал круги вокруг проклятого дома, точно акула, но возможности щелкнуть зубами не представилось ни разу – исчезновения происходили так чисто и гладко, что зацепиться было не за что. Чертовы меблированные комнаты за неделю переваривали больше человеческого мяса, чем средней величины танифа, поселившийся в бухте и переворачивающий рыбацкие лодки. Ни выстрелов, ни криков о помощи, ни суматохи… А ведь моряки торгового флота – крепкие ребята, лишь самую малость уступающие морским пехотинцам Ее Величества, отважные, как черти, и умелые в драке. Таких не возьмешь голыми руками. Значит… яд? Маловероятно, но Лэйд навел справки во всех аптеках города – ни одна из них не продавала Бартлеттам ни стрихнина, ни крысиного яда, ни прочего, что полагается в таких случаях. Выстрелов он не слышал ни разу, а значит, огнестрельное оружие в ход не шло, да и не рискнули бы они поднять на ноги выстрелами всю округу. Может, ножи или дубинки? Лэйд хорошо знал инструментарий джентльменов из Скрэпси, но сомневался, что Джим Бартлетт или его великовозрастная дочь когда-нибудь брали в руки такое грубое оружие. Никто из них не обладал достаточной физической силой, кроме того, им нужны были определенные навыки, которыми они едва ли могли разжиться в прежней жизни. В своем Вайоминге он был заурядным техником, она – содержала курятник.

Значит, значит, значит…

Когда он нехотя признался Торпу, что его запас воображения на исходе, тот не стал корить его – ни словом, ни взглядом. Просто отложил совочек для сахара, набросил на плечи пиджак – не габардиновый, а старый, из простой шерсти, который держал для пыльной работы в погребе. Вернулся он через три часа и невозмутимо принялся за работу с того момента, на котором остановился. Единственной переменой в нем были немного испачканные сажей ладони. «Ах да, Лэйд, – произнес он некоторое время спустя, словно вспомнив о чем-то. – Кажется, этим вечером у нас с тобой будет работенка. Не мог бы ты проверить и смазать наши револьверы? Кроме того, прихвати с собой три фунта красной охры из старых запасов и позвони, пожалуйста, в Канцелярию. Передай полковнику, чтоб подогнал один экипаж на Басби-стрит к десяти, быть может ему тоже перепадет от нашей добычи».

Наверно, Лэйд выглядел крайне глупо в ту минуту. Как тигр, обнаруживший в своей миске пучок моркови вместо хорошего бифштекса. По счастью, милосердие Торпа распространялось не только на забывчивых покупателей и невоспитанных должников, но и на несмышленых учеников. Он не стал долго мучить его неизвестностью. Просто протянул руку и выложил на стол десятка два оплавленных бесформенных металлических комков, густо покрытых сажей.

«Этим вечером я побывал у Бартлеттов, – спокойно пояснил он, – представился печным инспектором и спокойно проник внутрь. Разложить амулеты мне, конечно, не дали, зато я осмотрел все печи и камины в здании. Вот моя добыча. Знаешь, что это?»

Лэйд не знал. Ощущая себя мальчишкой-загонщиком с деревянной трещоткой под присмотром опытного охотника, он несколько минут пристально изучал находку, прежде чем признать свое бессилие.

Торп улыбнулся. Не снисходительно, не высокомерно, не свысока. Обычная человеческая улыбка, от которой его серые глаза на несколько секунд будто бы немного теплели.

«Домашний камин – это не доменная печь, мой мальчик, – пояснил он. – Не так уж много известных человечеству металлов он в силах расплавить. Взгляни на эти комки внимательнее. Это определенно не серебро, не олово и не свинец. Значит… Ты совершенно прав, это медь. Старая добрая медь. Тебе ведь известно, что моряки – известные модники? Они могут носить ветхую хламиду, едва имеющую право именоваться пиджаком, но пуговицы на ней непременно будут не костяные и не деревянные, а из хорошей меди…»

Пуговицы! От незадачливых постояльцев не оставалось ни костей, ни требухи, одни только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин, а значит…

«Пожалуй, лучше взять четыре фунта охры, – пробормотал Торп. – Мы с тобой не только охотники, но и бакалейщики, и плох тот бакалейщик, который не озаботится небольшим запасом на всякий случай…»

Та ночь выдалась хлопотной и тяжелой для них обоих.

Милый особнячок в георгианском стиле не случайно прежде был прачечной – под ним располагался приличных размеров подвал, в котором… Их было две дюжины или около того, бледнокожих рыжеволосых тварей с длинными когтями, волочащимися по земле. Тонкие слюдяные зубы, торчащие из хищно оскаленных пастей. Смрад, похожий на запах гниющего кита, – только тогда он сообразил, почему по всему дому расставлены эти чертовы курительницы с благовониями. Покачивающиеся тонкокостные тела, движущиеся с обманчиво медлительной рыбьей грацией. Шлепанье склизких бледных лап по полу, шелест ерзающих во рту полупрозрачных языков…

Понатури. Здесь, в сыром затопленном подвале, их не просто терпели, их привечали как дорогих гостей, обеспечив им наилучшие условия – даже лучшие, чем в меблированных комнатах наверху. Кто-то был столь добр и радушен, что натащил любимых ими водорослей и мха, соорудил логово, напустил воды… А еще – оборудовал хитроумные механизмы под кроватями постояльцев, которые при необходимости могли повернуться вдоль своей оси, сбрасывая спящего человека в темную нору, полную скрежещущих зубами тварей… Понатури пожирали жертву в считаные минуты, вместе с одеждой и башмаками, непереваренными оставались только медные пуговицы, которые хозяева отправляли в камин вместе с прочими останками.

Одна огромная подземная кормушка для чудовищ…

Ночь была тяжелой, хлопотной, но не очень длинной, почти не оставившей воспоминаний. Лэйд помнил только звенящие револьверные вспышки, раскалывающие темноту, яростный крик Торпа, всаживающего куда-то пулю за пулей, скользящие слизкие пласты водорослей под ногами, щелканье полупрозрачных зубов, рычание, вырывающееся из чьей-то глотки, может его собственной… Понатури умирали по-рыбьи беззвучно, молча, расплескивая по подвалу свои студенистые внутренности. Лишенные костей, нечеловечески гибкие, они устремились к спасительному лазу, но слишком поздно спохватились – пули из револьверов косили их одного за другим. Когда пули кончились, Торп выхватил табакерку, набитую красной охрой, и швырнул вперед, точно гранату…

Полковник Уизерс-Уинтерблоссом был верен своему слову. Когда они вышли на улицу, локомобиль Канцелярии уже ждал их на холостом ходу, потушив фары, в ближайшем переулке. Торп не стал задерживаться, чтобы поздороваться с его обитателями, – среди охотников считалось дурной манерой обращать внимание на крыс, – лишь убедился в том, что его салон достаточно велик, чтобы вместить в себя две дюжины мертвых понатури и хнычущего мистера Бартлетта со сломанной рукой. Мисс Бартлетт в качестве пассажира можно было не учитывать – более сообразительная, чем ее отец, она вскрыла себе горло кухонным ножом…

Торп осторожно улыбнулся.

– Моя память уже не та, что в молодости. Иногда мне кажется, что впору приставлять к ней сторожа с ружьем, – мыши отгрызают от нее изрядные куски… Но я помню Бартлеттов. Конечно, помню. Славное было время, а?

Славное?..

Лэйд ощутил стеснение в груди – словно набрал полные легкие дыма от рыбьей чешуи, но не изысканной лососевой, обещающей легкие умиротворяющие видения и шелест невидимых волн, а дрянной карповой, по шиллингу за унцию, наполняющей тело стылой рыбьей кровью и медленно рассасывающимся отупением.

– Да, – пробормотал он, – славное. Конечно.

– Ну хорошо, будем считать, что понатури тебя не напугать. А что ты скажешь про… ваируа?

Лэйд ощутил тяжесть в животе. Словно за последний час съел не пару маринованных грибов с ломтиком сыра, а набил желудок сухим гипсом.

– Ваируа? Восставший мертвец? Брось, Бенджи, я не куплюсь на эту удочку. И я двадцать пять лет торчу на этом чертовом острове. Ваируа не существует.

Торп окатил его презрительным взглядом.

– Альвис, скажи мне, про все, что есть в мире, наверно, ты знаешь… Не существует? Что ж… Ты никогда не думал обзавестись новой шляпой, Лэйд Лайвстоун? Скажем, солидным представительным цилиндром? Отчего нет – насколько я вижу, самонадеянность Шляпника тебе вполне к лицу.

– Черт…

– Это то, о чем я тебе толкую с первого дня твоего обучения. Не утверждай, будто чего-то не существует, только потому, что тебе не довелось с ним столкнуться. Когда-то ты был уверен, что и Паточной Леди не существует в природе, верно? Жизнь предоставила тебе возможность убедиться в собственной неправоте.

Лэйд неохотно кивнул.

– Я знаком с Паточной Леди, хоть и мельком. Видит Бог, это не та особа, которую я пригласил бы на чай. Но ваируа… Все эти ожившие мертвецы – вымысел полинезийских крестьян, способных придумать сто сорок причин того, почему не родит почва, за исключением собственной лени.

– Ваируа существуют. Это редкие создания, мало кто из нашего брата сталкивался с ними. Ты ведь знаешь, как они появляются на свет?

– Непременно узнаю – когда водружу над нашей лавкой, вместо привычной тебе надписи, «Лэйд Лайвстоун, коллекционер досужих вымыслов»!

Торп не улыбнулся, его глаза прочертили невидимую черту по кабинету, словно разделив его на две половины.

– Они появляются, если человека не предать земле должным образом. К примеру, если знатного полинезийского вождя вместо того, чтобы похоронить окруженного телами мертвых врагов, драгоценным оружием и провизией, просто бросить гнить в канаве. Чем сильнее были его заслуги при жизни, тем больше вероятность того, что после смерти его дух, не в силах присоединиться к сонму предков, вернется к своим обидчикам. И это будет очень скверно настроенный, алчный, исполненный смертельного голода дух, тащащий за собой разлагающееся и крайне живучее тело.

– Затейливая выдумка не делается более реальной только лишь оттого, что чье-то воображение украсило ее деталями, Бенджи. Я никогда не видел ваируа и не верю в них.

– Или же до смерти их боишься.

– Что?

– Мы с тобой предали земле немало публики, а, Лэйд? Макету Варетотара. Агнесс Мак-Ви. Джимми-Мозги-Всмятку. Уильям Генри Уитворт, Сэмюель Дерби, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд… Ну и конечно, наш добрый друг Ночной Хирург, мистер Джордж Чепмен. Мы часто выполняли за Канцелярию ее работу, не так ли? Я знаю, ты и сам думал об этом не раз. Думаешь прямо сейчас. – Глаза Торпа приобрели цвет ртути. – Ты тоже мысленно записываешь их в книгу, всех тех несчастных безумцев, которых мы с тобой лишили жизни, объявив добычей. Возможно, именно поэтому ты всегда держишь дверь в лавку запертой, а под рукой хранишь полную красной охры шкатулку. Ты думаешь, что если кто-нибудь из них вдруг решит нанести старине Чаббу визит…

Лэйд ощутил, словно его желудок заполняется тягучим соусом камберленд, холодным, но с лошадиной дозой жгучего кайенского перца.

– Я не верю в оживших мертвецов, – произнес он твердо, подкрепив эти слова несколькими увесистыми хлопками ладони по столу. – Но если на секунду допустить, что поверю… Что бы ты посоветовал против них? Старая добрая охра все еще достаточно действенное средство?

Торп кивнул.

– Разумеется. Ваируа рождены из полинезийской мифологии, «коковаи» для них – что святая вода для призрака. Кроме того… Ну, серебряная пуля должна быть тоже хороша. Мертвецы, какова бы ни была их природа, не выносят серебра. Пепел тисового дерева, растворенный в дождевой воде, амулет в форме «тики»[43] из бронзы и стекла, а еще… кхм…

– Что?

– Ну, это и в самом деле похоже на досужие домыслы, но мне приходилось слышать, будто действенное средство против ваируа – приятная неожиданность.

– Приятная неожиданность? – Лэйд почесал затылок. – Что это, черт возьми, должно значить?

– Не знаю. Возможно, это какой-то эвфемизм, иносказание… Вот уж чем мы с тобой никогда не запасались, отправляясь на охоту, так это десятком-другим лотерейных билетов! Впрочем, я… Кхм…

– Бенджи?

Торп смущенно улыбнулся.

– Прости. На миг мне самому подумалось, до чего же глупо это выглядит. Мертвецы, чудовища, красная охра… Мы, люди, всегда были и остаемся рабами своих привычек. Нам с тобой привычно ощущать себя охотниками, выслеживающими добычу, но, может, лишь потому, что это позволяет не задумываться, что мы ищем на самом деле.

– А что мы ищем на самом деле?

– Дверь. Лазейку, потайной люк, трещину… Какую-то едва угадываемую черточку в окружающем мире, в которую можно было бы впиться ногтями, чтобы распахнуть тайный проход, ведущий прочь отсюда. Знаешь, иногда у меня душа зудела от нетерпения и досады, все чудилось, что эта черточка где-то рядом, в пяти дюймах от меня. В старом сундуке, задвинутом в угол, в подворотне, укрытая тенью, в соседней лавке, за старым зеркалом… С течением времени я привык утешать себя этой мыслью, как тяжело раненный солдат с вывернутым наизнанку животом утешает себя очередной дозой опиума, позволяющей приглушить боль. После каждой неудачи и поражения я заставлял себя думать о том, что все это, в сущности, ерунда, потому что, как скверно ни складывались бы обстоятельства, уже в следующую секунду спасительная дверь может распахнуться прямо у меня перед носом. Никогда не знаешь, когда найдешь на улице пенни, верно? Я подумал об этом, когда вспомнил о приятной неожиданности… Черт, да. Это было бы приятной неожиданностью.

– Бенджи…

Торп повел плечами. Даже обтянутые щегольской серой тканью, они выглядели по-старчески острыми и скрипели, точно несмазанные дверные петли. Да и сам пиджак… Ткань обвисла, истончилась, на левой стороне груди угадывалось пятно, хорошо заметное даже в неярком свете газового рожка, вроде тех винных пятен, которые украшают пиджаки выпивох и рыбоедов от Клифа до Шипси.

Лэйд отвел глаза в сторону. У каждого бывают хорошие и плохие времена. Бенджамин Торп, похоже, свои хорошие времена уже растратил.

– Я всю жизнь искал эту лазейку, давно сбил в кровь ноги, растерял уйму волос и приобрел так много шрамов, что сам уже не помню их происхождения. Даже когда я сделался владельцем бакалейной лавки, в минуты праздного безделья вместо того, чтобы подсчитывать мысленно мешки с мукой, я думал о том, а существует ли она вообще, эта лазейка…

– Существует, – твердо произнес Лэйд, – конечно, существует. Потому что…

– Взгляни правде в глаза, Лэйд. Мы – пленники безумного божества, вскормленные Им и живущие по Его милости. Глупо думать, будто Он оставляет своим узникам шанс на спасение. Здесь само мироздание безумно, потому что безумие – это форма его существования. И если мы с тобой еще живы, то только потому, что все еще надеемся отыскать щелку в нашей темнице. И все еще продолжаем делать вид, будто верим в успех. Вот только…

– Что?

Торп усмехнулся.

– Ты ведь и сам задумывался об этом, не так ли? О том, что на самом деле, в душе, мы давно уже поняли тщетность всех наших попыток? А если еще дергаемся, то лишь по привычке, больше изображая попытки спасения, чем надеясь на них в самом деле. Как заводные солдатики, которые перебирают ногами, пока не кончится завод. А кончится – Он без жалости смахнет их со стола, чтобы заменить другими…

– Бенджи!

Торп выпрямился в кресле, непослушными пальцами оправив фалды пиджака.

– Прости, Лэйд. – Он отвел взгляд. – В моем возрасте, выйдя на прогулку вечером, ничего не стоит подхватить меланхолию, даже проще, чем весеннюю инфлюэнцу, видно витает что-то в воздухе. Просто приступ старческого малодушия. Я… Пожалуй, мне пора идти. Я и так слишком долго злоупотреблял твоим гостеприимством.

– Это твоя лавка, Бенджи. Ты можешь оставаться здесь так долго, как только захочешь.

Торп поднялся. Суставы его хрустнули, голова тяжело качнулась вперед-назад, но движение это не выглядело старческим, напротив, вполне энергичным.

– Нет, прости, мне пора. Проклятые воспоминания иногда могут донимать не хуже клопов, не хочу заразить тебя ими. Не беспокойся, уж надо думать, мы видимся не в последний раз. Я… Я ведь не собираюсь покидать остров.

– Где ты остановился, в «Полевом клевере» или в «Опунции»?

– В «Полевом клевере», – рассеянно отозвался Торп, глядя в окно, будто пытаясь считать непонятный, бессмысленный сигнал ожесточенно семафорящих в ночи фонарей. – Впрочем, нет, кажется в… в этой… Забавно, вылетело из головы.

– Надолго ты в городе?

– Я… – Серые глаза несколько раз озадаченно моргнули. – Да, пожалуй. То есть… Нет, не очень.

– Все еще путешествуешь налегке, как я вижу? Ни дорожного саквояжа, ни сундуков?

Торп оглянулся, точно только сейчас заметил, что при нем нет багажа.

– Ты же знаешь, я не люблю отягощать себя вещами. – Он сделал короткий осторожный шаг к двери. – Ну, доброй ночи, старина. Доброй ночи!

* * *

Он поправил воротник и двинулся к двери, осторожно и размеренно переставляя ноги, острый тощий циркуль, беззвучно отмеряющий раз и навсегда заданный интервал. Лэйд поймал себя на том, что ощущает облегчение с каждым его шагом. Будто внутри плавится, стекая тяжелыми каплями жидкого металла, какая-то штука сродни рыболовному крючку, которую он проглотил и которая все это время мешала ему удобно сидеть.

Да, подумал он, доброй ночи, старина. Покинь это место с легким сердцем, оставив за спиной вывеску с надписью «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» – и смертельно измотанного человека, сидящего за столом, который устал улыбаться тебе в ответ. Не беспокойся за меня. Я даже не буду пытаться уснуть этой ночью, знаю, что не смогу сомкнуть глаз до рассвета. Я пошлю Дигги в «Глупую Утку» за бутылкой вина – не изысканного пино-нуар, а дешевого и крепкого – и до утра буду накачиваться им, пытаясь извести беспокойно зудящие воспоминания и мысли, точно пружины в старом диване, норовящие уколоть сквозь потертую обивку.

Диоген, маявшийся от безделья в прихожей, при виде Торпа встрепенулся, вытянувшись во весь рост, точно отставной гвардеец при виде генерала.

– Прощай, Дигги, прощай, жестяной приятель.

– Завтрак попозже, сэр? Слушаюсь, сэр. Пожалуйте-с сюда, сэр!.. – с готовностью отрапортовал автоматон, приняв такую позу, словно намеревался изобразить одновременно Абрахама Канна[44] и Арабеллу Минаж[45]. – Проводить джентльмена в Конкордию! Чемодан джентльмена и горячей воды в Конкордию! Снять сапоги у джентльмена в Конкордии. Камин топится на славу, можете сами убедиться, сэр. Цирюльника живо в Конкордию! Ну, шевелись, не зевай, вы там, в Конкордию!

Он бросился открывать дверь и одновременно подавать несуществующий зонт, и был столь смешон и нелеп при этом, что Торп рассмеялся.

– Ну, будь здоров!

Тяжелая голова Диогена заскрипела, видно бронзовый барабан натужно перематывал свиток с перфокартой, подыскивая наиболее удачный и остроумный с его точки зрения ответ. И такой ответ, конечно, нашелся.

– Вас давно похоронили?

Торп, уже шагнувший было в сторону открытой двери, остановился. Бенджамин слишком хорошо владел собой, чтобы вздрагивать, но Лэйд видел, как натянулся серый габардин на его острых плечах.

– Ржавый разбойник! – пробормотал он со смешком. – Я и забыл, что сегодня у тебя в меню только Диккенс! Ну что ж… кхм… Почти восемнадцать лет назад!

– А вы знаете, что возвращены к жизни?

– Да, мне говорили.

– Я думаю, вам хочется жить?

– Не знаю, не могу сказать.

– Вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают?

– Давным-давно…

Лэйд ощутил, как виски наливаются недоброй тяжестью, а дыхание превращается в едкий аммиачный выхлоп. Спокойно, болван, это просто Диккенс. Никчемный автоматон не к месту вспомнил кусок из «Повести о двух городах», которую весь день треплет в зубах, точно озорной щенок хозяйский башмак, а Бенджи ловко ему подыгрывает. Обычная холостяцкая шутка, и только.

Возможно, у Него тоже есть чувство юмора, рассеянно подумал Лэйд, наблюдая за тем, как Торп движется к услужливо открытой автоматоном двери. Но, к нашему счастью, мы не в силах понять его суть…

Торп так и не переступил порог, замешкался в дверном проеме. На какой-то миг – это был очень долгий миг – мигнувшие на Хейвуд-стрит фонари наложили на его высохшее сосредоточенное лицо подобие черно-желтой маорийской маски. Жутковатая иллюзия длиной в одно мгновение, но Лэйд обнаружил, что за это время его спина покрылась крохотными муравьями с колючими лапками.

Только не сегодня, подумал он про себя, ощущая горячее желание вскочить и собственноручно закрыть дверь лавки. Заклинаю тебя, только не сегодня…

Торп простоял на пороге несколько секунд, рассеянно глядя перед собой, не замечая порывов прохладного ночного ветра, бесцеремонно облизывающего его потертый костюм.

– Ох, кажется, я кое-что позабыл в кабинете, приятель. Одну минуту.

– Целую ваши ручки, мисс! – галантно отозвался Диоген, отвесив ему королевский поклон. – Я счастлив, что мне оказали такое доверие.

Торп вернулся в кабинет и, хоть двигался он в своей прежней манере, немного скованно, как человек, не до конца доверяющий собственному телу, Лэйду показалось, что это кто-то другой, не тот, что выходил отсюда минуту назад. Может, дело было в усмешке. Когда Торп выходил, этой усмешки не было, а сейчас он явственно видел ее даже в свете прикрученного газового рожка – сухую, похожую на клок паутины, прилипший к его лицу.

– Что такое, Бенджи? – благодушно спросил он, ощущая на боках холодные рыбьи чешуйки. – Что-то забыл?

Черт. Он выпил всего два бокала пино-нуар, но до сих пор ощущал привкус земли во рту…

– Прости, Лэйд, я уже собирался было покинуть твою обитель, вполне насладившись гостеприимством, но вспомнил, что за мной остался должок. С твоей стороны было великодушно забыть про него, но я не смогу считать себя джентльменом, пока с ним не разделаюсь.

– Должок? – Лэйд попытался усмехнуться в ответ и ощутил, что губы немного онемели, словно он съел пару драхм рыбьего мяса. – О чем ты, старина?

– История про красную охру. Ты чуть не позволил мне уйти, так и не поделившись ею. А ведь это прекрасная в своем роде легенда.

Лэйд поморщился.

– Терпеть не могу полинезийского эпоса, ты же знаешь. Некоторые истории наводят на меня тоску, а другие лишают аппетита на целый день.

– Думаю, чтобы совладать с твоим аппетитом, потребуется нечто куда большее. Я в самом деле буду ощущать себя неловко, если не поделюсь ею с тобой. Считай это платой старика за вечер в твоей компании. К тому же в ней есть поучительное зерно.

Нет, подумал Лэйд. Не хочу и слышать. Убирайся отсюда вместе с этой историей, Бенджи, ради всего того, что нас связывало, убирайся, пока я не приказал Диогену вышвырнуть тебя силой и не захлопнул дверь перед твоим носом!..

– Ну, если уж так… – Он без всякого энтузиазма указал на гостевое кресло, еще примятое Торпом. – Располагайся.

– О, в этом нет нужды. Историйка-то небольшая, на две минуты. Моим костям не требуются такие послабления.

Он не стал садиться. Вместо этого он прошелся по кабинету своей поскрипывающей походкой, от которой Лэйду делалось не по себе.

– Ты ведь знаешь, что, когда мир возник из вселенской пустоты, в нем не было ничего, кроме отца-неба по имени Ранги и матери-земли по имени Папа? Очарованные друг другом, они сблизились и слились в объятьях, что ничуть не удивительно. Мистер Ранги наверняка был достойным джентльменом, а миссис Папа – приличной и воспитанной дамой. Их узы были столь сильны, что в темноте, образованной двумя сжатыми телами, возникли крошечные отпрыски, маленькие божества. Бог лесов и птиц Тане, бог мира и сельского хозяйства Ронго, бог растений Хаумиа-тикетике, бог Икатере, предок всех рыб…

– История определенно не покажется мне короткой, если ты вздумал перечислять всю эту чертову ораву дармоедов, – пробормотал Лэйд. – И уж подавно я не собираюсь интересоваться их жизнеописанием.

– Да, их были сотни и тысячи. Большие и малые божества, прародители животных и птиц, домашние и свободные духи… Долгое время все они существовали в мире и спокойствии, но их жизнь была однообразна и безрадостна, потому что тела их родителей, земли и неба, были сжаты друг с другом так плотно, что ни воздух, ни свет не проникали меж них. Земля в ту пору была покрыта вьющимися растениями и мелкими сорняками, а в море была только черная вода, темная, как ночь. Не существовало ни времени, ни радости, ни печали. Не самая приятная обитель, а?

– Как в «Глупой Утке» в ранние часы. Что дальше?

– Юные божества вынуждены были терпеть, но чем больше, тем сильнее становилась их жажда нового. Существование без света и времени претило им, тесное пространство, в котором они ютились, угнетало, а родительская опека сделалась давящей. Посовещавшись, они решили, что уже достаточно разумны и сильны, чтобы жить наособицу, сами по себе, но для этого требовалось разъединить родителей, давших им жизнь, которые провели в объятьях столько времени, что уже срослись между собой.

– Точно не хочешь присесть, Бенджи? – Лэйд кашлянул в кулак. – Может, немного вина, чтоб освежить горло?

– Нет, не стоит, благодарю. Тем более, сейчас самая интересная часть… Первым за дело взялся Рангоматане, бог домашних растений. Он заставил сорок столетних дубов подняться из земли и упереться в небо, чтобы оторвать его прочь, но ничего не добился – огромные деревья трещали, точно сухая трава, ломаясь от страшных усилий. Вторым был Тангароа, покровитель морских обитателей. Он позвал на помощь сорок могучих китов, чтобы они растолкали небо и землю, но те не смогли сдвинуть их и на дюйм. Один за другим юные божества пытались разъединить родителей, сдавивших их между собой, но ни одному из них не светил успех.

– Только не думай, будто я сочувствую кому-то из них. Я-то помню нрав полинезийских божеств, больших и малых, в большинстве своем они мало отличались от выводка голодных акул…

Торп не ответил ему. Сосредоточенный, задумчивый, он двигался по периметру кабинета, заложив руки за спину, его внимательный взгляд бесцельно прыгал по стенам, время от времени ненадолго прилипая к ничего не значащим предметам обстановки.

– Поняв, что все усилия пропали втуне, последним поднялся Тамутуэнге. Он не стал использовать деревья или китов, он не вызывал ветер и не направлял ураганов. Он был богом войны и точно знал, что нужно делать. Он вытащил свой нож – и вонзил его в сухожилие, связывающее небо и землю воедино.

Лэйд стиснул зубы. Эта дрянная история не нравилась ему с самого начала. От нее веяло… чем-то дурным, как от испорченного масла в подвале. Дурной, липкий, скверный запах, который человеческое обоняние ощущало просто смрадом, а тигриное, куда как более сложно устроенное, источником опасности.

Ты сам виноват, Лэйд Лайвстоун, сказал он себе. Ты рисковал, и знал это. Еще с того момента, когда он отказался от вина. Надо было приказать Диогену захлопнуть дверь у него перед носом. Или… Да, пожалуй, время пришло.

Не переставая задумчиво кивать, как полагается человеку, поглощенному рассказом, он выдвинул нижний ящик письменного стола и осторожно достал сверток. Обтянутый парусиной, он не казался большим, но был вполне увесистым, чтобы ноющие от недоброго предчувствия пальцы на миг обрели уверенность. Лэйд аккуратно положил сверток себе на колени.

Он готов был поклясться, что сделал это совершенно беззвучно – именно поэтому сверток был обернут не в тряпицу, а в хороший плотный голландский канифас, – но Торп внезапно остановился посреди кабинета, его изношенные суставы в очередной раз заскрипели. Лицо, обращенное к Лэйду, было почти бесстрастно, но на какую-то секунду ему показалось, что…

Черт.

Всего лишь мимолетная иллюзия – отблеск газового рожка, упавший на его лицо, исказивший черты, но эффект был таков, что Лэйд ощутил, словно каменеет в кресле.

– Хлынула кровь. Первая кровь мира, пролитая на рассвете времен, кровь отца и матери, сделавшая землю красной. Мистер Ранги и миссис Папа закричали от боли. «Зачем вы это делаете с нами, дети наши? Зачем вы причиняете нам страдания? Зачем увечите нас? Неужели этим вы хотите отплатить нам за все добро?» Но Тамутуэнге был божеством войны, он был упрям и настойчив. Раз за разом он поднимал нож и всаживал его в трещащие сухожилия своих родителей, пока прочие боги изо всех сил налегли на земную твердь, стараясь вырвать ее из объятий неба.

– Слушай, история захватывающая, но…

– И это свершилось. Земля и небо, закричав от невыносимой боли, отпрянули друг от друга, отчего в мире тут же воцарился свет и простор, возникли ветра, звезды, запахи и направления. Освобожденная от давящих объятий, согретая солнцем, земля быстро расцвела, сделавшись плодородной и теплой. Она покрылась лесами и джунглями, озерами и болотами, горами и пустошами. Но кое-где, если присмотреться, на ней видны пятна, отливающие красным. Земля в таких местах особого рода. Полинезийские мудрецы называют ее «коковаи». Это земля, впитавшая в себя кровь отца и матери, пущенную предателем. Красная охра. Благословенная красная охра, лучшее на свете оружие против чудовищ…

Торп замолчал, его взгляд по-прежнему рассеянно блуждал по кабинету, по какой-то причине избегая письменного стола и самого Лэйда Лайвстоуна, восседавшего за ним. Его глаза… Пожалуй, впервые за долгие годы Лэйд не смог бы сказать, какого они цвета. Это был какой-то новый оттенок серого, напоминающий одновременно предрассветное небо, ногти мертвеца, стекающий с гор туман, сухую известь, потускневшее бритвенное лезвие, холодный гранитный валун, хищные грозовые тучи, грязную морскую пену, гнилые деревья на болоте… В этом цвете были тысячи оттенков – и вместе с тем ни одного. Одна только безбрежная серость, глубокая, как распахнутая могила, как зев, как темный дверной проем, как мир, в котором никогда не было солнца…

Лэйд шевельнулся в кресле, ощущая, как эта серость затягивает его, точно бездонное болото.

Затхлая мертвая вода, полная гнилостных флюидов и мертвого осадка.

В Лонг-Джоне есть такая топь, вспомнил он, за старыми портовыми складами, в нее стараются не соваться даже созданные Им отродья, смертельно опасное, гиблое место… Я был там лишь однажды, и не по собственной прихоти. Только потому, что мне пришлось… мне нужно было… я…

Чем больше он думал об этом, тем сильнее ощущал себя большим, но немощным животным, медленно погружающимся в зыбучую трясину, полную дрянной тяжелой серой воды. Он должен прекратить думать об этом, потому что… потому…

– Прелестная история, – пробормотал он, ощущая во рту гнилостный вкус, будто в самом деле нахлебался затхлой воды, пытаясь разбавить его беззаботностью собственного голоса. – Здорово напоминает Элджернона Суинберна в его молодые годы. Никто еще не догадался записать ее и отослать в «Стрэнд» или «Литературный калейдоскоп»? Впрочем, на твоем месте я бы не особо надеялся на гонорар. Писаки из журналов любят истории с моралью, а с моралью в полинезийских сказках всегда неважно. Вечно кому-то вспороли живот, или заживо сожгли, или что-нибудь еще в этом духе…

– Здесь есть мораль. Более того, я уверен, что ты отлично ее понял, Лэйд Лайвстоун.

Серые глаза, смотрящие на него в упор.

Серые, как мертвая кошка, раздавленная локомобилем посреди мостовой.

Серые, как оскаленные в усмешке зубы мертвеца.

Серые, как…

Кабинет бакалейной лавки, обычно казавшийся ему уютным не в последнюю очередь из-за своих невеликих размеров, вдруг показался совсем крошечным. Он опять ощутил давление серой жижи, норовящей заползти в рот, забраться в глазницы…

– Прости?

– Мы, британцы, никогда бы не смогли придумать ничего подобного. В наших историях легендарное оружие благородно и свято, оно достается избранному только после того, как тот пройдет ритуалы и испытания, продемонстрировав чистоту души. Только достойный, только благородный духом… Эскалибур короля Артура, Хротти Сигурда, Дюрандаль Роланда… Мы даже и помыслить не можем о том, чтобы великое оружие было создано не грандиозным подвигом, но страшным предательством.

Торп сделал шаг к письменному столу. И хотя этот шаг не отдался привычным скрипом, был почти беззвучен, Лэйд ощутил себя неуютно.

– Тамутуэнге совершил предательство, когда пролил кровь своих родителей. Он еще не знал, что из этой крови его потомки начнут делать красную охру, лучшее на свете средство против чудовищ, но даже если бы знал – стало бы это оправданием его поступку?

– Постой, Бенджи! Я думал, это легенда, а ты преподносишь мне загадку…

– Мы, охотники на Левиафана, привыкли считать себя живым оружием против Него. После того как я отошел от дел, ты, быть может, сделался лучшим оружием Нового Бангора, Лэйд. Каково тебе сознавать, что тебя создал не подвиг, но предательство? Что ты сам – предатель до кончиков ногтей?