Сверток, завернутый в парусину, все еще лежащий на коленях… Лэйд осторожно потянулся к нему, чувствуя, как пальцы делаются бесчувственными свинцовыми обрубками. Все в порядке, Лэйд Лайвстоун, ты успеешь. Кое-что пошло не по плану, это верно, но ты потратил много времени и сил и все предусмотрел. Бакалейщики – хитрый народ, они всегда все предусматривают…

– Бенджи? Бенджамин?

Торп сделал еще один короткий скрипучий шаг.

– Зачем ты сделал это, Лэйд?

– Послушай…

Серые глаза.

Серые, как дохлая рыба, разевающая рот на песке.

Серые, как пулевое отверстие в кирасе.

Серые, как большая, жадно чавкающая ядовитая топь…

– Я-то думал, мне удалось избавить тебя от тигриной самонадеянности… Господи, Лэйд, я ведь сам обучал тебя! Я создавал науки, которые ты неумело постигал, я придумывал названия и символы для вещей, которых ты не мог и вообразить, так неужели ты думаешь, что я не замечу всего этого?

Тонкая парусина свертка липла к мокрым от пота пальцам, но Лэйд не мог позволить себе спешку, действуя так медленно и осторожно, как это только возможно, словно в его руках находилась колба с нитроглицерином.

– Бенджи, Бенджи… – Он добавил в голос немного мягкой укоризны. – Послушай, я все понимаю. Ты проделал долгий путь, ты устал, ты немного сбит с толку. Прекрасная возможность для Него, чтобы проверить твой разум на прочность. Давай-ка сядем и поговорим, как добрые приятели. И вот еще что, выпей все же вина, оно тебе не повредит…

Торп вздохнул, положив сухую кисть на спинку гостевого кресла.

– Ах, Лэйд… Знаешь, сперва мне показалось, что ты не очень-то бережно относишься к нашему имуществу и надо бы заказать мебельщику новую обивку, старая сплошь в царапинах. Вот здесь, здесь, здесь… Мои старые глаза не сразу разобрали, что это не царапины. Вот эта штука на подлокотнике, похожая не то на моллюска, не то на эмбрион, называется «тики», она служит для отпугивания злых духов. Недурно исполнено, к слову. Винтовая симметрия удается тебе вполне сносно, да и узловые линии обозначены весьма уверенно, у тебя твердая рука. Здесь, на спинке, – «хику тахора», хвост кита, дарует защиту. А еще вот, вот и вот… Перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк… Я насчитал три дюжины отметок, но, верно, их гораздо больше. Одна или две еще были бы объяснимы, но столько… Вероятно, на правах старого приятеля и компаньона я должен спросить тебя, Лэйд Лайвстоун, кого же ты так сильно боишься?

Лэйд улыбнулся, и у этой улыбки был привкус дешевого вяленого мяса по три пенни за фунт. Плевать, если она выглядит фальшиво, – она просто должна дать ему недостающие несколько секунд, чтобы заржавевшие, сделавшиеся непослушными и медлительными пальцы наконец совладали со свертком, сорвав ткань.

– Как говорит мистер Хиггс, лишь двум вещам в мире надо придавать самое серьезное значение – спасению бессмертной души и тушеному шпинату, все прочие обыкновенно не стоят пристального внимания. Я практиковался на старом кресле, когда учился наносить символы, только и всего. Если хочешь, я сам отдам его мастеру на этой неделе…

Торп обошел вокруг кресла. Движения его ног, и прежде несбалансированные, сделались еще более резкими, разболтанными. Точно им управляли крошечные человечки, спрятавшиеся в карманах габардинового пиджака, ловко дергающие за привязанные к членам нитки.

– Дело не только в кресле. Шкатулка с красной охрой – она стоит не на своем обычном месте. Ты по какой-то причине предпочитаешь держать ее под рукой. Мало того, недавно наполнил ее свежим порошком, и весьма щедро. У свежей охры всегда приметный запах и цвет, это легко заметить. Зачем тебе так много свежей охры, Лэйд? Собрался на бой со всеми чудовищами Нового Бангора?

Лэйду наконец удалось сбросить ткань под стол, пальцы беззвучно легли на сталь. Безукоризненно отполированная, твердая, она обычно отзывалась на прикосновения приятной прохладой, но сейчас она едва не обожгла кожу. Спокойно, Чабб. Ты пользовался этой штукой так часто, что тебе даже не придется думать, пальцы сделают все сами. И ты знал, что рано или поздно этот момент наступит. Просто не предполагал, что в этот раз. Но ты готовился к нему.

Серые глаза Торпа прищурились, когда он мазнул взглядом по бокалу с вином, которого так и не пригубил.

– Ну и сколько охры ты подмешал в вино? Бьюсь об заклад, не меньше двух унций. Снова ошибка. Ты переборщил, хватило бы и втрое меньшей порции, запах выдает ее с головой. Кроме того, раз уж ты взялся подмешивать красную охру в вино, тебе стоило бы озаботиться более подходящим сортом. На твоем месте я выбрал бы малагу или херес. Но пино-нуар!.. Это легкое вино с тонким ароматом, нелюбимое опытными отравителями. Мне горько замечать все это, Лэйд. Я тысячу раз твердил тебе, что наше ремесло не терпит небрежности, что опытный охотник не позволяет себе ее даже в мелочах. А ты… Пожалуй, я вправе считать себя разочарованным в лучших чувствах.

Торп медленно развернулся и прошелся по кабинету, но Лэйд знал, что эта неторопливость обманчива. Когда Бенджамин Торп хотел двигаться быстро, за ним не мог бы поспеть даже тропический ураган.

Спокойно, Чабб, не дергайся, приказал себе Лэйд, пытаясь расслабить под столом онемевшие запястья. Не суетись, не совершай поспешных движений. Этот человек может быть опасен, он по праву считается лучшим охотником Нового Бангора, но…

Нет. Лэйд заставил себя сохранять каменную неподвижность, чтобы дождаться той самой, единственно верной секунды, когда все произойдет. Этот человек был лучшим охотником Нового Бангора…

Торп сокрушенно покачал головой, отчего его шея издала негромкий скрип.

– Честно сказать, сперва я подумал, что все это мне мерещится. Все эти странные знаки, непонятные предосторожности… Я старался не придавать им значения. Просто нелепое стечение обстоятельств, твердил я себе, а может, мой компаньон Лэйд Лайвстоун немного повредился в уме за то время, что меня не было. Новый Бангор – великий мастер сводить с ума, он отточил это искусство в совершенстве. Но потом…

– Диоген, – негромко произнес Лэйд, – проклятый Диккенс.

– Да. «Вас давно похоронили?» – Торп прикрыл глаза, подарив Лэйду половину секунды облегчения. – Я всегда говорил, Диккенс убийственно меток, но в этот раз он превзошел сам себя. Только тогда я сообразил в полной мере. И еще запах… Ну и тупица же я. Такому тупице впору содержать прачечную, а не бакалейную лавку! И теперь у меня есть вопрос к тебе, Лэйд.

Торп приблизился к столу, не отрывая от него взгляда. Тигриное чутье Лэйда беспокойно заворчало, требуя выпустить когти, пронизывая все естество колючей охотничьей дрожью.

Этот человек…

Этот человек – Бенджамин Торп, подумал Лэйд, стискивая зубы, мой учитель и компаньон. В нем нет ничего странного. Он двигается тяжело, потому что немолод и многое перенес. Он странно ведет себя, потому что посвятил всю жизнь борьбе с Ним и Его отпрысками, сам не раз находясь в шаге от помешательства. Его костюм не в лучшем виде потому, что он проделал долгий путь. Его глаза серого цвета, потому что так было всегда, а запах… Запах из-за несвежего масла, завтра, клянусь, я заставлю Диогена вытащить его на помойку, и…

Слишком поздно.

Воображаемый тигр не получил команды, но он и не ждал ее. Ощутив слабость сдерживающих его клетку запоров, он сам выбрался наружу, зловеще ворча, и не намеревался церемониться.

Газовый рожок не вспыхнул ослепительной звездой, лишь затрепетал, как фонари за окном, но, когда разгорелся вновь, в его тусклом свечении сделались видны детали, которых Лэйд прежде не замечал. Сам кабинет не претерпел никаких изменений, разве что некоторые контуры стали резче, а вот угловатая фигура в сером костюме, стоявшая посреди кабинета…

С ней происходили страшные перемены.

Роскошный габардин ветшал на глазах, превращаясь в заскорузлые серые лохмотья, делая немного поношенный костюм Бенджамина Торпа похожим на полуистлевший саван. Ткань стремительно изгнивала на глазах, скручиваясь жгутами, рассыпаясь, теряя тесемки и пуговицы, делаясь отвратительным тряпьем. Шелковый галстук цвета какао, мастерски завязанный «принцем Альбертом», съеживался, превращаясь в бесцветную сдавившую горло бечевку. Белоснежная сорочка в считаные секунды расползлась грязными лоскутами.

Должно быть, из горла Лэйда вырвался какой-то возглас, потому что Торп резко обернулся в его сторону.

– В чем дело?

Он… Его лицо…

Страшный процесс затронул и его. Кожа на лице стремительно наливалась нездоровой желтизной и лопалась, точно старая обивка, образовывая приклеившиеся к костям черепа желтые складки и рубцы. Щеки провалились внутрь, так что сделались видны ерзающие на своих местах ряды тусклых зубов. Нос забурлил и лопнул, образовав причудливый цветок из хрящей, который, впрочем, тоже быстро сгнил и исчез.

Бенджи, Бенджи…

Веки истончились, подернулись гнилостной желтизной и растаяли, затрещала, высыхая и съеживаясь, гортань под клацающей голыми костями челюстью. Но самая страшная перемена коснулась глаз. Они остались серыми, хорошо знакомыми Лэйду, но эта серость уже была иного свойства. Она уже ничем не напоминала раннее утро на Темзе, или холодный камень, или необожженную сталь. Это была серость разложения, холодного, медленно текущего некротического процесса, который годами пожирает утонувших в болоте мертвецов, неспешно превращая их плоть в белесую мылообразную массу. Это была серость самой смерти.

Торп ощерился, хрустнув осколками костей и зубов. Едва ли нарочно, просто его щеки изгнили, превратив рот в разверстую, украшенную ухмылкой пасть с истлевшим черным кружевом губ.

Бенджамин Торп, последний в своем роде джентльмен-охотник Нового Бангора…

– Что ты наделал? – прохрипел он, его водянистые полусгнившие серые глаза заворочались в глазницах. – Что ты натворил, Лэйд Лайвстоун?!

Избавившись от вороха окутывавших его тело иллюзий, он более не выглядел ни импозантным джентльменом, ни респектабельным лавочником – сутулый мертвец в истлевшем костюме, двигающийся со скрежетом ворочающихся в серой слизи костей. Я слышал этот скрежет с первой секунды, что он вошел, подумал Лэйд отстраненно. Я чувствовал запах его гниющего мяса. Я…

Его Величество Левиафан – великий мастер плести иллюзии. Возможно, лучший в своем роде. Но иллюзии, которые укрывали мертвое тело Бенджамина Торпа, были иного рода. Их создал трусливый разум бакалейщика, его, Лэйда Лайвстоуна, разум. И сейчас тигриная злость, вырвавшаяся наружу, безжалостно кромсала эти иллюзии, заставляя их расползаться и таять…

– Что ты натворил?!

Мертвец шагнул к его столу, неуклюже переставляя ноги.

– Что ты со мной сделал, Лэйд?!

Лэйд заставил себя превратиться в статую из холодного пурбекского мрамора. В выбеленную временем китовую кость.

– Остановись, Бенджи. Ни шагу вперед.

– Что?

– У меня под столом револьвер. Если подойдешь ближе, Левиафан свидетель, я всажу тебе в грудь все пять пуль быстрее, чем отсчитываю сдачу с одного шиллинга, когда кто-то покупает у меня унцию яблочного уксуса. Я не блефую.

Торп остановился посреди кабинета. В его нутре скрежетали, цепляясь друг за друга, остатки хрящей и осколки каких-то костей.

– Я знаю, что ты не блефуешь. Я почувствовал запах оружейной смазки, едва только вошел сюда. Должно быть, ты боялся, что револьвер может дать осечку в решающий момент, и как следует почистил его.

– Так и есть. Мы оба знаем, мои инструменты не чета твоим, им недостает изящества, но они вполне действенны.

– Пуля серебряная?

– Разумеется.

– Толковый мальчик.

– Я ученик Бенджамина Торпа, лучшего охотника в Новом Бангоре. – Лэйд кивнул, но очень осторожно, так, чтобы пальцы, держащие рукоять револьвера, не сдвинулись даже на четверть дюйма. – Твой ученик, Бенджи. Ты всегда досадовал, когда я сводил все к стрельбе, помнишь? Корил мои проклятые тигриные полоски. Пытался увещевать, что, если драться со всеми тварями в этом городе, не протянешь и года. С некоторыми созданиями надо договариваться, пусть это иногда стоит определенных уступок. Я хочу договориться с тобой, Бенджи. Позади тебя дверь. Повернись, выйди из кабинета и покинь эту лавку. Можешь даже попрощаться с Диогеном. Тогда каждый из нас останется при своем.

Вместо ответа Торп принялся ожесточенно тереть полусгнившей культей левую сторону груди, в том месте, где в габардине угадывалось опаленное отверстие размером с соверен. Может, он испытывал что-то сродни досаждающей щекотке, а может – Лэйд не стал бы этого исключать – ему просто нравился звук глухо лязгающих костей.

– Черт… – пробормотал он. – У меня ведь с самого начала саднило что-то здесь, и запах… Мне стоило догадаться, как только я почувствовал, чем здесь пахнет, но… – В глазах мертвеца радужка давно растворилась, превратившись в бесформенное пятно цвета отварных шампиньонов, но на какую-то секунду Лэйд готов был поклясться, что видит в них вполне человеческий страх. – Что ты натворил со мной, Лэйд Лайвстоун?

– Прости, Бенджи.

Пасть Торпа распахнулась так широко, что угрожающе хрустнули челюсти, еще укрытые лохмотьями кожи и почерневшим, как войлок, мясом.

– Прости? Господь Великий, Лэйд, ты собираешься просто попросить прощения, словно рассыпал кошениль или смешал чай разного сорта? Я ваируа, Лэйд. Я чертов оживший мертвец.

– Да, Бенджи.

Торп вновь прикоснулся к отверстию в груди, медленно погрузив в него скрюченный когтеобразный палец.

– Как странно, – пробормотал он. – Вообще нет боли. Впрочем, ничего удивительного.

– Боли не будет. Ты мертв.

– Очень… милосердно. Как это случилось?

Лэйд вздохнул. Револьвер системы Томаса – это не совочек для сахара, снаряженный, он весит полных два фунта. Удерживать его на весу не так-то просто, но он знал, что не может позволить себе положить оружие на колени. Ваируа выглядят как несвежие мертвецы, немилосердно изъеденные гнилью, но всякий опытный охотник знает – они могут быть быстры и смертельно опасны.

– А ты не помнишь?

Торп замер посреди кабинета, сжимал и разжимал кулаки, похожие на багрово-черные язвы.

– Я помню многое, но только не последние минуты жизни. Что-то отрывочное – ночь, грохот, пар, погоня… Черт. Учитывая, что со мной случилось, я удивлен тем, что способен хоть что-то помнить. И что способен членораздельно говорить, если на то пошло. – Торп покачал головой, и выглядело это тошнотворно, будто гнилой кочан капусты ворочается на костяной пике позвоночника. – Все ваируа, которых я прежде встречал, были озлобленными полуразложившимися хищниками, у которых в черепах сохранилось недостаточно разума даже для того, чтобы зажечь спичку. Однако… Черт, неважно. Как я умер?

Лэйд ощупал револьвер, убедившись, что курок взведен. Если потребуется стрелять, достаточно будет совсем небольшого усилия. Вот только от этого он не ощущал себя легче. При виде разлагающегося чудовища, облаченного в габардиновый костюм Торпа, он ощущал изжогу, едкую, как азотная кислота, и давящую тяжесть над желудком.

– Это была ночь славной охоты, Бенджи. Великой охоты, о которой неизвестно почти никому, за исключением нас двоих. Страшная, жуткая ночь. Гром гремел так неистово, будто собирался расколоть небо, молнии сыпались вокруг нас, освещая улицы лучше фар. Мы неслись по узким улицам впотьмах, и наш экипаж ревел, точно дьявольская колесница, а двигатель едва не стонал от натуги. Струи дождя хлестали нас по лицу, мы глотали едкий дым из пробитой пулями трубы, но гнали так, словно преследовали самого Левиафана…

Торп вздрогнул, зубы лязгнули друг о друга.

– Я… я помню. Та ночь. Та самая ночь.

– Мы должны были разбиться вдребезги, оглохнуть, заблудиться в переулках, но мы неслись вперед, точно неумолимые призраки, мы чуяли добычу и знали, что в этот раз она не уйдет.

Он хотел продолжить, но Торп внезапно встрепенулся.

– Это было на углу Пауэлл и Фюрно, – пробормотал он. – Чепмен ошибся всего на дюйм. Задел столб и влетел на полном ходу в витрину какой-то лавки. У его локомобиля лопнул котел. Изломанный, обваренный паром, умирающий, он вывалился наружу, но уже не мог уйти. Воя от бессилия и боли, он выстрелил, но ты оттолкнул меня в сторону и…

Лэйд молчал, пытаясь сосредоточиться на холодной тяжести револьвера, который держал под столом. Мертвец с серыми глазами Бенджамина Торпа повернулся к нему. Полусгнившие оболочки, служившие ему лицом, зашевелились, образуя бессмысленные бугры из некротизированной плоти, не похожие на все известные Лэйду выражения человеческого лица. Возможно, это было досадой, или растерянностью, или…

– Лэйд?

– Извини меня, Бенджи.

– Ты оттолкнул меня, и пуля прошла мимо, а я…

– Извини.

* * *

Восемь футов. Восемь футов и шесть дюймов. Девять футов три дюйма.

В какую бы сторону ни направился Торп, бесцельно бродя по кабинету, Лэйд машинально сопровождал его взглядом, выверяя расстояние со скрупулезностью даже не бакалейщика, но пожилого артиллериста. В этом не было особой необходимости, скорее лишь сила привычки. Ваируа – смертельно опасные твари. Они не обладают сокрушительной силой аванка или невообразимой стремительностью стрикса, изъеденные разложением кости и сухожилия не позволяют им передвигаться со скоростью, превосходящей человеческую, но это не делает их менее опасными. Оказавшись вблизи, голодный ваируа способен растерзать человека в клочья за считаные секунды. Лэйд не собирался давать ему эту возможность.

Торп замолчал, зачарованно глядя на развороченную пулей дыру в груди. В ней не было видно крови, рана ссохлась много лет тому назад, превратившись в подобие открытой язвы.

– Значит, он попал.

– Мне не хватило полсекунды. Тебя вела охотничья страсть, жгущая изнутри, ты выскочил из локомобиля прежде, чем я успел тебя остановить. Это было… Беззвучно, как в синематографе, когда тапер отвлекается от своего рояля. Один маленький хлопок. Чепмен умирал, но даже перед смертью рука у него не дрожала. Его последняя пуля попала в цель.

Торп вздрогнул и поднял на Лэйда пустые глаза.

– Но я… Я успел?

– Да, Бенджи, ты успел. Ты умер на полминуты позже него. Ты видел, как Ночной Хирург делает свой последний судорожный вздох, а глаза его стекленеют. И знаешь что, Бенджи? На твоем лице в тот миг была удовлетворенная улыбка. Я хорошо это помню. Самая важная охота в твоей жизни была завершена.

– И ты, конечно, позаботился о своем старом друге…

Лэйд отвел взгляд – непозволительная роскошь для человека, вынужденного держать собеседника на мушке.

– Это была наша последняя с тобой прогулка, Бенджи. Страшная прогулка, которую я хотел бы забыть, как забыл многие кошмары Нового Бангора. Я сам шатался от усталости и слабо соображал, но я знал, что нужно сделать. Мы шли через ночной город, я нес тебя на плече, точно куль с мукой, и всю дорогу бормотал какие-то утешительные слова, будто ты еще был способен их слышать. Я ненавидел себя уже за то, что собирался сделать, но ничего поделать не мог. Только бормотать свои никчемные утешения – и еще беззвучно молиться, чтобы по пути нам не встретились канцелярские крысы. Город был полон взбудораженных крыс… И знаешь что? Нам повезло. Мы пересекли весь Миддлдэк и половину Клифа, ни с кем не столкнувшись. Может, в кои-то веки удача остановила свою повозку на моей улице. А может… Может, это сам Левиафан той ночью помог нам, укрыв от посторонних глаз. Говорят, древнее чудовище понимает толк в хорошей шутке. Черт, той ночью, наблюдая за нами, оно должно было хохотать до слез…

– Ты мог просто бросить меня в море.

– Мог, – согласился Лэйд, – и даже думал об этом. Но…

– Не было гарантии.

– Да. Тело должно быть похоронено самым неподобающим образом.

– И ты выбрал…

– Лонг-Джон. В глубине, за старыми полуразвалившимися портовыми складами, есть старая трясина, ты знаешь ее. Когда-то ты учил меня в тех краях охотиться на кинокефалов.

– Восточная топь.

– Да. Когда мы пришли, уже занимался рассвет. Я нашел самую глубокую яму, полную липкой черной жижи, и опустил тебя туда. Ты тонул медленно, топь там густая, как сырая нефть, а я стоял и смотрел. Я не прочел молитвы, хотя мне отчаянно хотелось. Я даже не закрыл тебе глаза. Наверно, стоило бы закрыть, но…

– Боялся, что ритуал не сработает.

– Да. Твои глаза… Они смотрели на меня, пока твое тело погружалось в черную зловонную жижу. Очень долго…

Торп усмехнулся, отчего у него на щеке затрещал отставший от кости лоскут плоти.

– Не слишком ли изобретательный способ самоубийства? Если ты собирался свести счеты с жизнью, мог бы выбрать куда более простой путь, чем связываться с ожившим мертвецом.

– Ты не обычный мертвец, Бенджи.

– Благодарю, я вполне себе отдаю в этом отчет. Я знаю, что такое ваируа, Лэйд. Это плотоядные чудовища, примитивные хищники, не помнящие даже своего имени. Мстительные мертвецы, обреченные вечно испытывать нечеловеческий голод, грызущий их гнилые потроха…

– А что насчет тебя? Ты… голоден?

Восемь футов. Восемь футов между ним, Лэйдом Лайвстоуном, удобно сидящим за столом, и разумным чудовищем, задумчиво разгуливающим по его кабинету. Чудовищем, которое изображает из себя Бенджамина Торпа и даже помнит его манеры, но природа которого неумолимо требует своего.

Торп задумался. Его глаза на миг затуманились, зубы заскрипели во рту, машинально что-то перетирая.

– Да, я определенно чувствую голод. Но не такой, как прежде. Мысли о сочном бифштексе вызывают у меня аппетита не больше, чем мысли о старых башмаках. Это… другой голод. При одной мысли о теплой крови, текущей в твоих венах, я испытываю головокружение и… Черт, я слишком хорошо знаю, чего хочет мое мертвое тело. С другой стороны, я способен рассуждать и чувствовать, я сохранил свою память вплоть до мелочей, я… Да, я разумен. Возможно, это какой-то фокус Левиафана, какая-то Его шутка…

– Левиафан не имеет к этому отношения. Ты заметил некоторые охранные знаки, но уверяю тебя, это лишь малая их часть. Их куда больше. Стены под обоями усеяны ими едва ли не всплошную. Они выгравированы на карнизах и каминной решетке. Даже на мебели, даже на полу… «Тетакл», двойной крест, «карауна», две дюжины видов спиралей, «ману», спящий орел, «хе-тао» в трех вариантах… Черт, ну и пришлось же мне попотеть в свое время! Но я справился. Ты дал мне хорошую школу, Бенджи, но кое-что мне пришлось додумывать самому, где-то экспериментировать или идти на риск, но… Вышло неплохо. Даже ты не можешь этого отрицать. Взгляни, там, справа от камина. И здесь. И там. Приглядись, уверен, ты сам все поймешь.

Торп, пошатываясь и поскрипывая, двинулся вдоль стены, разглядывая отметины. Некоторые из них были столь крошечными, что могли бы уместиться на булавочной головке, но мутные глаза мертвеца, должно быть, обладали куда более острым зрением, чем человеческие. Некоторые знаки Торп задумчиво трогал негнущимся когтеобразным пальцем, другим легко кивал, точно старым знакомым.

– Двойной крест, «ману»… Бьюсь об заклад, ты подумал и про «упоко».

– Само собой. Вон там, за шкафом…

– Чертил углем?

Лэйд фыркнул:

– У меня в голове, чай, побольше мозгов, чем у папаши Вудмана. Рыбья желчь, графит и раствор медного купороса.

Торп долго изучал стену, так пристально, точно неказистые обои, обильно заляпанные маслом и воском, засиженные мухами, были по меньшей мере полотном Стэнхоупа.

Девять футов и три дюйма, подумал Лэйд. Вполне достаточное расстояние, чтобы я всадил в него пять патронов из шести, – и он это знает.

– Весьма… остроумно. – Мертвец одобрительно клацнул зубами. – Сперва мне показалось, что это обычные охранные чары, но нет, конфигурация куда сложнее. Интересный рисунок. Эти знаки, они… Они призваны не ограждать от живого мертвеца, как я подумал было, скорее глушить, сдерживать его кровожадные порывы, в то же время сохраняя его… мою память. Ты не хотел уничтожить чудовище, вторгшееся в твой кабинет, ты хотел заполучить ручное чудовище, соблюдающее манеры и способное изображать человека.

Лэйд осторожно кивнул.

– В некотором смысле. Мне нужен был не голодный ваируа, способный обглодать мои кости за несколько минут, а мистер Бенджамин Торп во плоти, и неважно, если эта плоть немного… прохудилась. С твоей личностью, твоей памятью, твоими привычками. Мне нужен был ты, Бенджи.

– Пожалуй, ты даже гордишься проделанной работой, а?

– Пожалуй что горжусь! – твердо ответил Лэйд. – В конце концов, мне удалось вернуть тебя к жизни, пусть и такой ценой. Ты даже не представляешь, какую сложную и кропотливую работу мне пришлось сделать, чтобы притупить свойственный живым мертвецам голод. Тысячи знаков, сложнейшая геометрия, одни только расчеты заняли месяц…

Торп приглушенно зарычал. Возможно, это был бы стон, сохранись его глотка и голосовые связки в приемлемом состоянии, но, глубоко проникнутые некрозом, они издавали хриплое ворчание.

– Зачем? Бога ради, зачем, Лэйд?

Лэйд долгое время молчал, прежде чем заговорить, – запас нужных слов обмелел до того, что впору было заколачивать лавку и вешать табличку «Переучет». А те, что остались, складывались в такие нелепые и никчемные сочетания, что ему самому делалось тошно. Дрянной привкус болотной воды во рту, смыть который не в силах было даже вино с красной охрой.

– Ты был не просто лучшим охотником, Бенджи, ты был лучшим из всех, кто когда-либо ступал на землю Нового Бангора. Многие из нас умели изничтожать поголовье Его отпрысков, но ты всегда действовал мудрее, осторожнее, дальновиднее. Ты создавал науки и чертил карты. Ты открывал течения и писал словари. Пока мы, обожженные, перепуганные, сбитые с толку, оглушенные, медленно агонизировали, сходя с ума, или разили все, что попадалось под руку, ты был тем, кто прокладывает гать среди гибельных болот нематериального. Джентльменом, с которым сам Левиафан не счел бы зазорным опрокинуть кружку-другую. Может, единственным на всем острове человеком, который имел шанс увидеть щель в конце пути.

Торп рассмеялся некрозной пастью, полной острых зубов.

– Где твоя хваленая британская смелость, Лэйд? Даже Тамутуэнге не прикрывался милосердием, когда кромсал ножом тела своих родителей. То, что ты сделал, было обычным ограблением, не так ли? Разве что ты намеревался похитить не мой бумажник, а нечто большее. Мои знания.

Серые глаза Торпа впились в него.

Серые, как…

Два кусочка пустоты, обрамленной несвежим мясом.

Ах, Бенджи, Бенджи… Благородный узник Нового Бангора, ты не боялся Левиафана и Его чудовищ, единственное, чего ты боялся, – это сделаться Его частью, стать Его соучастником. Я воплотил наяву твой самый страшный кошмар, отнял у тебя – тебя самого.

– Твои знания были бесценны, Бенджи, – тихо произнес Лэйд. – Я не мог позволить, чтоб они обратились в тлен. Потеряв их, я потерял бы все. Вернулся бы к тому, с чего начинал.

В пасти Торпа заскрежетало, точно зубья тупой пилы царапали друг друга.

– Вижу, я не ошибся, когда предложил тебе сделаться бакалейщиком. Ты прирожденный бакалейщик, мой друг. Воплощенная рациональность и разумная скупость. Каждая крупинка должна быть пущена в дело. Каждое рисовое зернышко, каждый гвоздь…

– Мне нужно было закончить мое обучение.

Голова Торпа дернулась, в носоглотке щелкнули хрящи.

– Будь уверен, ты уже заработал похвальную грамоту за прилежание! Или, виноват, ты рассчитывал на медаль?

Восемь футов девять дюймов.

Он злится, подумал Лэйд, не позволяя немеющим свинцовым пальцам выпустить револьверную рукоять. И это неизбежно. Природа берет свое. Когда он был во власти иллюзий, характер Бенджамина Торпа брал под контроль запертые внутри инстинкты голодного чудовища, но сейчас, когда он увидел себя воочию…

Черт. Хладнокровие Бенджамина Торпа и голодная ярость живого мертвеца – скверная смесь.

– И часто это происходит? – резко спросил Торп. – Часто я прихожу?

– Поначалу ты приходил часто. Несколько раз в год. Потом все реже и реже. Твое тело разлагается все сильнее, связь истончается, рвется… В последний раз ты был здесь двенадцать лет тому назад, Бенджи.

– И каждый раз мы… Каждый раз разыгрываем это жалкое представление? – Торп зло рассмеялся, очертив гостиную изломанной полусгнившей лапой. – Уважаемый отошедший от дел наставник и почтительный ученик, вспоминающие славные старые времена… Прелестная картина. Я бы повесил что-нибудь подобное в своей гостиной – если бы в земляной норе, где ютится мое гниющее тело, у меня была гостиная!

Лэйд пожал плечами.

– А что еще нам остается? Хотим мы или нет, мы привязаны друг к другу. И ты, между прочим, в куда лучшем положении, чем я. Тебя Он милосердно лишил памяти о последних минутах жизни. Ты не осознаешь, кем стал, не замечаешь перемен, а я…

Торп осклабился:

– О, понимаю. Тебе, должно быть, приходится ужасно нелегко, а? Лицезреть своего компаньона в виде разлагающегося покойника, невозмутимо сидящего в кресле! Мало того, вытягивать из него знания, которые не успел получить при жизни!

– Знания – это мое оружие против Него, – спокойно отозвался Лэйд. – Ты ведь знаешь, я больше не брожу по болотам с ружьем, ты привил мне уважение к собственным правилам. Я больше изучаю, чем охочусь.

– И как успехи? Удалось узнать что-то новое за сегодня?

Лэйд осторожно кивнул.

– Не так уж много, но скудный урожай – тоже урожай, верно? Сегодня ты ненароком обронил, что верное средство против ваируа – приятная неожиданность. Ума не приложу, что это должно означать, но, будь уверен, когда ты уйдешь, я запишу это и постараюсь понять, чтобы использовать при случае. Кстати… Не сочти меня негостеприимным хозяином, Бенджи, но тебе пора собираться в путь. У меня впереди много работы. Надо привести стены и мебель в божеский вид, потому что завтра утром лавку отопрет Сэнди и будет чертовски удивлена, увидев все эти знаки, придется повозиться с мылом и зубным порошком… Доброй ночи. Уверен, ты еще не раз заглянешь сюда – и мы с тобой славно поболтаем, но сейчас… Тебе пора, Бенджи.

Торп некоторое время пристально смотрел на него.

– Я уйду… – негромко произнес он. – Конечно. Призракам прошлого излишне задерживаться сверх установленных приличиями границ. Мне пора вернуться в свою обитель, вновь замереть там на долгие годы, позволяя червям и мокрицам медленно пожирать себя в липкой болотной жиже. Не изволь беспокоиться, я не стану злоупотреблять твоим гостеприимством. Но, быть может, ты разрешишь мне сказать кое-что на прощание?

– Что?

Торп прижал руку к сердцу. Нелепый жест, машинально подумал Лэйд, его сердце давно превратилось в сморщенный кусок мышечной ткани, присохший к пожелтевшим ребрам…

– Я горжусь тобой, Лэйд, мой мальчик. Ты лучший ученик, которого я когда-либо мог желать. Прекрасный компаньон и добрый приятель. Ты в самом деле смог побороть свои тигриные замашки, даже более того, ты превзошел меня самого. Ты сделался разумен, рационален и предусмотрителен – золотые черты и для лавочника, и для охотника на Левиафана. Даже эта твоя идея, с превращением меня в живого мертвеца… Не могу отрицать того, до чего ловко это проделано. Безукоризненная, тонкая работа, вот только…

Лэйд ощутил подспудную тревогу. Торп смотрел прямо на него, и хоть тусклые мертвые глаза не способны были ничего выражать, ему показалось, будто в этой серой болотистой толще сквозит что-то сродни торжеству.

– Что, Бенджи?

– Ты даже не представляешь, как остры чувства живого мертвеца. Да я и сам до последнего времени не представлял, хоть и спровадил в могилу не одну дюжину ваируа. Знаешь, даже отсюда, стоя в восьми футах от тебя, я ощущаю биение твоего сердца. Оно не в лучшем состоянии, великовато в размерах, кроме того, я отчетливо чувствую тахикардию, надо думать, оно проработает еще несколько лет, особенно если ты откажешься от выпечки, а также от двойной порции пива после обеда в «Глупой Утке». А еще я чувствую запах твоего пота. И в этом запахе, помимо самодовольства мелкого лавочника, обманувшего Его Величество Левиафана, явственно ощущается кое-что еще. Нотка тревоги, пожалуй. Тонкий пряный запах страха, похожий на аромат корицы. Ты все предусмотрел и защитился со всех сторон, не так ли? Но что-то заставляет тебя чертовски нервничать, а твой палец – дрожать на спусковом крючке. Что-то пошло не так. Что-то нарушило твои планы.

* * *

Восемь футов, один или два дюйма.

– Вздор.

Ваируа не утруждают себя сложными маневрами. Они атакуют по кратчайшему пути, как акулы, но горе тому, кто окажется в хватке их некрозных лап, – силы в них достаточно, чтоб разорвать человека вдоль.

Лэйду не требовалось выверять прицел для стрельбы, револьвер, устроившийся на его коленях, точно чуткий натасканный пес, пристально наблюдал за Торпом, сопровождая едва заметным движением ствола каждый его шаг.

Мертвецы умеют многое. Лэйду как-то раз довелось увидеть ваируа, в которого всадили три заряда крупной дроби, – и тот продолжал идти, несмотря на то, что превратился в ком влажного мяса. Но нападать мгновенно они не способны. Изъеденное тело, обветшавшие мышцы, похожие на изгнившие бечевки сухожилия и хрупкие кости сопротивляются резким движениям. Если узы разума окажутся недостаточно сильны, чтобы сдержать гложущий хищника голод, если Торп вздумает напасть, Лэйд мог бы дать ему самое большее один к восьми, не более того…

Но Торп благоразумно не совершал резких движений. Напротив, двигался так неспешно и плавно, как только могло позволить его бренное тело.

– О, план был безукоризненный. Охранные знаки подавляли мой голод, а красная охра, подмешанная в вино, ослабляла мое восприятие, не давая понять происходящее. Все наши встречи были похожи одна на другую. Мы с тобой мило беседовали, как полагается старым друзьям, после чего ты набивал трубочку и садился за гроссбухи, а я уползал в свою темную топкую могилу, гнить до следующего раза. Я ни разу ничего не заподозрил, не так ли? До сегодняшнего дня. Сегодня все пошло не по плану. Я обнаружил порошок в вине и охранные знаки вокруг. А тут еще недотепа Диоген как нарочно сунулся со своим Диккенсом…

– Что с того?

– Ты ощущаешь себя игроком, у которого полная рука козырей, но тебе начинает казаться, что партия развивается совсем не так, как ты ее замыслил. Словно сам Левиафан украдкой подглядел твои карты и теперь спешно меняет на ходу правила игры. И вот уже двойка бьет туза, королей в колоде делается десять, валеты превращаются в хищных моллюсков, пики срастаются с бубнами… Ты выбит из колеи, ты обеспокоен.

– Случайность, – хладнокровно обронил Лэйд, – только и всего.

– Все это случайности, бесспорно, но мы оба знаем, кто виртуозно умеет играть случайностями, складывая из них свои дьявольские пасьянсы. И теперь тебе страшно. Ты чувствуешь колючий озноб на своей тигриной шкуре.

Лэйд стиснул зубы. Нет смысла лгать мертвецу – он видел его насквозь. Но принадлежали ли эти глаза Бенджамину Торпу? Он не был в этом уверен.

Ты сам сделал это с ним, Чабб, прошептал ему в левое ухо кто-то ледяным шепотом, от которого съеживалось все внутри. Ты создал кадавра, наделив его умом Бенджи и инстинктами монстра, для которого теплая человеческая плоть – лакомство из разряда, незнакомого даже многомудрому мистеру Хиггсу. Тебе нужен был результат, и ты не думал о тонкостях. И все было хорошо, пока разум Бенджамина Торпа, пребывая во власти иллюзий, удерживал главенствующее положение. Но сейчас равновесие пошатнулось. И тебе нужно быть чертовски осторожным, чтобы не угодить ему на ужин…

– Опытный охотник не боится Левиафана, – проскрипел Торп, – но боится случайностей, потому что знает – именно из них Он сплетает свою адскую сеть. Вокруг тебя в последнее время как будто крутится немало зловещих случайностей, а?

Лэйд зло дернул подбородком.

– Допустим. Тебе-то что знать об этом? Можно подумать, ты любимый племянник Левиафана, которому Он доверяет все свои секреты!

Шейные позвонки Торпа беспокойно заскрипели, когда он покачал головой.

– Я лишь догадываюсь. Но если то, о чем я догадываюсь, верно… Черт побери, Новый Бангор в самом деле ждут веселые деньки. Настолько веселые, что мне впору поблагодарить тебя за то, что я уже мертв. Ты бы и сам знал об этом, если бы дал себе труд замечать посланные Им подсказки.

Лэйд ощутил тягучее чувство беспокойства, заливающее живот горячей вязкой смолой.

– Подсказки? Где они?

– За окном.

Лэйд бросил взгляд на улицу. Короткий, быстрый взгляд – он не собирался давать Торпу возможность застать себя врасплох. Ему потребовалась на это всего секунда, но это была бесцельно истраченная секунда.

Хейвуд-стрит была пуста, как это обычно и бывало поздним вечером, темна и пуста. Ни подгулявших посетителей «Глупой Утки», влекомых винными парами и ожесточенно о чем-то спорящих, ни деловитых автоматонов, стучащих стальными пятками по брусчатке, ни даже беспутных китобоев, бредущих невесть куда и изрыгающих свои бесполезные пророчества…

– Там никого нет.

Торп вздохнул, отчего в его грудной клетке надулся и опал гниющий бурдюк, служивший некогда легкими.

– Это все горячая кровь, она мешает хладнокровному наблюдению. А ведь ты сам чуть было не догадался. Мигающие фонари на Хейвуд-стрит, которые так тебе досаждали. Ты верно понял, что это сигнал, но не смог расшифровать его. Неудивительно. Тебе всегда не хватало внимательности. Эти фонари не просто моргают. Они передают весьма… небезынтересное сообщение.

Лэйду не хотелось вновь поворачиваться к окну. Возможно, это ловушка. Между ним и Торпом было восемь футов шесть дюймов и массивный письменный стол в придачу. Кроме того, между ними размещался взведенный револьвер, но ему чертовски не нравилось выражение мертвых серых глаз, остановившихся на нем. Они словно что-то оценивали, прикидывали, взвешивали… Может, решали несложную задачку о том, сколько шагов успеет сделать живой мертвец к своей жертве, пока та впустую хлопает глазами, разглядывая уличные фонари?..

– Там нет никакого сообщения, – устало произнес Лэйд, – я пялился на эти чертовы фонари неделю подряд. Это не азбука Морзе.

– Совершенно верно. Это код Бодо.

– Что?

По тронутому гниением лицу Торпа прошла короткая судорога. Возможно, это была презрительная гримаса.

– Никогда не слышал про телеграфный код Бодо? Его используют уже двадцать пять лет для передачи сообщений на большие расстояния. В нем не одна фигура, как в азбуке Морзе, а пять, и каждая из этих пяти может принимать одно из двух положений. Пять огней, потухших или горящих, образуют комбинацию, каждая комбинация – букву. К примеру, сейчас горят первые четыре фонаря, пятый потушен – это литера «Л». А сейчас горит только средний, это, значит, литера «Э»… Сперва непросто, но со временем начинаешь разбирать. Взгляни сам.

Лэйд сдавленно выругался. Он потратил прорву времени, любуясь на эти чертовы фонари, пытаясь найти шифр в какофонии из вспышек, но заработал лишь мигрень, а Торпу хватило лишь мимолетного, небрежного взгляда. Если, конечно, это не было ловушкой, призванной смутить его, сбить с толку, заставить потерять душевную концентрацию на секунду – а больше ему может и не потребоваться…

– Читай! – приказал Лэйд. – Прочти сообщение, все, что сможешь разобрать.

Мертвец с разлагающимся лицом Бенджамина Торпа, прилипшим к черепу, ухмыльнулся.

– Нервничаешь? О, понимаю. Я бы тоже немного нервничал, если бы в моем кабинете оказался полуразложившийся покойник, для которого теплая человеческая кровь куда слаще самого изысканного пино-нуар. Что ж, в качестве благодарности за наш разговор и за твою откровенность, могу перевести тебе то немногое, что разбираю сам. Кхм… Черт, непросто разбирать эти вспышки, глаза у меня уже не те, что были в молодости, кроме того, в одном из них застрял какой-то мелкий жучок и отчаянно мне досаждает…

– Читай!

Торп потер обвисшие складки плоти, напоминающие грибной нарост и служившие ему подбородком.

– Мои поздравления, Лэйд. Кажется, ты в самом деле не напрасно провел эти двадцать пять лет и успел натереть Ему небольшую мозоль. По крайней мере, Он знает тебя по имени.

– Ложь.

– Смотри сам. «Л», «Э», «Й»… «Лэйд Лайвстоун…» Он обращается к тебе.

Не опуская револьвера, Лэйд осторожно повернул голову в сторону окна. Чертово древнее чудовище, что ты измыслило в этот раз? Что задумало? Какой страшный фокус решило провернуть с моим рассудком?..

– Лэйд Лайвстоун, ты… ты…

Фонари на Хейвуд-стрит загорались и гасли, рождая несимметричные фигуры. Они сменяли друг друга слишком быстро, чтоб он смог прочесть образованные ими символы – даже если бы знал как. Но он впился в них взглядом, точно волхв, пристально изучающий свечение новых, никогда прежде не виданных звезд, возвещающих что-то великое.

– Дальше! Что дальше?!

– …ты самый большой дурак в Хукахука.

Он даже не успел выругаться.

* * *

Их разделяло восемь футов и шесть дюймов – не очень большое расстояние для голодного ваируа, но Лэйд знал, что успеет выстрелить по меньшей мере трижды. Три серебряных пули калибра сорок пять сотых дюйма в упор способны остановить даже разъяренного тридцатифутового татцельвурма, не то что порядком изъеденного разложением мертвеца…

Но Торп не бросился вперед. Хрустнуло какое-то напрягшееся сухожилие, похожее на полусгнившую бечевку, сухо треснула под серой ветошью кость…

Первая пуля – в живот. Он знал это еще до того, как палец лег на спусковой крючок. Вторая и третья – в грудь. А потом… Он сам не знал, что будет потом. Если после этого Торп будет еще жив, возможно, он не станет добивать его. Откроет дверь и прикажет Диогену проводить мистера Торпа к выходу. Опасно оставлять хищника на свободе, но… Его не было двенадцать лет и, Бог даст, это последний его визит…

Торп шевельнулся, чертовски резко для мертвеца, но это не был шаг, которого ждал Лэйд, это было какое-то другое движение. Короткое, резкое, от которого сухо хрустнули его разрушающиеся суставы. Он будто бы резко крутанулся, шевельнул плечом, вскидывая руку, и…

Что-то ударило его в лицо. Размашисто и сильно, так, что свет газового рожка вдруг померк, а в темени вспыхнула искра, от которой вниз по лицу заструилась черными ручьями боль. Лэйд рефлекторно взмахнул руками, мгновенно потеряв положение собственного тела в пространстве, ощущая только чудовищную резь в глазах и скрежещущий на зубах песок. Ослепленный, оглушенный, он вскочил, с грохотом уронив кресло, револьвер в его руке слепо заплясал, грозя во все стороны сразу…

Это был удар. Недостаточно сильный, чтобы вырубить его, но отчаянно ловкий и… Лэйд зарычал, попытавшись открыть глаза, но понял, что не может этого сделать. Его глаза были запорошены какой-то дрянью, мелким песком, режущим, точно стеклянная крошка. Этот же песок хрустел на зубах. Словно он набил полный рот тростникового сахара, только сахар этот рождал во рту не сладость, а подкрашенную привкусом жженого железа горечь…

Не удар. Он что-то швырнул мне в лицо. Табакерку, полную песка, или что-то в этом роде. Старый добрый Бенджамин Торп и его ловкие фокусы, безошибочно сбивавшие с толку чудовищ, – они оказались действенны и против самонадеянных бакалейщиков… Сейчас он, верно, стремительно подбирается ко мне, щелкая зубами…

Судорожно пытаясь очистить глаза, Лэйд попятился назад, выставив перед собой револьвер, тоже сделавшийся беспомощным, как ослепший пес. Черт, ему не нужны глаза, чтобы стрелять в упор. Едва только он услышит треск костей…

– Ох, Лэйд…

Он выстрелил – на звук, мгновенно. Запястье привычно стиснуло отдачей, он услышал грохот, тяжелый удар пули о стену и… Это был удар в челюсть. Короткий, но чудовищно сильный, едва не расколовший его голову пополам, точно старый орех. Лэйд отшатнулся, задыхаясь, ощущая себя так, точно в череп ему вбили одновременно полдюжины звенящих гвоздей. Мастерский удар – и чертовски ловкий…

– Ох, Лэйд, Лэйд…

Он выстрелил, резко повернув револьвер на звук. И тотчас оказался наказан еще одним ударом, угодившим в солнечное сплетение, скрутившим тело в один большой тугой спазм из боли и пульсирующей желчи.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в Хукахука.

Третьего выстрела ему сделать не дали. Пятясь назад, ничего не видя, сплевывая сквозь зубы горький песок, норовящий забить горло, он попытался выставить револьвер перед собой, но боль внезапно впилась ему в запястье с силой огромного никелированного компостера, отчего пальцы предательски разжались, выронив оружие.

– Есть что-то ироничное в том, что тебя погубил тот же грех, который в свое время погубил Шляпника. Самодовольство. Как и всякий охотник, ты считаешь себя самым разумным и хитрым, забывая о том, что твой противник может свести самого большого хитреца с ума, просто щелкнув пальцами.

– Бенджи…

– Да, Лэйд?

– Уходи. Пожалуйста.

Он раздумывал – секунд пять или около того.

– Сумрак настал, нам ехать пора по влажным нагорьям… – пробормотал он. – Уйти? Забраться обратно в свою липкую могилу? Прости, Лэйд. Может, где-то в мире есть и услужливые мертвецы, но я не из их числа. По правде сказать, я чертовски раздосадован тем, что ты сделал.

Спокойно, Чабб. Лэйд заставил себя думать холодно и спокойно, чтобы побороть подпитываемую болью адреналиновую горячку. Не беда, что нет револьвера, ты все равно не безоружен. Твой кабинет – это не просто клетушка бакалейщика, это целый арсенал, наполненный лучшими образчиками твоего ремесла. Надо добраться до письменного стола. Третий ящик, потайная защелка…

Боль полыхнула в правом бедре, мгновенно подрубив его ногу, как топор дровосека подрубает столетний дуб, заставив Лэйда беспомощно опуститься на колено.

– Третий ящик? Отделение с амулетами? Задумано неплохо, но, Лэйд, с твоей стороны было крайне неблагоразумно подумать, что я позволю тебе нечто подобное. Это ведь я оборудовал тайник, ты помнишь?

Лэйд зарычал от бессилия.

– Ах ты чертов… гнилой… старый…

– Есть еще отделение в секретере, – задумчиво произнес Торп, – и тайник в книжном шкафу. А может, прогуляемся до камина? Надеюсь, ты помнишь, третий кирпич от стены…

Он был где-то рядом. В футе от него. Достаточно близко, чтобы рискнуть.

Лэйд попытался резко развернуться, чтобы вбить локоть ему в основание черепа. Хороший прием, которому не учат на занятиях по боксу и которым не принято щеголять среди джентльменов, уважающих честную драку, но отчаянно эффективный, который он как-то подсмотрел у…

…у Бенджамина Торпа.

В этот раз боль и не пыталась казаться милосердной. Она полыхнула в грудине, точно беспощадный городской пожар, захватывающий квартал за кварталом, мгновенно распространяясь во все стороны и превращая всякую попытку пошевелиться в бессмысленное конвульсивное подергивание. Ему удалось смягчить падение плечом, но это не избавило от необходимости следующие несколько секунд по-рыбьи глотать воздух, лежа на боку.

Унизительно и больно. Но так и должен, наверно, ощущать себя нерадивый ученик, попытавшийся обмануть учителя.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак в обитаемой части Вселенной.

– Забавно. – Судя по треску, который издавали, неохотно растягиваясь, гнилые сухожилия, Торп неспешно обходил его кругом. – Некоторые старые мудрецы утверждают, что предательство есть неизменная стадия обучения, которую рано или поздно придется пройти, – и неважно, насколько мудр учитель, насколько толков ученик. Это просто определенный этап их отношений, этап, на котором ученик убеждается в том, что перенял все лучшее, что только мог взять, мало того, превзошел своего наставника, дряхлую развалину, сделавшись смелее, сильнее, рассудительнее. Глупо досадовать на это, ведь это – часть жизни, согласись, даже Иисуса Христа предали его ученики. Но ты… Ты создал из акта предательства целое произведение искусства, Лэйд Лайвстоун. Я даже немного горжусь тобой.

Лэйд ожесточенно тер глаза, пытаясь восстановить если не возможность двигаться, то хотя бы зрение. Это удалось ему не сразу – огненные слезы лились из глаз, – но удалось. Это был не песок, как ему сперва показалось. Не сухой табак, не перец, не какая-нибудь дьявольская смесь. Его ладони, которыми он вытирал лицо, оказались густо перепачканы красными разводами – что-то вроде паприки, которую мистер Хиггс настоятельно рекомендует к тушеной телятине, только с сероватой ноткой золы. И этот железистый привкус во рту…

– Коковаи. Красная охра. – Торп улыбнулся, обнажив пасть, похожую на древний морской грот, обложенный острыми желтыми валунами. – Превосходная штука – не только против хищников, но и против самонадеянных охотников.

Лэйд ощутил досаду – тяжелый рыхлый ком досады, давящий на сердце.

Вот, значит, что Торп метнул ему в лицо. Не табакерку с песком, как он сперва подумал. Шкатулку с красной охрой. Его собственную, Лэйда Лайвстоуна, шкатулку, которую он беспечно оставил на столе и которую похитили у него из-под носа. Если бы не внутренности, в которых жадно пировала боль, он бы рассмеялся. Какой примитивный и в то же время эффективный трюк. Ему бы и в голову не пришло, а Бенджи…

Мертвец, хромая, подошел к нему.

– У окна есть еще один тайник, но я надеюсь, что ты достаточно умен, чтобы не пытаться им воспользоваться. Потому что в противном случае мне придется сломать тебе руки.

Лэйд попытался прокашляться, чтобы вновь обрести возможность дышать, по подбородку потекли багровые сгустки – не то кровь со слюной, не то проклятая охра.

– Бенджи… Бенджи, постой…

Мертвец печально улыбнулся, отчего мумифицированные пласты кожи на его лице со скрипом зашевелились, едва не трескаясь.

– Ты просишь у меня времени, Лэйд? Для чего, позволь спросить? Для того, чтобы принести своему другу и компаньону Бенджи извинения за то, что обрек его на вечные муки ради своей личной войны с Левиафаном? Нет, едва ли. Знаешь, мне кажется, Он не отпустил бы тебя, даже если бы ты прожил на этом острове тысячу лет. Даже если бы изучил все мои науки и придумал дюжину новых. Ты… слишком упрям, Лэйд. Слишком упрям и примитивно устроен. Мы оба это знаем, не так ли? Тебе удалось взять свою тигриную сущность под контроль, но не победить, она продолжает отравлять твою жизнь. Ты недостаточно гибок, чтобы найти тайный ход в Его лабиринте, ты пытаешься крушить грудью стены и, надо думать, тем немало Его развлекаешь. Черт, даже сейчас, пожиная горькие плоды своего предательства, ты ищешь не путь к раскаянию и очищению души, ты ищешь оружие.

Ты прав, подумал Лэйд, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя тошнотворный гул крови в ушах и едкую, расплавляющую тело слабость. Я ищу оружие, чтобы отправить тебя обратно в могилу. И, черт возьми, найду его.

Вокруг меня полно оружия, образцы которого я собирал годами. Элегантные европейские стилеты с выгравированными кроссарианскими символами, похожими на агонизирующие человеческие тела. Хищные обсидиановые атамы[46] с зазубренными лезвиями, испившие столько крови, что жутко прикасаться. Примитивные полинезийские ножи и палицы, выглядящие несуразными поделками, но неизменно действенные в бою. Склянки, наполненные веществами, для которых нет названий, и порошками, от запаха которых немудрено лишиться чувств. Ртуть, жженая кость, белена и паслен, концентрированный рыбий жир, кислоты…

У меня под рукой больше оружия, чем в Королевском арсенале Вулвича на южном берегу Темзы, подумал Лэйд, пытаясь не обращать внимания на пульсирующую перед глазами прозелень и накатывающую слабость, вот только…

Вот только ничего из этого я не могу использовать. Ты превосходно знаешь все тайники – ты сам их и оборудовал. Ты знаешь, что и где я держу. Стоит мне шевельнуться, а ты уже знаешь, что я задумал. Ничего удивительного. Мы с тобой работали вместе много лет, было бы глупо думать, что только я изучал тебя.

Мертвец бросил безучастный взгляд в сторону окна. На его лице разгорались и гасли оранжевые сполохи – отражение сигнала, потерявшего смысл и адресата, превратившегося в беспорядочные вспышки света.

– Когда лежишь в черном болоте, чувствуя, как медленно разлагается мясо на твоих костях, ядовитые сколопендры вьют гнезда у тебя под ребрами, а маслянистая смрадная жижа заливается тебе в череп, забываешь об истинной скорости времени, – пробормотал он. – Пожалуй, через пять часов уже будет светать. Нам пора, Лэйд. У нас впереди долгая прогулка, и лучше не тянуть понапрасну. Если нас застукают вместе, твоя репутация в Хукахука может порядочно испортиться. В наше время мало чтят мертвецов, разгуливающих по улицам…

Прогулка?.. Лэйд ощутил, как ужас холодным шершавым насекомым заползает в грудину, раздвигая пульсирующие горячей кровью внутренности. Это небрежно брошенное слово прозвучало не просто зловеще – оно прозвучало жутко.

Нет, черт возьми, я не отправлюсь с тобой на прогулку, куда бы ты ни намеревался пойти. Я – Лэйд Лайвстоун, человек, готовый схватиться с самим Левиафаном на кулаках, если потребуется. Я – Бангорский Тигр. И я что-нибудь придумаю…

Его взгляд судорожно запрыгал по кабинету, точно голодный баргест, не зная, за что уцепиться. Револьвер – лежит на полу в противоположном углу, в нем еще три заряда, и это чертовски смертоносная игрушка, способная снести голову любому. Трехфутовая тайаха[47] в тайнике за камином, ее лезвие покрыто жиром акулы-людоеда, тоже превосходное оружие в своем роде, с которым он к тому же немало практиковался. Или…

Черт. Довольно. С тем же успехом твое оружие может располагаться в Вестминстерском аббатстве. Ты не доберешься до него – он не позволит. И все твои отчаянные мысли, норовящие ухватиться за спасительную нить, в сущности лишь агония разума, парализованного смертельным страхом.

Лэйд Лайвстоун, ты самый большой дурак из всех, кого когда-нибудь приходилось глотать древнему чудовищу по имени Левиафан. Если бы Он имел хоть толику человеческой брезгливости, выплюнул бы тебя вместе с вонючим илом, сочтя эту встречу неприятной неожиданностью на своем бесконечном пути, но ты…

Это была не мысль, лишь ее тень, но Лэйд жадно схватился за нее, мгновенно забыв про все свои тайники.

Это… Это было глупо, но не безнадежно. По крайней мере, можно было попытаться.

– Бенджи…

– Да, Лэйд? – Мертвец благожелательно взглянул на него. Он только сейчас заметил – левый глаз был немного больше правого, в его мутной серой толще лихорадочно шевелился, дергая лапками, какой-то крошечный болотный клоп.

– Я бы хотел… Если тебя не затруднит…

– Что?

– Я был тебе добрым другом, верно? Даже после того, как предал. Я мог убить тебя, но позволял приходить сюда, мы болтали вечерами напролет, вспоминая старые деньки…

– Довольно, Лэйд. Чего ты хочешь?

– Небольшой услуги.

* * *

Мертвец фыркнул, отчего из ощерившейся пасти брызнуло черной жижей.

– Надеюсь, ты достаточно благоразумен, чтобы понимать – я не дам тебе ничего, что ты мог бы использовать в качестве оружия. Я же вижу этот блеск в твоих глазах, я знаю, о чем ты думаешь.

– Не оружие. Нет.

– О. Тогда что же? Хочешь выкурить трубку напоследок? Изволь. У нас немного времени, но, из уважения к нашему союзу, я позволю тебе эту малость. Не трубку? Что-то другое?

– Газету. – Лэйд взглядом указал на листок «Серебряного Рупора», лежащий на столике у двери. – Я… Знаю, это звучит глупо, но… Я так и не прочел сегодняшнего номера. Его принесли утром, но у меня не было времени даже разрезать листы. Сперва хлопоты в лавке, потом… Потом я понял, что сегодня ты заявишься в гости.

– Великий Боже. Тебе не терпится прочитать сегодняшние новости?

– Не новости, нет. Футбольный листок.

– Не припоминаю, чтоб ты так интересовался футболом.

– Никогда не интересовался, – Лэйд тяжело усмехнулся, – но неделю назад мы со стариком Маккензи поспорили на три пенса, чья возьмет. Он, как все шотландцы, болеет за «Рейнджеров», а я в пику ему поставил на «Селтик».

Торп задумчиво поковырял пальцем складки плоти на подбородке.

– Да ну?

Его глаза смотрели холодно и мрачно, но с некоторым интересом. Будто обнаружили что-то примечательное.

– Я знаю, «Рейнджеры» превосходно идут в этом году, – поспешно произнес Лэйд, – они уже разгромили «Данди» и «Сен-Миррен», плюс ничья с «Клайдом»… У «Селтика» почти нет шансов. Я и поспорил-то только для того, чтобы заставить старика Маккензи нервничать, лишний раз дергая себя за бороду. Но я бы не хотел оставлять незавершенный спор.

Торп усмехнулся.

– Ну, полагаю, такую малость я могу тебе позволить.

Он двигался неловко, неуклюже, как человек, болеющий всеми известными болезнями одновременно, но очень сосредоточенно. Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы доковылять до столика и взять скрюченными пальцами газету. Даже если бы Лэйд хотел использовать это время, чтобы добраться до оружия, он успел бы самое большее сделать пару шагов. Но он не собирался делать ничего подобного.

– У тебя половина минуты, – Торп бросил «Серебряный Рупор» на пол перед Лэйдом, – и на этом закончим, даже если тебе захочется ознакомиться со всеми театральными рецензиями и прогнозом погоды.

Лэйд впился в газету так, словно от нее зависела его жизнь. Что ж, в некотором смысле…

«Светская жизнь», «Советы садоводу», «Международная политика»… Он яростно пролистывал никчемные разделы, едва не раздирая от волнения бумагу. Его не интересовали подержанные граммофоны, патентованные пилюли от печени, меблированные комнаты, прелестные дамские горжетки, щенки фокстерьера, лошадиные кнуты, льняные скатерти, писчие принадлежности, бабушкины кольца…

«Футбольный листок»! Лэйд впился взглядом в газетный лист, выхватывая разрозненные цифры и названия. «Сандерленд» наконец встретил «Дерби Каунти» и, конечно, разделал его под орех: три – ноль при трех таймах. Основанный в этом году «Фортуна Дюссельдорф» пожинает свои первые лавры… «Манчестер», как обычно, в своем репертуаре… Вот. Взгляд Лэйда уцепился за строку и затрепетал. «Рейнджеры» – «Селтик». И…

– Два – шесть! – крикнул Лэйд, сминая листок и потрясая им над головой. – Два – шесть в пользу «Селтика»! Вот тебе!

Торп с интересом наблюдал за ним, скрестив гнилые лапы на груди. Букашка в его левом глазу перестала сучить лапками, может, издохла, а может, убедилась в тщетности своих попыток.

– Святой Боже, Лэйд. Ты в самом деле думал, что это сработает?

Лэйд швырнул смятый газетный ком ему в лицо – и тот отскочил, не нанеся никакого вреда.

Лэйд Лайвстоун, ты самое глупое существо во Вселенной.

Торп вздохнул, отчего гнилые ошметки его легких заскоблили об обнаженные ребра.

– Очень неразумно, но я вполне понял ход твоих мыслей. Приятная неожиданность. Ты вспомнил, что приятная неожиданность может быть оружием против ваируа, и вознамерился использовать ее в своих целях. Вот только…

– Что?

– Кажется, ты слишком часто играешь в карты с господами из Хейвуд-Треста. Неожиданность – это не то, что может произойти с малой вероятностью, но все-таки происходит. Неожиданность всегда приходит неожиданно, ее невозможно предвидеть или предсказать. Именно поэтому ни один охотник никогда не станет уповать на нее, тем паче делать своим оружием. Я никогда не слышал, чтобы этот способ использовали на практике. Знаешь, это была в высшей степени нелепая попытка.

Лэйд Лайвстоун, ты полный идиот. Но ты, по крайней мере, умрешь с полным осознанием этого, не мучимый неизвестностью.

Мертвец с тусклыми мертвыми глазами мягко кивнул ему.

– Довольно на сегодня. Пошли. Нас ждет долгий путь.

Лэйд ощутил разливающееся под кожей онемение.

– Куда?

– Я думал, ты догадался. – Торп покачал головой. – В Восточную топь. И лучше бы тебе быть послушным и молчаливым спутником, потому что иначе мне придется свернуть тебе шею прямо здесь, сделав более сговорчивым.

Онемение превратилось в жжение – словно кто-то впрыснул ему несколько унций азотной кислоты, смешанной с крысиным ядом.

– Бенджи…

– Я утоплю твое тело в Восточной топи, за старыми складами, как ты утопил мое. Не беспокойся, я отыщу яму поглубже, чтобы тебе не помешали плотоядные насекомые или крысы. Среди джентльменов принято платить услугой за услугу, не так ли?

– Бенджи…

– Ты уйдешь без молитвы, с открытыми глазами. Как я когда-то. Но не беспокойся, твоему мертвому телу не придется бродить по Хейвуд-стрит. Никак не придется. Я раздобуду цепь – у нас в подвале найдется хорошая цепь? – и скую тебя по рукам и ногам. Даже наполовину истлевший, ты не сможешь выбраться из болота.

– Бенджи!..

– Мне понравилась твоя идея со знаками. – Цепкий взгляд мертвеца быстро обежал стены кабинета. – Ману, упоко, двойной крест, карауна… Скомпоновано не очень изящно, но действенно. Если ты не против, я позаимствую некоторые твои наработки. Использую твой метод на тебе самом. Правда, руны придется вырезать на твоем теле, но едва ли это станет весомым затруднением для нас обоих. Мы, бакалейщики, не чураемся грязной работы, верно? Твое лицо побледнело, Лэйд. У тебя всегда было хорошее воображение. Не беспокойся, мне не потребуется переносить все знаки. Достаточно будет тех, что отвечают за сохранение человеческого рассудка в бренной разлагающейся плоти. Я не стану усыплять кровожадные наклонности ваируа, которые скоро в тебе проснутся.

Лэйд плюнул в него смешанной с красной охрой слюной, плевок повис на штанине Торпа, едва заметно зашипев от соприкосновения с гнилой плотью. Кажется, это не причинило ему существенной боли.

– Память может быть не только милосердной дамой, она может быть и безжалостной сукой, Лэйд. У тебя будет возможность в этом убедиться. О, это будет прелестная картина. Только представь себе, разум живого человека, соединенный с мучимой вечным голодом животной сущностью, – и оба они заперты в разлагающемся теле под толщей гнилых болотных вод. Влекомый вечным голодом ваируа, ты будешь неистово желать моей крови, в то же время сохраняя свою человеческую память и сознание того, что никогда не сможешь удовлетворить эту жажду. Я позабочусь о том, чтобы ты был надежно скован. Этот голод будет истязать тебя, сводить с ума, разрывать на части. Но не убивать. Тебя вообще ничто не сможет убить – кроме гниения, конечно. У тебя впереди долгая жизнь, Лэйд Лайвстоун.

Лэйд ощутил, как по венам расходится гибельный холод. Проклятое воображение уже нарисовало ему эту картину, он словно наяву ощутил легкий зуд собственной разлагающейся плоти, давление липкой болотной жижи на глазницы, услышал легкое ворчание Восточной топи, бродящей, пузырящейся, медленно переваривающей свое содержимое…

– Бенджи…

Мертвец склонился над ним. Он не выглядел торжествующим, скорее печальным и сосредоточенным. Глаза, серые, как несбывшиеся надежды, глядели на него двумя гнилыми лунами…

– Понимаю, что ты хочешь спросить. Отчего я так жестоко поступаю с тобой? Но сам посуди, Лэйд, на что еще может уповать предатель? Если бы ты убил меня, это было бы скверно и не по-джентльменски, но в конце концов я смог бы с этим смириться. Но ты сделал нечто несопоставимо худшее. Ты. Скормил. Меня. Ему!

От гневной судороги, которая прошла по телу мертвеца, некоторые его суставы издали болезненный треск.

– Виновен ты в том, что сюда я приехал по склонам священным!.. Время от времени, когда моя собственная разрушающаяся оболочка будет пробуждаться ото сна, я буду навещать тебя. Видишь, мы снова привязаны друг к другу, хоть уже и не являемся компаньонами. Едва ли наши встречи будут так же уютны, как нынешние, но… – Торп вздохнул. – Уверен, мы все равно сможем мило поболтать. Черт возьми, ты не выглядишь воодушевленным. По правде сказать, ты выглядишь жалко, как половая тряпка. Взбодрись! Хочешь, я напоследок прочту тебе что-то воодушевляющее из старика Хиггса?

Торп с усмешкой взял со стола книгу. От того, как он сделал это, Лэйд испытал короткую колючую судорогу – словно скрюченные некрозные пальцы царапнули не переплет, а его собственные обнаженные, истекающие розовой росой потроха.

– Сейчас, сейчас… Найдем что-то подходящее… Раздел холодных закусок, пожалуй, лучше пропустить, там едва ли отыщется что-то вдохновляющее. Может, десерты? Или салаты?..

Торп невозмутимо перелистывал страницы, углубившись в чтение, и за этим обычно благозвучным шелестом Лэйду мерещились картины настолько страшные, что грудь наполнялась раскаленными, мешающими дышать и думать угольями.

На миг он ощутил это. Отчетливо, в тысяче безобразных и страшных оттенков.

Колючие корни, упирающиеся в позвоночник. Зловонную черную топь, вяло колыхающуюся под ним, с благодарным чавканьем принимающую угощение. Холодный злой глаз луны, с любопытством глядящий сверху на эту картину. Липкую черную жижу, заливающуюся ему в рот, отдающую мхом, гнилью и землей, жижу, которую он вынужден глотать, прежде чем начнет задыхаться, наполняющую его желудок, рот, глотку, легкие…

Лэйду показалось, что за шелестом страниц он слышит какой-то негромкий ритмичный звук, но источника его обнаружить не мог. Что-то вроде приглушенного стука. Уж точно это не было сердце Бенджамина Торпа – то давно превратилось в почерневшую сливу. Будто кто-то ритмично стучит ногтем по столу или…

– Сейчас… сейчас… – Переносица Торпа хрустела, когда он морщил лоб. – Это все не то, пожалуй. Согласись, обидно будет умирать с эпитафией, посвященной салату с перепелиными яйцами или сэндвичам с ветчиной… Здесь надо что-то звучное, многозначительное… Черт, если я стану вчитываться, немудрено провозиться до рассвета. Будет лучше, если я найду случайное место. Ты не возражаешь? Отлично. Кхм-кхм… Не позволяйте себе расслабляться, даже если уверены в том, что неукоснительно соблюли рецептуру, довели жар в печи ровно до трехсот шестидесяти градусов и не переборщили с подливкой. Как известно, тонкая наука кулинарии, подобно алхимии, во многом состоит из непредвиденных случайностей, каждая из которых в силах погубить плоды вашего труда!.. Что ж, я не улавливаю в этом смысла, но если это облегчит твою участь…

Торп небрежно захлопнул книгу, отправив ее обратно на стол. В воздухе не сверкнула молния, не прогремел выстрел, не разлилось магическое сияние вроде того, что бывают в сказках.

Словно могло быть иначе, подумал Лэйд, ощущая пронзительную горечь под ложечкой, будто выпил три унции чистого мятного соуса. Словно он в самом деле ожидал, что в кабинет явится воплощенный дух мистера Хиггса, чтобы пронзить обидчика молнией или протянуть руку спасения.

Черт, нет. Это всего лишь книга. Обычная книга, каких пруд пруди, обладающая не большей силой, чем телефонный справочник или самоучитель игры на банджо. Книга, полнящаяся порядком устаревшими рецептами, да и те, сказать по правде… Дьявол, он никогда не осмеливался признаться в этом вслух, но, возможно, мистер Хиггс не был лучшим кулинаром на свете.

Он был здравомыслящим, немного брюзгливым джентльменом, обожающим изрекать сентенции по всякому поводу, жизнелюбивым, желчным и саркастичным, но совсем не Робертом Мэем[48] или Томасом Доусоном[49]. Всякий раз, когда Лэйд пытался что-то приготовить, вооружившись «Большой поваренной книгой Хиггса», ему удавалось избежать позора только благодаря тому, что он ловко скрывал улики. Черт, даже вечно голодные коты из «Глупой Утки», не прельстившись подобным угощением, спешили сбежать прочь, бросая в его сторону подозрительные взгляды… Одно только то, что всякий раз, открывая книгу, он ловит фразу, созвучную его собственным мыслям, не делает эту книгу волшебной, а старину Хиггса – ангелом-защитником. А значит…

Торп наклонился над ним, распространяя сладковато-липкий запах старой могилы, в которой клочья человеческого мяса истлели вперемешку с тряпьем и остатками гроба.

– Пошли, Лэйд. Нам предстоит долгий путь. Или ты хочешь прочесть на дорогу рецепт йоркширских сдобных коврижек с имбирным вареньем?

* * *

Нет, подумал Лэйд, ощущая сухой жгучий ужас, царапающий когтями живот изнутри, мистер Хиггс никогда не готовил коврижек с имбирным вареньем. Только с патокой, кукурузным или сахарным сиропом, малиновым джемом, медом… Черт. Ему определенно нет смысла думать о сдобных коврижках в такую минуту, сейчас они – самая бестолковая вещь в мире. Но так уж устроен мир, что бесполезные вещи подчас сами лезут в голову, улучив для этого самый неподходящий момент.

Взять хотя бы этот стук… Еще недавно он был таким тихим, что его мог заглушить шелест страниц, но сейчас он определенно звучал отчетливее, будто бы становился громче или…

Ближе.

Ритмичные быстрые удары с почти равным интервалом, но это был не механический звук, Лэйд ощутил это какой-то нутряной жилкой, натянувшейся до предела, но так и не лопнувшей. Он доносился с улицы через окно – размеренное «стук-стук-стук», перемежающееся внезапным, резким, выпадающим из ритма коленцем или двумя. Так может барабанить по земле весенний дождь, так может играть гамму ребенок, подчиняя себя скучной необходимости, но в какой-то момент неизменно срываясь на несколько хулиганских нот.

Торп тоже услышал этот звук.

По его лицу прошла короткая судорога, с хрустом разрывая спайки мертвых тканей. Это было выражением недоумения. Мертвец сделал несколько неуверенных шагов, беспокойно озираясь, точно этот звук, неспешно приближающийся с улицы, причинял ему дискомфорт. Облепленные истлевшим габардином скелетообразные ноги вдруг затрещали, словно только сейчас ощутили тот груз, который вынуждены были держать на своих старых суставах и съежившихся сухожилиях. Торп несколько раз быстро оглянулся, скаля желтые зубы.

– Как странно… Это…

Шелест, наполнивший кабинет, не был шелестом страниц. Это высохшая серая кожа на его лице начала медленно осыпаться, оставляя увеличивающиеся в размерах оспины.

С ним что-то происходило. И, судя по всему, мистер Бенджамин Торп сам не знал что. Его кости беспокойно заскрипели, с трудом ворочаясь в суставах, внутри грудной клетки тихо затрещали слежавшиеся останки внутренностей, медленно разъединяясь и разваливаясь, превращаясь в жирную серую пыль.

– Ты… выглядишь не очень хорошо, Бенджи.

Торп, зарычав, стиснул кулаки. Еще недавно смертоносные, они стремительно рассыхались, точно старые плоды, осыпающаяся плоть открывала тонкие, слипшиеся друг с другом костяшки.

– Что это? – Голос Торпа треснул, наполнившись уже не просто беспокойством, но явственным страхом. – Я чувствую, словно по жилам бежит гальванический ток… Это…

Проклятье. Лэйд совершенно отчетливо ощутил на лице улыбку, такую сладкую, словно он только что съел полновесный кусок йоркширской сдобной коврижки с имбирным вареньем.

«Большая поваренная книга Хиггса» шлепнулась на пол, пальцы мертвеца уже не в силах были удерживать ее на весу. Несколькими секундами позже сами пальцы посыпались на пол, точно переспевшие плоды.

Торп испуганно вскрикнул.

Его плоть захлюпала, съеживаясь на глазах, кости сухо треснули, лопаясь, как угли в камине. Мертвое тело зашаталось, каким-то образом удерживая равновесие, но стремительно заваливаясь набок. Зазвенели, рассыпаясь, ребра, не сдерживаемые более сухожилиями, со щелчком распалась нога…

Это походило на номер-пантомиму семьи Воукс под названием «Разваливающийся человек». Только на сцене был не мим в трико, делающий вид, что рассыпается на части и пучащий глаза в наигранном испуге, а мистер Бенджамин Торп собственной персоной. Его рот широко открывался и закрывался, будто он только сейчас вспомнил про потребность своего тела в воздухе, зубы беззвучно выпадали из челюстей, словно семечки из подсолнечника, клочья кожи осыпались, наполняя воздух пылью…

– Какого дьявола? – крикнул Торп, задирая вверх голову. Его тающее и разлагающееся лицо напоминало лик статуи из жирной серой глины, который стремительно размягчается и тает, капризно и непредсказуемо меняя очертания. – Чего Ты хочешь? Что это за ловушка?

С трудом он двинулся было к выходу из кабинета. Хорошая попытка, но слишком запоздалая. Он замер, не сделав и пяти шагов, ноги отказали ему, превратившись в стремительно разрушающиеся костяные колонны, а хрящи медленно каменели, утратив подвижность. Торп зарычал, но в этом рыке не ощущалось животной ярости мертвеца, скорее глухая человеческая тоска.

– Как ты провернул это, Лэйд?

Подняться на ноги было нелегко, диафрагма горела огнем, руки и ноги налились тяжестью. Черт, возможно, иногда и в словах мертвеца бывает польза. Возможно, ему в самом деле стоит отказаться от сдобных булочек или…

Первым делом он положил обратно на письменный стол «Большую поваренную книгу Хиггса».

– Занятно, не правда ли? – пробормотал Лэйд, заботливо смахивая с нее рукавом прилипший пепел. – Опытнейший охотник Нового Бангора сделал ошибку, больше свойственную новичку. Помнишь, чему ты учил меня, Бенджи, в ту пору, когда я был безусым юнцом? Левиафан – это не стоглавое чудовище, говорил ты. Его дети зачастую злы и прожорливы, они охотно отщипнут от тебя кусочек, но сам Он… Сам властитель вод опасен не этим. Его оружие – не зубы, не стрелы и не когти, в Его распоряжении оружие тысячекратно более опасное. Он правит случайностями. В этом городе нет маловероятного или великовероятного, любое событие в один прекрасный момент может просто случиться – и тридцать мудрецов-китобоев в расшитых звездами мантиях, все придворные толкователи Его Величества Левиафана не смогут сказать, отчего это случилось.

Торп зарычал, попытавшись дотянуться до него оскаленной пастью. Лишившаяся почти всех зубов, стремительно выкрашивающаяся, она не смогла бы отщипнуть даже кусок хлеба, но Лэйд рефлекторно отодвинулся в сторону.

– Но иногда мне кажется, что в этом городе некоторые случайности происходят помимо Его воли… Прелестный звук, не правда ли?

Стук на улице сделался громче, отчетливее. И чем ближе он становился, тем быстрее текли процессы разложения в шатающемся трупе. Хрящи съеживались, кости лопались, позвонки с негромким треском отставали друг от друга. В другое время Лэйд нашел бы это весьма наглядным анатомическим уроком, но сейчас…

Тот глаз Торпа, в котором извивался жук, быстро втягивался внутрь черепа, стремительно усыхая, другой полнился самым настоящим человеческим ужасом. Из его рта высыпались серые хлопья праха вперемешку с остатками зубов и слипшимися комками, составлявшими прежде его язык. Уже очень скоро он должен будет утратить дар человеческой речи, а может, уже утратил.

– Чт-т-ттт… – Кадавр судорожно дернулся, силясь сделать хотя бы шаг, но он уже не был властен над своим телом. Напитанное болотной жижей, оно стремительно превращалось в субстрат и перегной, тая на глазах.

– Ты хочешь спросить, что это? Ах, Бенджи… Это звук, прекраснее которого не может быть на свете. Это человеческие шаги. Шаги молодой девушки. Мы с тобой много лет прожили на свете, слишком долго воевали и учились, мы и забыли, что можно так ходить. Невесомо, как ходят ангелы по облакам, лишенные тревог и страхов, мягко, едва не взлетая. О, у нее есть на это право. Когда тебе всего двадцать лет, мир кажется бескрайним и полным чудес, как заброшенный сад, упоительным, как стакан игристого вина, ярким, как только что вылупившееся солнце. Легко ступая, ты не замечаешь его пороков, прячущихся в тени, и потому совершенно его не боишься.

– Т-ттт… т-т-тт…

– Чувствуешь эти неравномерные, выпадающие из ритма шаги? Она учится танцевать бразильский машише[50] на две четверти, сейчас это входит в моду. Стесняется практиковаться в лавке, но не на ходу, ты можешь себе такое вообразить? Господи, иногда мне кажется, что в голове у двадцатилетних девушек одни вафли и носовые платки!.. Она немного прихрамывает на левую ногу, ты слышишь?.. Третьего дня она уронила на ногу свинцовую гирьку, когда взвешивала кардамон. Сказала мне, что ей ничуть не больно, но поверь, ей было очень больно, просто она не хотела, чтобы я переживал. А еще она прячет от меня книги по всей лавке, зная, что я недолюбливаю легкомысленных писак и бульварное чтиво. В этой лавке позади тебя их спрятано шестнадцать штук. Я точно это знаю, потому что нарочно нахожу их каждый день. Не потому, что меня интересует, что она читает, – книги всегда сохраняют запах ее волос и духов.

– Цц-цт-т-ттт…

– Однажды я сделал с ней злую вещь, Бенджи. У меня это очень ловко получилось, ты мог бы мною гордиться. Запер в ее теле существо, которое по праву могло бы считаться одной из самых неистовых и опаснейших Его дочерей. Да, я никогда не рассказывал тебе об этом. Почему? Я сам не люблю вспоминать эту историю. В конце концов, потому, что она не только о моей подлости, но и о моей слабости. Я должен был убить ее. Их обеих. Просто чтобы сделать Новый Бангор немного более безопасным местом. Я и убил бы – если бы остался Тигром… Но ты всегда учил меня, что изучить важнее, чем убить. Все эти годы я убеждал себя в том, что именно этим и занимаюсь – изучаю. Как ученые изучают ядовитый минерал, запертый в надежный контейнер, но…

– Кс-с-сс…

– Да, ты прав. Я и сам подумываю, что исследование понемногу выходит из-под контроля. Знаешь, ничуть не сложно лгать себе, но чертовски непросто лгать Ему, – Лэйд ткнул пальцем вверх, – раз уж она стала моей приятной неожиданностью…

Входная дверь негромко скрипнула.

* * *

– Чабб! Чабб, вы здесь? У вас в кабинете горит свет и… Черт возьми, Дигги! Ну и напугал же ты меня! Стоишь тут как проклятый истукан!

– Ваша светлость! Ради бога! Смилуйтесь! Мой муж – лесничий! – с достоинством отозвался автоматон, после чего промаршировал на кухню и принялся там греметь посудой.

– Чабб?..

Он слышал, как она осторожно двинулась в сторону кабинета. Уже не пританцовывая, но все еще немного прихрамывая на левую ногу.

Лэйд кашлянул – со всей возможной в его положении внушительностью.

– Мисс Прайс! Что это вы здесь делаете среди ночи, хотел бы я знать?

– Сейчас всего лишь половина одиннадцатого!

– Черт возьми, я думал, что отправил вас в синематограф, на «Рипа ван Винкля!»

Судя по интонации, Сэнди смутилась. Пшеничные брови несколько раз быстро дернулись.

– Я и была там, будьте уверены. По правде сказать, этот ваш Рип ван Винкль – просто старый седой болван вроде мистера Торментфиша, который норовит вскрыть жестянку с консервированной фасолью прямо в лавке и просыпать на пол всюду соду. Три четверти часа я смотрела на его подвиги, но, воля ваша, если это станет моей обязанностью, вам придется поднять мне жалованье!

Лэйд усмехнулся.

– И вы не придумали ничего лучше, чем заявиться поздним вечером в лавку, где вас не ждут ранее завтрашнего утра?

Сэнди прикусила губу, замерев в дверях кабинета.

– Это все ваши каверзные восемь пенсов. Я вся извелась, пытаясь понять, куда они делись. Вот и решила: вы наверняка уже спите, значит, я смогу посидеть тихонько часок за гроссбухом и…Что это за запах у вас в кабинете? Это что, порох? Вы что это, взяли моду палить в своем кабинете из револьвера почем зря, будто какой-нибудь Шерлок Холмс?

– Револьвер случайно выстрелил, когда я его чистил, вот и все, – пробормотал Лэйд. – Черт, ну и перепугался же я. Ненавижу эти громыхающие штуки!

– А где… – мягкий мечтательный взгляд Сэнди Прайс мог делаться вполне пристальным, и именно этот, пристальный, сейчас деловито обшаривал все пространство кабинета, – где ваш приятель? Он что, спрятался в шкаф?

Лэйд улыбнулся, все еще ощущая на губах сладость несуществующего имбирного варенья.

– А я чуть было не поверил, что вас в самом деле тревожат несчастные восемь пенсов. Его нет, мисс Прайс.

Лицо Сэнди вытянулось.

– Вот как?

– Видите ли, он не пришел. Непредвиденные обстоятельства.

– О… – Сэнди склонила голову, искренне огорчившись. – Мне очень жаль, Чабб. Вы так готовились, ждали… Уверена, он обязательно придет в следующий раз.

Лэйд хмыкнул, машинально глянув в окно. Хейвуд-стрит, разумеется, в столь поздний час была пуста и безлюдна. Она выглядела бы даже запущенной, мертвой, если бы пять звезд не мерцали над ней, заливая брусчатку сполохами желтого света.

– Даже если не придет, поверьте, мисс Прайс, я не буду на него в обиде. Ну, раз уж вы все равно явились, я поставлю чайник. Не помните, у нас не осталось йоркширских коврижек?

– Никак нет. Последнюю из них я видела в вашем обществе за завтраком, после этого отыскать хоть какие-то ее следы не представлялось возможным. Полагаю, мы можем забыть о ее существовании.

Лэйд вздохнул.

– Что ж, в шкафу как будто бы осталось немного холодной телятины, а я все еще удерживаю звание лучшего изготовителя сэндвичей по эту сторону Гринвича. Подкрепимся легким ужином и примемся за гроссбухи. Уверен, эти подлые восемь пенни недолго смогут укрываться от двух таких знатных ищеек, как мы с вами! Ах да, вот еще что…

Судя по звукам, Сэнди сняла плащ и юркнула за свой огромный кассовый аппарат. Небось уже впилась взглядом в книгу, потому что в голосе у нее появились рассеянные интонации. Ну конечно, подумал Лэйд, юному барону вот-вот предстоит столкнуться с опаснейшим бретером и убийцей Жакменом Лампурдом, блестяще владеющим шпагой, на фоне этого все бакалейные дела кажутся мелочными и не стоящими внимания.

– Да, Чабб?

– Если завтра у вас выдастся свободная минутка… кхм. Вы не могли бы поискать кое-что для меня в книжной лавке?

– Запросто. – Кажется, ему удалось сделать что-то нехарактерное, потому что в следующую секунду он поймал ее озадаченный взгляд. На какой-то миг ему, почтенному бакалейщику Лэйду Лайвстоуну, даже удалось составить конкуренцию Жакмену Лампурду, а может, и самому барону Сигоньяку. – С каких это пор вас интересуют книги, Чабб? Я думала, вы уже прочли ту единственную, которой полностью исчерпывается мировая литература!

Лэйд хмыкнул, машинально обернувшись в сторону кабинета, где «Большая поваренная книга Хиггса» лежала на своем законном, раз и навсегда установленном месте, потрепанная, основательная, но внушающая ему уверенность.

– Так и есть. Но в данном случае меня интересует нечто особенное. Может, у них отыщется справочник по телеграфному коду Бодо? Купите, сколько бы он ни стоил.

– Телеграфному коду? – Пшеничные брови Сэнди одновременно прыгнули на полдюйма вверх, точно перепуганные белки. – Что это вы придумали?

– Подамся на старости лет в телеграфисты. – Лэйд подмигнул ей. – Что еще остается, раз мои работники, забыв про свои обязанности, днями напролет торчат в синематографе?

– И вступите в мусор! Кстати, в буквальном смысле. Возле вашего стола груда какой-то муки, или крахмала, или… Вы что-то просыпали, да? Разошелся какой-то старый мешок? Не беспокойтесь, сейчас я возьму веник и…

– Все в порядке, мисс Прайс. – Лэйд властно выставил руку. – Уж с этой маленькой неприятностью я как-нибудь разберусь сам. Эй, Дигги! Подать сюда ведро и швабру! Кажется, время немного прибраться, приятель…

Диоген, бросив громыхать посудой на кухне, метнулся в кабинет со шваброй наперевес и вытянулся во фронт, точно бравый пехотинец.

– Это было прекрасное время, это было злосчастное время! – доложил он сухо, держа швабру в положении «на плечо», на манер винтовки. – Век мудрости, век безумия…

– Спасибо. – Лэйд мягко отнял у него швабру и, не удержавшись, похлопал по выпуклому жестяному плечу. – Не утруждай себя, полагаю, дальше я справлюсь сам. Кхм… Век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния…