Вино оказалось сносным. Лишенное сладости, любимой невеждами, ничего не смыслящими в хорошем вине, в меру насыщенное, в меру прохладное, оно никак не дотягивало до той амброзии, что подавали в «Эгерии», но было на голову выше уксуса, именуемого вином в «Глупой Утке». Лэйд не без удовольствия сделал несколько глотков. Недурно. Если бы не землистый привкус да легкий осадок, немного похрустывающий на зубах… А может, это его собственная глотка сделалась настолько сухой, что с трудом воспринимает сложные букеты? Что ж, если судьбой тебе определено быть обычным бакалейщиком, нет смысла корчить из себя знатока и ценителя вин…

Торп, едва пригубив, поднял бокал за ножку и принялся рассеянно крутить перед глазами, разглядывая переливающуюся жидкость. Будто в самом деле надеялся увидеть за багряными волнами крохотного распростершего щупальца властителя вод, пойманного в прозрачный хрусталь.

На некоторое время в кабинете воцарилось молчание – не такое неловкое, что само собой возникает в обществе плохо знакомых людей, неудобное и колючее, как дешевый шерстяной пиджак, а уважительное и спокойное. Молчание двух старых приятелей, которые никуда не спешат и не видят необходимости понукать друг друга.

Время от времени оно нарушалось протяжным скрипом, доносящимся из прихожей, – это изгнанный из кабинета Диоген, борясь со скукой, бродил из угла в угол, время от времени останавливаясь, чтоб изрыгнуть из себя очередной кусок Диккенса:

– Маркиз! В тот день, когда нас призовут на суд, дать ответ за наши дела, я заставлю вас и весь ваш проклятый род до последнего отпрыска ответить за все вами сделанное. Я мечу вас этим кровавым крестом, в знак того, что вы не уйдете от суда. И брат ваш, худший из вашего злодейского рода, ответит за то, что он сделал. Я мечу и его этим кровавым крестом и клянусь, что он не уйдет от суда!..

Лэйд уже подумывал, не унять ли его страсть к декламации при помощи кочана капусты, оказавшегося под рукой, когда Торп, качнув сухой спиной, внезапно заговорил:

– Ну и как тут дела в мое отсутствие?

Лэйд, мысленно поморщившись, сделал еще глоток.

– Наша старая шаланда порядком наглоталась воды, если ты об этом, но пока еще как будто не собирается пойти на дно. После мартовской ревизии не можем найти восемь пенсов – эти мерзавцы словно сквозь землю провалились, но рано или поздно я докопаюсь до правды. Мука в этом месяце идет не очень, а вот чай не успеваю упаковывать, верно придется заказать еще фунтов десять. Векселя Вудроу пока еще удается сбывать, но я теряю на каждом по шиллингу, кроме того…

Торп мягко покачал головой.

– Я благодарен за то, что ты сохранил на плаву нашу старую посудину, уверен, это был чертовски непростой труд, но ты же знаешь, что я спрашивал не об этом.

Лэйд с удовольствием откинулся на спинку кресла, изобразив на лице сварливую гримасу.

– Ты словно мистер Одиссей, зашедший в гостиную в изодранной дорожной тунике и невозмутимо спрашивающий у миссис Пенелопы, какие новости были за последнее время, пока он прошвырнулся в Трою за свежей газетой! Это Новый Бангор, Бенджи, здесь всегда что-нибудь случается. Обыкновенно что-нибудь такое, что способно свести с ума здравомыслящего джентльмена средних лет, будь он хоть самым упорным материалистом на свете.

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского. Мягкое, немного продавленное, оно так и манило откинуться, облегчив муки ноющей спины, но Торп сидел в нем прямой, как спичка.

– Ну и чем же Он балует тебя в последнее время?

Пальцами свободной руки Лэйд рассеянно выстучал по поверхности письменного стола легкое необременительное арпеджио.

– Тебе в самом деле интересно это знать или ты просто выполняешь долг всякого праздного визитера, интересуясь, как мои дела?

Торп улыбнулся.

– Дай первый ответ, если светел твой ум и все знаешь, Вафтруднир.

– Опять стишки… Чего еще ожидать? Что ж, дай подумать. Дела обстоят непросто, особенно в последние годы. Прошло то время, когда мы с тобой за целый сезон могли ухлопать пяток тварей и считать, что славно потрудились. Их стало больше, чем прежде, куда больше. Шипастые, зубастые, ядовитые, крылатые… Когда-то я в подражание тебе пытался систематизировать их по каким-то признакам, составить схемы родства, но, откровенно сказать, давно махнул на это рукой. Эти создания прут как из адского рога изобилия, какой-то чертовой распахнутой шкатулки Пандоры. Иногда я встречаю таких существ, которых прежде не мог и вообразить.

Полуседой месяц на лбу Торпа поднялся на три четверти дюйма. Вежливое удивление.

– У Танивхе, видать, рекордная кладка в этом году, его отпрыски лезут на сушу так настойчиво, словно вознамерились основать свое царство где-нибудь в Шипси или Лонг-Джоне.

Торп поскоблил пальцем безукоризненно выбритый подбородок.

– Снова плотоядные кальмары? Мы с тобой уже пережили три нашествия, и всякий раз выходили из боя с честью. Тебе нужно три галлона скипидара, внутренности морского ежа, унцию гвоздичного масла…

– Нет, – Лэйд досадливо дернул плечом, – в этот раз что-то новое. Они… сродни медузам. Издалека можно принять за человека в плаще, но это лишь защитный покров, маскировочная шкура. Под ней – полупрозрачное желевидное тело и чертова куча ядовитых щупалец. Даже малейшее прикосновение к коже абсолютно смертельно. Я видел джентльмена, которого едва задело таким, – он побагровел и лопнул у меня на глазах, точно перезревшая виноградина.

Торп нахмурился, выпрямившись в кресле, отчего его тело, казалось, заострилось еще больше, мгновенно потеряв еще пять-шесть фунтов.

– Я даже не…

– Шугские обезьяны давно уже не те шебутные безобразники, что ты помнишь, способные разве что стянуть с подоконника остывающий пирог или умыкнуть у зазевавшегося джентльмена блестящие часы. Они здорово обжились в городе, и теперь с наступлением темноты выходят на охоту. Позавчера они разорвали на клочки полицейского. Может, позарились на его начищенную медную кокарду, а может, просто проверяют свою силу. Знаешь, как они нынче охотятся? Они навострились делать силки из бечевок, в которые вплетают бритвенные лезвия и осколки стекла. Набрасывают эту снасть на прохожего и вздергивают наверх. Весьма варварский метод, согласись, и я все еще не нашел на них управу.

– Весьма… неприятно.

– Время от времени позабавиться в город являются многоголовые эттины. Эти тупы как пробки, но как прикажешь справиться с существом, которое без проблем выдерживает попадание из крупнокалиберного ружья и обладает достаточной силой, чтобы раздавить в своих объятьях омнибус? А ведь еще есть стриксы, гриндилы, акефалы…

– Глупый надеется смерти не встретить, коль битв избегает… – пробормотал Торп, покачивая головой. – Я учил тебя справляться с такими тварями, и, судя по тому, что ты все еще жив, наука пошла тебе во благо.

– Ты многому учил меня, Бенджи. Но ты сам знаешь, Его выдумка неистощима. Иногда мне кажется, Он без устали плодит новых чудовищ, только бы проверить мой предел прочности. А порой я думаю, что Он чертовски близок к цели… Тебе когда-нибудь приходилось встречать Хеффалумпа?

– Хеффалумпа? – Торп приподнял сразу обе брови. – До меня доходили слухи, но чтобы лично… Нет, никогда.

– О, тебе он непременно понравился бы. Вообрази помесь носорога и гориллы, которая весит триста стоунов[25] и обладает нравом изнывающего от ярости той-терьера. Эта зверюга способна растоптать танк, а ее хобот легко сминает вековые деревья.

– Милое создание.

– И сообразительное в придачу. Оно не совалось в город, но взялось разорять лагеря контрабандистов-полли. Налетало в ночи, точно взбесившийся бульдозер, давило ногами зазевавшихся людей, разрывало хоботом, а мертвецов утаскивало в джунгли, чтобы там не спеша дробить их зубами, высасывая костный мозг.

Торп хмыкнул.

– Унция толченого стекла, три унции сухой календулы, капля венозной крови…

– Я знаю твои методы, Бенджи, и всегда держу их в уме. Но иногда простые средства – самые действенные.

– Да ну?

– Я распорядился выкопать на опушке яму глубиной в восемь футов и залить ее горячей смолой. Сверху уложили легкий деревянный настил, поверх него я поставил набитое сеном чучело, которому пожертвовал свой плащ. Хеффалумп, конечно, не смог игнорировать такое изысканное приглашение к ужину. Бросился на чучело, чтобы растерзать, но провалился в яму. Господи, ну и кричал же он!.. А издох только к утру, несмотря на то, что я всадил в него две дюжины пуль из штуцера, – захлебнулся в чертовой смоле…

Торп внимательно слушал, потом одобрительно кивнул головой.

– Неплохо сработано. Я сам не справился бы лучше.

Лэйд вздохнул, устраивая Хиггса на прежнем месте, заботливо, как мать устраивает младенца в колыбели.

Ложь, Бенджи, подумал он. Ты просто щадишь самолюбие старого тигра. Ты сделал бы эту работу куда лучше. Быстрее, чище, аккуратнее. Я ведь помню, как ты справлялся с Его порождениями в тех случаях, когда увещевания теряли силу и приходилось снимать оружие со стены. Ты никогда не мучился неуверенностью и страхом, в отличие от меня. Всегда безукоризненно одетый, доброжелательный, мягкий, ты в одно-единственное мгновение преображался из благообразного викторианского джентльмена в хладнокровного тореадора со шпагой в руках – и я не помню случаев, чтобы тебе требовалось наносить второй удар.

Господи, как же я завидовал тебе в ту пору!

Искусство охотника, выглядевшее в твоих руках элегантным, как хирургический ланцет, в моих делалось грубым, непослушным и увечащим. Твои методы, неизменно аккуратные, почти изящные, не шли ни в какое сравнение с моими, несмотря на то, что я старательно постигал под твоим руководством новую для себя науку.

Черт возьми, это был долгий, очень долгий путь, еще более сложный, чем экспедиция Стенли и Ливингстона по кишащим опасностями танзанийским джунглям.

Не раз и не два я заявлялся на порог твоей лавки под утро, при этом выглядел так, будто побывал на сервированном для аллигаторов закусочном столике. Растерзанный, в лохмотьях, истекающий кровью и бессильной злобой… Тебе обыкновенно хватало одного взгляда, чтобы все понять. «Неудачная ночка, Лэйд?» – невозмутимо спрашивал ты, приподнимая полуседую бровь. «Да, – говорил я, лязгая зубами, – неважная». Ты никогда не корил меня, не насмешничал, не обращался так, как принято с недалеким подмастерьем. Вместо этого ты отставлял чашку недопитого чая, поднимался, надевал плащ, брал в руки трость – и все делал сам. Безукоризненно чисто. С той легкостью, которая мне тогда казалась почти пренебрежительной.

На южной оконечности острова обосновалась стая веспертидов, смертоносных отродий, являвших собой плод противоестественного союза человека и летучей мыши. Днем они спали в гнезде, а ночью, свистя и улюлюкая, набрасывались на деревни полли. Они разоряли тростниковые хижины, будто те были сделаны из рисовой бумаги, и утаскивали воющих от ужаса жертв в небо, зачастую разрывая прямо в воздухе, упоенно воркуя друг с другом в свете луны и пожирая окровавленные потроха. Из человеческих костей, обсосанных до сахарной белизны, они сооружали изысканные украшения, кулоны и подвески, а черепа, исписанные непристойностями и набитые навозом, хихикая, подкидывали кому-нибудь на порог.

Я потратил три ночи и расправился с двумя тварями, едва не лишившись глаз и сломав ногу. Ты истребил все гнездовье, потратив едва ли более трех часов, – при помощи химического карандаша, старого желудя и серебряного наперстка.

Незадолго перед этим ты самолично уничтожил поселение акефалов, плотоядных тварей, лишенных головы, однако обладающих полной зубов пастью на торсе, делающих их похожими на смертоносных сухопутных акул. Я видел это поселение издалека, и – черт возьми! – я бы не сунулся туда, даже если бы за моей спиной был полк королевской морской пехоты с ручными картечницами. А ты сунулся – когда сделалось ясно, что уговоры бесполезны, – и истребил их, без жалости, но и без злорадства, в считаные часы, оставив лишь груду мертвых тел, дотлевающих в огромном кострище.

Ты был легендой этого города, Бенджи, задолго до того, как мне самому предстояло сделаться Бангорским Тигром, легендой куда более красивой и звучной, чем мне суждено когда-либо стать. Не потому, что ты был силен и не знал равных в схватке, – здесь всегда хватало охотников, ловко орудующих шпагой и револьвером. Не потому, что обладал сверхъестественным чутьем или удачей – встречались здесь и такие уникумы, которым благоволила судьба. Нет, если ты чем и заслужил безмерное уважение Нового Бангора, так это тем, что в любых обстоятельствах оставался джентльменом.

Ты не искал драки, но никогда не отступал прочь, видя, что она неминуема. Ты не стремился причинять боль, но, если это становилось единственным выходом, делал это быстро и милосердно, как врач. Ты проливал чужую кровь, и обильно, но в то же время не боялся расплачиваться своей собственной, если в этом возникала необходимость, и, надо думать, легко мог бы отдать ее всю до капли во имя благородной цели.

Я ведь помню ту девчонку, с которой ты возился. Многие другие не помнят, и немудрено – разглядишь ли ее крохотную фигурку за вереницей страшных чудовищ, которых ты уничтожил или обратил в бегство… Но я отчетливо помню.

Соседская девчонка, дочка миссис Хаффт, украсила волосы веточкой клиантуса с пунцовыми цветами в виде миниатюрных сердец, позабыв про все предостережения. Это растение выглядит невинно, даже мило, но полли не случайно опасаются даже прикасаться к нему, считая величайшим из табу. Тем же днем к вечеру у нее разболелась голова, начался озноб и мелкая дрожь по всему телу, а ночью…

Ночью она пропала из своей спальни, вернувшись лишь под утро, перепачканная землей и чужой кровью, хохочущая, приплясывающая, жадно грызущая чье-то оторванное ухо. Она была безумна и очень опасна, связать ее удалось ценой больших жертв, и только после этого кто-то наконец сообразил послать за тобой. Миссис Хаффт рыдала, ей уже мерещились локомобили Канцелярии на мягком каучуковом ходу, но ты с порога заставил всех вокруг заткнуться и успокоиться. «Дело ясное, – сообщил ты, открывая саквояж, инструменты в котором лежали с медицинской аккуратностью. – Кикокико. Это злокозненный дух, живущий в цветах клиантуса, он проникает через ухо в мозг человека и завладевает его рассудком. Случай скверный, много времени упущено, но…»

Ты больше не стал ничего объяснять. Сел возле постели девочки и три следующих дня не отходил от нее ни на шаг. Ты смачивал ее лоб какими-то зельями, бормотал молитвы на неизвестных мне языках, делал самому себе кровопускания при помощи перочинного ножа – злобному духу требовалась теплая кровь, тебе приходилось давать ему свою собственную, чтоб он не разъярился и не навредил ребенку.

К исходу третьего дня ты сам напоминал живой труп. Едва шевелящийся, бледный, как бумага, ты, должно быть, отдал ей почти все, что было в твоих жилах. Я попытался тебя увести, но, обескровленный, ты сопротивлялся так неистово, как не сопротивлялся самым отъявленным Его кошмарам. Ты не хотел уходить, ты собирался остаться и продолжать битву. Ты еще не знал, что битва проиграна, девчонка уже мертва – не пережила последней ночи.

Она была обречена с самого начала – я понял это уже после, изучая кикокико и их охотничьи повадки. Ты знал, что шансов спасти ее нет, но все равно взялся. Мало того – мне пришлось силой вытаскивать тебя прочь, а ты сопротивлялся, хотя сам бы полумертв, и…

Чертов Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, последний охотник-джентльмен в своем роде.

Что теперь скрывать, я завидовал. Чем больше я наблюдал за твоими приемами, надеясь перенять их и приспособить под свои грубые неумелые руки, тем больше отдавал себе отчет в том, что это невозможно, как невозможно неуклюжему животному сделаться легким и проворным, как птица. В тех кругах, в которые добропорядочные граждане стараются не совать носа и которые за глаза именуют оккультными, мы оба в свое время сделались не последними людьми, вот только относились к нам чертовски по-разному.

На меня опасливо косились, как на тигра, смеха ради напялившего человеческую одежду, тебя боготворили, распахивая все двери. Мои советы выслушивали безо всякого энтузиазма, норовя нарушить при удобном случае, если я не подкреплял их пугающим рыком, твоим благоговейно внимали. На этих дрянных улицах, сотканных Левиафаном из частиц нематериального, я всегда оставался опасным, грубым, непредсказуемым животным, в то время как ты шествовал с необъяснимым изяществом и тактом.

Не знаю, что ты разглядел под моей грязной шкурой, когда принял в ученики, но ты оказал мне милость, благодаря которой Лэйд Лайвстоун не выжил из ума, не рехнулся, не наложил на себя руки, а существует и по сей день, двадцать пять лет спустя.

Ты был толковым учителем, из числа тех, что готовы вечно повторять одно и то же, загоняя живительные знания в дубовые головы школяров, да только я, видно, был не лучшим учеником. Я усердно трудился, пытаясь при помощи бесконечных штудий совладать с этой новой для меня наукой, вознамерившейся как будто соединить в себе тысячи прочих, но мои успехи были так жалки, что стыдно и вспоминать. Я путал туреху с тупуа или танифа, я быстро забывал эзотерические письмена, которые ты заставлял зубрить, я не мог разобраться с названиями трав и безнадежно проигрывал в битве с маорийским наречием. Твоя наука оказалась слишком сложна для меня.

Когда имеешь дело с хакатури, надо остерегаться не только зубов и шипов, но и слюны – она зачастую ядовита. Туреху могут прикидываться невидимыми, но их контуры различимы, если смотреть после полудня сквозь желтое стекло. Эттин способен раздавить тебя одной ногой, но его подколенные артерии расположены так близко к коже, что можно проткнуть трехдюймовым ножом…

Постепенно – очень медленно – я стал учиться. Во мне не было ни на драхму таланта, но тигриное упрямство сделало свое дело, а бурлящая злость, едва было меня не погубившая, стала превосходным топливом. Я не был умен, никогда не испытывал любви к наукам, особенно таким, но я был упорен, и это упорство, пусть и не сразу, начало приносить плоды. Если раньше Торп лишь сокрушенно качал головой, оценивая мои успехи, с течением времени он стал отдавать мне должное.

Черт, у меня получалось!

Дюллахан[26] может настичь тебя, даже если ты мчишься на локомобиле со скоростью сто миль в час, и подавно глупо прятаться от него за закрытыми дверьми, но он не в силах смотреть на циферблат часов, кроме того, делается слеп в сумерках. Кобольды разорвут тебя на части, если обнаружат у тебя во рту золотой зуб, но нипочем не тронут, если у тебя в руке будет ивовый прут и шагать ты будешь боком. Змеелюди никогда не нападают стаей больше четырех особей…

Непослушные материи мал-помалу стали подчиняться, мне уже удавалось создавать простые амулеты, не грозящие оторвать пальцы, и разбирать полинезийские письмена, вычленяя некоторый смысл. Я находил своеобразную красоту в дикарских заклинаниях, прежде казавшихся тарабарщиной, а кроссарианские ритуалы больше не вызывали во мне омерзения.

Киновиты отвратительны внешне, они шьют одежду из человеческой кожи, которую украшают брошками из серебра и стали, но они действуют по строгому протоколу, оставляющему жертве лазейки для спасения. Троодоны – безмозглые двуногие ящерицы с куцым, как у всех пресмыкающихся, рассудком, от них можно спастись на дереве или при помощи огня.

Увы, чем больше я узнавал из этих противоестественных и отвратительных наук, тем сильнее ощущал, как внутри меня растет не удовлетворение, но страх. Дурацкий страх, которому я поначалу не мог даже дать названия, но который, вызревая, приобретал четкие формы.

Я больше не боялся сойти с ума, теперь я боялся другого – не успеть закончить обучение.

Ты уже в ту пору был немолод, Бенджи. Ты сохранил превосходную, как у пехотинца, выправку и здоровый цвет лица, держался с легкостью сорокалетнего, подшучивая над собственным возрастом, имел отличный аппетит, но я знал, что старые раны все больше допекают тебя, высасывая жизнь, а прожитое время делается все большим и большим спудом для твоего крепкого, но отнюдь не бессмертного тела. Мы оба знали.

Ты, верно, смирился с тем, что тебе не суждено сразить Его, смирился и с тем, что упокоишься не в родной земле, но я…

Я всякий раз испытывал ужас при мысли о твоей смерти, к которому примешивалась ощутимая толика стыда. Я все еще знал отчаянно мало. И понимал – если ты уйдешь, не передав мне всего, что знаешь сам, я так и останусь никчемным школяром, нахватавшимся поверхностных знаний. Не охотником, но беспомощным узником в Его чреве.

Эта мысль отравляла мое существование.

Я читал по четырнадцать часов в день, каждую свободную минуту донимая тебя вопросами, я беспрестанно что-то зубрил, уточнял, вымеривал и строил. Я поглощал науку жадно, как бражник – дармовую выпивку. Но чем больше я пил из этого источника, тем сильнее осознавал его истинную, чудовищную глубину. И тем сильнее изводил себя страхом.

Стоило тебе задержаться в пабе хотя бы на четверть часа после обеда, как я начинал изнывать от беспокойства, а воображение принималось рисовать картины, и такого паскудного свойства, что делалось не по себе. С какой бы скоростью я ни усваивал новые знания, их было слишком много, чтобы я мог впихнуть все в голову. Мне нужны были годы, чтобы постичь науку целиком, но не раз и не два, глядя на тебя, я думал о том, сколько времени на самом деле осталось у нас в распоряжении.

Но чем быстрее я усваивал все новые и новые порции знаний, тем отчетливее понимал, что все это – лишь легкая закуска перед основательным обедом. То, что знал про Новый Бангор ты, невозможно было одолеть за какие-нибудь месяцы, мне требовалось больше, много больше…

Элурантропы шкодливы и забавны, но всякому уважающему себя охотнику следует воспринимать их всерьез – когти этих созданий способны распороть стальную кольчугу. Килмаканги часто маскируются под детей, но, если день не солнечный, их выдают глаза, горящие желтым дьявольским огнем, и острые зубы. Ваируа – живые мертвецы, не похороненные должным образом и не обретшие покоя, обреченные вечно приходить в дом своего обидчика, но они, по счастью, уязвимы для серебра, кроме того…

Я даже не помню, откуда взялась эта мысль. Должно быть, некоторое время она вызревала, как семя в плодородной почве, в непроглядных глубинах моего подсознания. Мысль была никчемная, дурацкая, глупая, но отмахнуться от нее я не мог. Это была не чужая мысль, залезшая в голову, она была моей собственной и оттого вдвойне отвратительной. Я подумал, отчего бы не…

* * *

Губы на бледном лице Торпа шевельнулись, но Лэйд слишком поздно это заметил – нахлынувшие воспоминания увлекли мощным потоком, точно ком белья в огромном стиральном чане, и требовалось некоторое время, чтобы вернуться в ту реальность, где он сидит за столом напротив человека в мятом габардиновом костюме с серыми, как порох, глазами.

– Ты что-то сказал, Бенджи? – Лэйд потер лоб, изображая смущение. – Кажется, я немного…

– Отдался во власть воспоминаний? – Торп благодушно улыбнулся. – Цени их, Лэйд. С возрастом твоя память все больше будет походить на вороватую горничную, которая норовит стащить некоторые воспоминания и засунуть их Бог знает в какой сундук. Вероятно, долгие путешествия скверно воздействуют на память, а я уже очень давно в пути… Я спрашивал, чем еще старина Левиафан балует вас в последнее время? Не только же чудовищами всех возможных сортов?

Лэйд рассеянно бросил в рот кусочек сыра и стал сосредоточенно его жевать, не ощущая вкуса.

– Дай подумать… На позапрошлой неделе все левши в городе вдруг переметнулись в цвинглианство[27], а курицы принялись нестись еловыми шишками. Кроме того, восточный ветер наигрывал на всех каминных решетках в городе трэбл-джигу, и это, пожалуй, было бы даже недурно, если бы не отчетливая фальшь в соль мажоре.

– И только-то? – Торп качнул головой, не скрывая разочарования. – В наши времена такие фокусы годились только для того, чтобы немного сбить спесь с новичков, едва ступивших на остров. Ни один уважающий себя старожил даже ухом не повел бы. Ты помнишь Черный Апрель?

– Я… Кажется, нет, я…

– Славное было время. – Торп улыбнулся. – Проснувшись, мы все обнаружили, что говорим на чудном языке, от которого у многих с непривычки болели зубы, только это был не голландский, как мы сперва было подумали, а волапук[28]. Черт, иногда мне даже недостает этого павлиньего наречия, после него славный английский язык кажется пресным, как сыр «Гаудетте»… А еще мы стали писать по-вавилонски, и это было весьма непросто, скажу я тебе. У принятой среди вавилонян шестидесятеричной клинописной системы счисления много несомненных достоинств, но заполнять с ее помощью гроссбухи – сущее мучение… Что-то еще?

Лэйд почесал в затылке.

– В прошлом месяце воробьи начали носить такие маленькие изящные галстучки из шевиота, сумма углов треугольника достигла двухсот градусов, а у огурцов появился привкус розового масла… Налить еще вина?

Торп покосился в сторону своего бокала, все еще полного практически до краев, и покачал головой.

– Не сейчас. А что до огурцов и галстучков, это все детские шалости. В Черном Апреле дамы принялись украшать себя канцелярскими чернилами, конфетти и бобовыми стеблями, а мы все разгуливали по улицам босиком – позабыли, что такое обувь и как ее надевать!

Лэйд ухмыльнулся.

– Ну, если ты думаешь, что сможешь перебить мою карту… В прошлом месяце мы потеряли четверги.

В серых глазах Торпа мелькнуло удивление.

– В каком это смысле – потеряли? Ведь четверг, позволь заметить, это не вареное яйцо и не пенни из кармана.

– Понятия не имею, – беспечно отозвался Лэйд, отправляя в рот еще кусок сыра. – Только все четверги на острове вдруг пропали. Все до единого. Ужасно глупая ситуация, конечно. Среды и пятницы остались на месте, а четверги словно канули в пропасть. Ни у кого во всем городе не осталось четверга, даже чтоб понюхать. Ну и шум тут поднялся, уж можешь представить! Полиция сбилась с ног, разыскивая их, я даже слышал, устраивали облавы в Скрэпси, – все тщетно, конечно. Поговаривали, это германские шпионы, рыщущие на острове, некоторые горячие головы даже призывали ловить их и линчевать. Другие говорили, будто это все проделки Канцелярии, – тамошние крысы, мол, издавна не в ладах с четвергами…

– А потом?

– Они вернулись, – спокойно сообщил Лэйд, откладывая сырную корку. – По правде сказать, никто даже не понял, как это произошло. Некоторые считают, будто все это нам привиделось, четверги никуда и не пропадали, другие недобро глядят на соседей, как бы подозревая их в чем-то… Я слышал, Маккензи из «Глупой Утки» даже собирается засаливать четверги впрок, с кориандром и тмином, но, как по мне, способ дурацкий, у него и пристойных-то бочек отродясь не бывало…

Торп мягко улыбнулся.

– Как неразумно. Тем более неразумно, что даже ребенку известно – ни кориандр, ни тмин не подходят для четвергов, они погубят весь вкус, здесь нужны розмарин и гвоздика.

– В общем, не удивляйся, если будешь замечать, что по четвергам люди ведут себя немного нервно, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем этот случай забудется.

Торп поморщился.

– И ты считаешь это испытанием для разума? Старый опытный охотник лишь посмеется, не более того. Бывало, мы переживали куда более интересные и страшные времена. К примеру, жуткая эпоха безвременья, которую мы, старожилы, прозвали эпохой Анти-Бельвиль[29]. В какой-то момент сами истоки мироздания заколебались настолько, что время, эта безмятежная река, утеряло свою линейную функцию. Ох и непросто нам было в ту пору. Я мог три года подряд натирать выходные ботинки и месяц идти от кухни к кабинету, чтобы потом за три четверти секунды прочитать весь номер «Луженой Глотки» или съесть обед. А уж во что превращались расчеты с поставщиками!.. Мы прожили эту страшную эпоху, хоть никто и не знает, сколько она длилась. Некоторые утверждают, будто полчаса, другие – семьдесят лет или около того. Я сохранил рассудок, но с тех пор, как видишь, не ношу часов – один только вид циферблата вызывает у меня головокружение… Это посерьезнее каких-то четвергов, а? А как насчет эры Беспричинности? Это были воистину черные дни, Лэйд, мой мальчик. Ткань материи оказалась возмущена настолько, что начали лопаться держащие ее струны, и все причинно-следственные связи полетели вверх тормашками в тартарары. Из-за щекотки в носу после обеда случалась страшная гроза, мы брили подмышки, чтобы избавиться от жажды, смеялись, чтобы вызвать сытость, чистили зеркала, когда ощущали усталость, и щипали себя – чтобы развлечься. А уж что мы вытворяли с устрицами! Безумие!..

– Ну, если уж ты настаиваешь… Проститутки в публичных домах Шипси в последнее время повадились метать икру.

Серые глаза Торпа приобрели цвет маренго.

– Что-что?

– Икру, – спокойно повторил Лэйд, – да, ты все понял верно. По-рыбьи. И все из-за башмака ценой в полтора шиллинга.

– Ага… – пробормотал Торп, приглаживая бровь. – Башмак… Ну тогда, верно, не обошлось без Девятерых?

– Кажется, за время отлучки ты не утратил своей дьявольской проницательности. Как догадался?

Торп шевельнулся в кресле, издав негромкий треск, и Лэйду хотелось думать, что это трещат старые пружины, а не его кости.

– Господи, Лэйд, да половина всех скверных историй в Новом Бангоре связаны с Девятью Неведомыми. С их склоками, обидами и вытекающими из них недоразумениями. Кому, как не мне, это знать? Я работал с этой публикой еще в ту пору, когда ты рыскал по острову, мечтая захватить любую посудину, чтобы убраться прочь, даже если это будет прогулочная лодка для семейных пикников.

– Ну, эта история не скверная, она скорее забавная. Этот башмак…

– Что с ним? Кого-то убили ради башмака? Кому-то проломили голову башмаком? Или…

– Нет, все куда проще. Один из рабочих Коппертауна уронил с ноги башмак. А так как работал он при домне, в отливочном цеху…

Торп встрепенулся в кресле.

– Ага… Кажется, уже начинаю догадываться.

Лэйд кивнул. Он не сомневался, что Торп просчитал всю историю от начала до конца за какие-нибудь две-три секунды, а слушает больше из вежливости, не желая прерывать рассказ своего компаньона.

– Его проклятый башмак упал точнехонько в чан с расплавом. Сущая ерунда, конечно, ни один инженер не заметил бы этого ничтожного изменения в химическом составе, но ты же знаешь Медноликого, хозяина Коппертауна…

– Я знаю Медноликого. – Торп отчего-то бросил взгляд в сторону потухшего камина, сейчас у его серых глаз был оттенок прогоревшего пепла. – Он способен окатить человека расплавленным металлом, если сочтет, что тот нарушает технологию, или раздавить его паровым прессом, если тот недостаточно почтительно относится к своей работе.

– Ну, в этот раз он не стал делать ничего такого. Просто потушил все домны разом.

– Видимо, ощутил себя оскорбленным до глубины души. Ты знаешь, как щепетильно он относится к любому мало-мальскому нарушению…

– Как бы то ни было, все литейные цеха остановились, работа в Коппертауне встала. Напрасно десятки инженеров судорожно крутили свои вентили и проверяли трубопроводы, напрасно жрецы Медноликого освящали свои тела каплями расплавленного металла и дробили пальцы ритуальными шестернями. Владыка Коппертауна удалился от дел на целый месяц, лишив цеха своего благословения.

Торп приподнял бровь.

– Надо думать, толстосумы из Коппертауна не досчитаются пары монет в этом году. Шутка ли, такой простой… Но я все еще не понимаю, что общего у этого случая с проститутками из Шипси и тем, что они… кхм…

– Мечут икру. – Лэйд улыбнулся – той улыбкой, которую держал для постоянных покупателей, но на полтона теплее. – Думаю, ты обо всем уже догадался. Едва только домны остановились, фабриканты урезали своим рабочим зарплату, оставив на хлебе и воде. А куда, позволь спросить, рабочие обычно относят свои гроши?

– В Шипси, разумеется.

Лэйд кивнул.

– Естественно. Туда, где собрано три четверти публичных домов и пабов Нового Бангора. В Шипспоттинг. Неудивительно, что в том злосчастном месяце вслед за рабочими враз погрустнели многие лавочники и трактирщики, а сильнее прочих – тамошние проститутки. Они не выписывают «Финансовых новостей», но вполне способны высчитать неутешительное торговое сальдо своего предприятия. Они рассудили так: раз поток клиентов внезапно обмелел, не время ли обратиться за помощью к патронессе Шипси – великой Аграт? Даром они, что ли, возжигают в ее честь свои грошовые свечи?

– Не самое благоразумное решение, – сдержанно заметил Торп. – Дщерь Субботы, может, и считается защитницей проституток, но это вовсе не значит, что она делает это из врожденного благородства. Насколько я могу судить, она весьма… несдержанная особа.

– Нервная сука, озлобленная на весь род людской. – Лэйд качнул головой. – Но здесь она ни при чем. Это все Танивхе.

– Отец Холодных Глубин?

– Он самый. Вся штука в том, что… Ты сам меня учил основам кроссарианских принципов, Бенджи. Прежде чем обратиться за помощью к кому-то из Девяти, не помешает задобрить его, принеся жертву. Ритуал древний, как род людской. А что могли принести в жертву несчастные шлюхи, у которых не хватало денег даже на сухари? Свои обручальные кольца?..

Торп напрягся в кресле. Внешне это почти не было заметно, он даже не шелохнулся, но его глаза вновь немного изменили оттенок. От цвета легких сумерек до цвета сырого цемента.

– Дети? Ты имеешь в виду детей?

Лэйд неохотно кивнул.

– Да. Не живых, конечно. Мертворожденных их измученными несчастными утробами. Они запечатывали тела в глиняные сосуды, заливали воском или маслом, читали свои немудреные молитвы – и отправляли в море.

– Господи помилуй! – Сухой кулак Торпа треснул по подлокотнику. – Отчего в море?

Лэйд желчно усмехнулся.

– А куда еще? Или где-нибудь в Лонг-Джоне тебе встречался склад, на котором значилось: «Хранилище для мертвых младенцев»? Несчастных отправляли в залив – десятками, сотнями, а может, и тысячами. Старина Танивхе обычно равнодушен ко всему, что происходит на суше, и хладнокровен, как глубоководный кальмар, но вообрази его негодование, когда он обнаружил, чем именно бомбардируют его царство! Нет, многие его отпрыски любят вкус человеческой плоти, особенно немного выдержанной, но подобный жест уже граничил с оскорблением. Будто ему мало утечек из порта, сырой нефти, что разливают танкеры, да ядовитой дряни, которая годами сочится из припортовых складов!..

Торп осторожно кивнул.

– Могу его понять. Старое чудовище, оскорбленное в лучших чувствах…

– Ярость Танивхе оказалась столь велика, что не помогло даже заступничество Аграт. Он проклял всех шлюх Шипспоттинга разом, не разбирая мастей и достоинств, от роскошных гетер, щеголяющих в высшем свете, до грязных девиц, которых можно снять в подворотне за пару пенсов. И вот пожалуйста – уже по меньшей мере год все проститутки Нового Бангора время от времени мечут икру…

Торп достал из кармана пиджака носовой платок – весьма несвежий, как заметил Лэйд.

– Аграт – злопамятная дама, а Танивхе – коварный древний ублюдок с разумом моллюска, – пробормотал он, вытирая лоб. – Если эти двое сцепились между собой, то надолго. Впрочем, это еще цветочки. Как-то раз, я помню, Мортлейк объявил вендетту Монзессеру, так еще неделю зарево над городом стояло ярче, чем над злосчастным Фалмутом[30]… Помяни мое слово, Лэйд, если нашей чертовой тюрьме и суждено развалиться, то только тогда, когда невидимые губернаторы Нового Бангора вцепятся друг дружке в загривок.

– В последнее время Девятеро не причиняют проблем, от их беспокойной кроссарианской паствы куда больше хлопот. То какой-нибудь спятивший жрец вообразит себя аватаром Карнифакса, Кровоточащего Лорда, устроив безумное жертвоприношение прямо на улице, то очередной хитрец пожелает предложить сделку Монзессеру, словно не зная, чем заканчиваются такого рода соглашения…

Торп нахмурился, пряча платок обратно.

– Держись подальше от Девяти Неведомых, – посоветовал он. – Никто не знает, кем они Ему приходятся – детьми, слугами, дальними родственниками или узниками, подобно нам самим. Но одно я знаю наверняка – храни тебя Бог от того, чтобы с ними связываться, будь ты хоть трижды убежденный кроссарианец…

Лэйд усмехнулся. Быть может, немного более легкомысленно, чем стоило.

– Я – Лэйд Лайвстоун, воплощенное благоразумие Хукахука. Не беспокойся, у меня сносные отношения с Девятью и их паствой. Они не приглашают меня на рождественский ужин, не шлют открыток и не осведомляются о здоровье, но и не пытаются поджечь мне хвост, а это уже недурно. Может, потому, что я стараюсь без необходимости не лезть на их территорию и…

Он невольно осекся, поймав взгляд компаньона. В этот раз глаза Бенджамина Торпа напоминали прохладный серый гранит.

– Само благоразумие, значит? И это говорит мне человек, развязавший войну с целым орденом?

* * *

Лэйд, собиравшийся запустить пальцы в банку с маринованными грибами, замер на месте.

Как глупо, подумал он, досадуя на себя, – Бенджи поймал меня врасплох и сделал это так неожиданно и ловко, что на моем лице в эту минуту наверняка написано до крайности нелепое выражение.

Черт. Лэйд мгновенно утратил и так невеликий аппетит.

Следовало предвидеть это.

Никто в Новом Бангоре не знал, каким образом информация стекается к Торпу, никто и не пытался в этом разобраться. Компаньон Лэйда не сбивал ног, переворачивая вверх дном город, не содержал на жаловании репортеров и тайных сыщиков, не имел сложно устроенной сети осведомителей, однако… Однако в какой-то момент все, что необходимо было знать, становилось ему известно, вот и все.

– Копченый хек! – пробормотал Лэйд, не скрывая досады. – Ты-то откуда знаешь? Или об этом уже пишут в газетах? В каком это разделе, хотел бы я знать?

– В разделе светской хроники. – Торп улыбнулся, но улыбка показалась Лэйду немного прохладной, может, потому, что его глаза сейчас напоминали обточенные водой гранитные камни, лежащие на дне прохладного ручья. – У этого острова нет от меня тайн, мой мальчик. Значит, стоило мне отлучиться из города, как ты решил устроить небольшую войну? Добро еще с другой бакалейной лавкой или зеленщиком, но с целым религиозным орденом?.. Превосходно, что ты сохранил достаточно пыла и рвения, чтобы вести боевые действия. Я с удовольствием бы послушал об их ходе, если ты не возражаешь. Надеюсь, твои успехи выше, чем у генерала Джорджа Коли[31]?

Торп не выглядел ни раздраженным, ни раздосадованным, ни даже смущенным. Пожалуй, он выглядел бы даже расслабленным, если бы его тело занимало чуть более естественное положение в кресле. А ведь, пожалуй, менее выдержанный человек на его месте уже принялся бы нервно мерить шагами кабинет…

Лэйд со вздохом отставил в сторону банку с закуской.

Он не позволял себе забывать, что за щегольским габардином, немного потертым на локтях, и сардонической усмешкой Торпа скрывается хладнокровный охотник с разумом острым и пронзительным, как рапира из закаленной легированной стали. Человек, хладнокровие которого давно вошло в легенды – пугающие и странные, которые изредка рассказывают друг другу люди в Новом Бангоре, убедившись, что рядом нет лишних ушей.

К примеру, тот случай с морлоками…

Однажды Бенджамин Торп, возвращаясь ночью из Скрэпси, быть может, впервые в жизни утратил свойственную ему осторожность и провалился в гнездо морлоков. Эти места сродни муравейникам, их сложно устроенные галереи и переходы могут тянуться на целые мили под землей, свиваясь в узоры, от которых человеческий глазомер, привыкший к естественным пропорциям и углам, начинает сбоить, а чувство направления быстро отказывает. Но самое неприятное в гнездах морлоков – это их хозяева.

Серые, обтянутые сухой кожей, с несоразмерно длинными конечностями, заканчивающимися грубыми, как у кротов, когтями, эти существа умеют передвигаться в своих тоннелях с умопомрачительной ловкостью, мало того, совершенно беззвучно – чертовы смертоносные подземные пауки. Их огромные кроваво-алые глаза, похожие на открытые язвы, совершенно слепы, но им не требуется зрение, чтобы разорвать в клочья даже вооруженного до зубов охотника, неосмотрительно сунувшегося к ним в гости. И уж подавно это не мешает им охотиться на ночных улицах, подкарауливая зазевавшихся прохожих и утаскивая их, полузадушенных, в свое подземное логово.

Они обладают острым слухом, способным уловить шевеление жука в траве, а их дьявольское обоняние позволяет ощущать запах человеческого страха подобно тому, как акула за много миль чует растворенную в воде каплю крови.

Морлоки… Одни из самых омерзительных тварей, созданных Им, и одни из самых смертоносных. Лэйду приходилось сталкиваться с ними всего несколько раз, и в ста процентах случаев, немного придя в себя, он утверждался в мысли, что был как никогда близок к смерти. Если бы тварей было хотя бы на одну больше, если бы он на половину секунды промедлил, если бы…

Любой другой на месте Торпа, угодив в гнездо морлоков, запаниковал бы и быстро нашел свой конец. Любой другой, но только не Бенджамин Торп, владелец бакалейной лавки, седой охотник на Левиафана и любитель странных стихов. У него не было револьвера, не было даже подходящих случаю амулетов, один лишь коробок спичек и спрятанная в трости шпага. А еще – хладнокровие, которое неизменно оставалось при нем, даже в тех случаях, когда он отдавал в стирку свой щегольский габардиновый костюм.

Морлоки не чувствовали его – сердце Торпа стучало неспешно и размеренно, не сбиваясь на лихорадочный стук, по которому они привыкли находить добычу, а поры не испускали знакомого им запаха страха. Невидимый для подземных чудовищ, он блуждал по логову морлоков всю ночь напролет, переколол по меньшей мере две дюжины тварей, отыскал выход – и на рассвете как ни в чем не бывало явился отпирать лавку. Если бы не перепачканные землей колени, можно было подумать, что он провел ночь за партией в бридж.

Бенджамин Торп не походил внешне ни на Джеймса Кука, ни на Генри Мортона Стэнли, ни на прочих неистовых и бесстрашных исследователей, охотников, военачальников и авантюристов, стяжавших Британии ее заслуженную славу. Если он на кого и походил, так это на добропорядочного бакалейщика, но едва ли Левиафан мог похвастать, что сумел хотя бы раз напугать его. Стальной человек, стократ более крепкий, чем хваленая гарвеевская закаленная сталь, которая идет на обшивку линкоров.

«Левиафан – великий мастер вытащить из души все самое низменное, – пояснил Торп как-то раз, когда Лэйду вздумалось завести об этом разговор. – Некоторые Его обличья вполне способны свести с ума даже многое повидавшего человека. Но я лицезрел их так часто, что, пожалуй, выработал своего рода иммунитет. Не думаю, что Он в силах по-настоящему напугать меня. Единственное, что меня пугает, – участь сделаться частью этого кошмара, но здесь Он надо мной не властен. Я Его узник, но никогда не сделаюсь Его соучастником. Сколько бы лет мне ни осталось здесь провести, я никогда не стану частью Нового Бангора».

Лэйд со вздохом отхлебнул вина, стараясь унять колыхнувшееся на дне души раздражение.

– Это не война, Бенджи. По крайней мере, не та война, где палят пушки, а огромные дредноуты сшибаются между собой, унося в бездну моряков. Скорее та, где старые склочные соседи мажут друг дружке дверные ручки дегтем. Нас с Вудманом сложно заподозрить в симпатии, это верно, но и за револьверы мы хвататься не спешим.

– Кто такой этот Вудман?

Лэйд мысленно вздохнул. Бенджамин Торп был великим мастером обходных маневров, при необходимости он мог три четверти часа кряду обсуждать тон галстука, подбираясь к интересующим его вещам. Но если он задавал прямой вопрос, лучше было отвечать сразу, не испытывая его терпения.

– Роберт Уильям Вудман, – неохотно произнес Лэйд, – оккультный специалист и метафизик. А еще – самовлюбленный болван, но последнее едва ли значится на его визитной карточке.

– Роберт?

– Так я и сказал.

– Я имел в виду…

– Не Оберт. Он не дитя Нового Бангора, а такой же узник, как мы с тобой. Прибыл на остров года четыре тому назад, имея из багажа один только саквояж. В нем не нашлось бы ни единой пары чистого белья, ни чайной ложки, ни даже бритвы, зато он был битком набит титулами и регалиями. Черт, послушай сам! Великий Меченосец Объединенной ложи Англии, старший субстанциальный маг в Обществе розенкрейцеров, освобожденный адепт храма Исиды-Урании в культе Жертвенного Колоса, жрец гнозиса в ордене Золотого Солнца, доктор каббалы в Ордене Fraternitas Noctis Obscurae, первосвященник Авиньонского общества, серебряный аббат во «Всеблагом Минотавре»… Черт, я сотру язык до кости, прежде чем перечислю половину его титулов!

Торп уважительно склонил голову.

– Ого. И в самом деле внушительная коллекция. Не удивлюсь, если этот человек сбежал в Новый Бангор только для того, чтобы не платить членских взносов во все эти достойные организации.

Лэйд едва не ухмыльнулся в ответ.

Бенджамин Торп никогда не сорил остротами, полагая, что зубоскальство недостойно джентльмена, однако обладал отменным чувством юмора – того самого сорта, что невозможно раздобыть в тропических широтах и которое производится только на благословенных британских берегах.

– К тому моменту он уже обзавелся своей собственной. И какой! Одно название звучит так, что, если бы я отсылал на его адрес корицу и изюм, счел бы себя обязанным увеличить счет по меньшей мере на два пенни. Только послушай! Герметический орден Золотой зари!

– Премилое название, – сдержанно согласился Торп. – С таким названием, наверно, будет непросто стирать белье, или производить сливовое варенье, или чем он там решил заниматься в здешних краях. Лишь бы не сочинением стихов. У этого мира есть много пороков и недостатков, но двух Вудман он может не вынести…[32]

Лэйд передвинул свой бокал с вином на три дюйма правее по столу, хотя тот совершенно в этом не нуждался. Так иногда шахматные фигуры бесцельно перемещаются по доске, изображая маневры, не из стратегической выгоды, а только лишь чтобы потянуть время.

– Ни варенья, ни грязного белья. Это куда более серьезная контора, Бенджи. Видишь ли, мистер Вудман – чудотворец.

Торп не удивился, его глаза не изменили оттенка, но по лицу, кажется, скользнула бледной тенью улыбка.

– Чудотворец? Прекрасно. Надеюсь, он не вздумает наполнять сети рыбой или кормить пять тысяч человек пятью хлебами. Если он заявится в Хукахука с подобной программой, то рискует навлечь изрядно неприятностей на свою голову, как тот, другой джентльмен почти две тысячи лет тому назад…

Лэйд кисло улыбнулся.

– Разве не иронично, Бенджи? Этот остров сожрал и переварил прорву народу, включая самых отпетых мерзавцев и отъявленных праведников, свел с ума и превратил в чудовищ больше народу, чем все воскресные проповеди в мире, однако папаша Вудман с легкостью проскочил меж жерновов, мало того, пустил на здешней земле основательные корни.

– Такое случается. Рассудительный человек, сохранивший душевную гармонию и сильный духом, вполне может выдержать натиск Левиафана, приняв невозможное за данность и подчинив себя ему, но…

Лэйд фыркнул:

– Вудман – не стоик и не титан духа. Его разум не вошел в смертельный резонанс с вывернутыми наизнанку силами Левиафана только потому, что разум этот на девять десятых состоит из раздувшегося самомнения, склеенного кукурузной патокой и сознанием собственной важности. Свободного места в его черепной коробке недостаточно, чтобы осознать ужасную суть острова и противоестественность той силы, которой он пытается манипулировать… Там, за пределами острова, он был никчемным шарлатаном, погрязшим в долгах, все состояние которого состояло из дешевых брошюр на оккультную тематику да замызганного носового платка. Здесь же… Здесь он обрел силу.

– И в чем заключается его сила? Что-то серьезное?

Лэйд налил себе еще вина. Не на три пальца, как полагается в хорошем обществе, – почти доверху. Если в положении лавочника и есть достоинства, одно из них – возможность пренебречь хорошими манерами. Впрочем, он старался не пользоваться этим слишком часто.

– Серьезное? – Лэйд прикусил губу. – Пожалуй, нет. Не очень. Трансмутация предметов, пирокинез, чтение мыслей, немного левитации, все в таком духе… Обычный набор ярмарочного фокусника средней руки. Вот только это не фокусы. Однажды я видел, как Вудман разорвал пополам пиктского зверя[33] щелчком пальцев, а тот был шести футов в холке и с пастью, похожей на землеройную машину!

– Ого. – Запавшие глаза Торпа округлились, но не чрезмерно. – В самом деле? Впечатляет. В самом деле впечатляет.

Лэйд кивнул, не испытывая особенного воодушевления.

– Ты же знаешь, иногда Он, чтоб позабавиться, одаряет некоторых узников своей милостью. Каким-то счастливчикам достается нечувствительность к ядам или способность завязать узлом корабельный якорь, другие получают неуязвимость к огню или умение говорить на всех языках мира. Нам с тобой не суждено было вытащить что-то из Его шляпы, но Вудман… О, Вудман оказался вознагражден по-царски. Что особенно иронично, учитывая его неверие в Левиафана.

– Не верит в того, кто подарил ему силу?

Лэйд покачал головой.

– Он полагает, будто это его собственный врожденный дар, развитый годами сложных оккультных практик и ритуалов. А Новый Бангор – всего лишь место, в котором он смог вызреть и раскрыться, что-то вроде Шамбалы или Авалона, место силы, отрезанное от реального мира астральными барьерами. Он и других готов обучать этой науке при условии полного послушания и выполнения сложного свода магических правил. Неудивительно, что вокруг него и его проклятого Ордена стала собираться публика, охочая до подобных материй.

– Так у него есть ученики?

– И множество. Он охотно принимает неофитов и раздает оккультные титулы с такой легкостью, словно разбрасывает пшеничное печенье. Сейчас у него под крылом, если не ошибаюсь, душ тридцать. В большинстве своем великовозрастные болваны, помешанные на мистике и оккультизме, но не способные завязать шнурков.

Неторопливые пальцы Торпа изобразили еще несколько арпеджио на подлокотнике кресла. Даже посеревшие, истончившиеся, они все еще были элегантны и быстры, как пальцы лучшего из пианистов.

– Никогда бы не подумал, что ты нетерпим к таинствам…

– Я нетерпим к невежеству! – резко бросил Лэйд. – Ученики Вудмана ни на грош не разбираются в тех вещах, которым ты меня когда-то учил. Они ничего не смыслят в здешней флоре и фауне. Просто удивительно, как Вудману не приходится ежемесячно набирать себе новых братьев вместо тех, что кончили жизнь в чьих-то зубах! Они ничего не смыслят в устройстве кроссарианских наук и всех тех ритуалах, которыми окружает себя паства Девяти. Они ни черта не знают о Левиафане – о Его привычках, ловушках, чувстве юмора – в конце концов, вообрази себе, они в Него просто не верят! Но это совершенно не мешает им, имея в багаже на фартинг знаний и на двести фунтов самомнения, бесцеремонно влезать в дела, в которых они ничего не смыслят! Черт, это так же нелепо, как если бы чахлый юноша, имеющий опыт лодочных прогулок по Темзе, подвизался бы в Адмиралтействе на строительстве дредноутов!

Торп вздохнул, оправляя порядком замызганные рукава.

– Не подумай, будто я пытаюсь примирить вас, – его глаза мягко сверкнули сурьмой, – ты знаешь, я сам недолюбливаю чудотворцев. И знаешь почему.

– Да.

– Дар Левиафана так же смертельно опасен, как и Его яд. Люди, которым он впрыскивает каплю своей крови, сами зачастую превращаются в чудовищ – куда более опасных, чем те несчастные, которых Он просто лишил рассудка. Как мистер Варетотара, например, которого мы недавно вспоминали. Тот, в конце концов, просто превратился в человекоподобную тысячефунтовую акулу, а прочие…

Я помню прочих, вяло подумал Лэйд, разглядывая жижу в своем бокале. Помню, хотя, Бог свидетель, никогда не записывал их имена ни в одну конторскую книгу. Более того, отчаянно старался забыть изо всех сил.

Ты учил меня находить их, обнаруживая следы, слишком зыбкие для того, чтобы их смогли найти даже натасканные Канцелярские крысы. А когда нет следов – идти по бесплотному запаху, угадывая тигриным естеством направление.

– Ты ведь помнишь Джорджа Чепмена, Лэйд?

* * *

Лэйд не знал, как выглядят чертоги памяти у Бенджамина Торпа. Едва ли как громоздкие каменные скрижали древних вавилонян, скорее как заполненные аккуратным почерком гроссбухи. В них наверняка значилась бездна имен, а многим из них было отведено по нескольку страниц: чета Бартлеттов, Джимми Говернор, Тэйлор, Холл, Хэд, безумная проститутка Агнесс Мак-Ви… Интересно, повинуясь какой прихоти память Торпа извлекла из его богатой сокровищницы именно этот листок?..

– Чепмена? – Лэйд склонил голову, будто пытаясь припомнить. – Не уверен наверняка. Такой долговязый, брюнет, с густыми усами и…

– «Серебряный Рупор» еще прозвал его Ночным Хирургом.

– Ах, этот… – пробормотал Лэйд, пытаясь изобразить на лице какую-нибудь подходящую случаю гримасу, но ощущая лишь онемение мимических мышц. – Черт, еще бы не помнить!

– Между прочим, он никакой не уроженец Лондона, как мы с тобой думали поначалу. Он родился в Польше, его настоящее имя – Северин Антонович Клосовский. Бьюсь об заклад, ты этого не знал.

– Не знал. Это в Польше он научился так ловко резать людей?

– Он был фельдшером в Кракове, – на губах Торпа появилась слабая полуулыбка, – думаю, именно там он овладел навыком распускать людей на части, как лоскутное одеяло.

– А я думал, этому учат на курсах чтецов-декламаторов… – проворчал Лэйд. – Черт, он заставил нас побегать, а?

– Он был чудовищем, – убежденно произнес Торп, разглядывая свой бокал, из которого сделал лишь один крошечный глоток. – Левиафан дал ему толику своей силы, но я часто думаю о том, а не передал ли Он в придачу с ней и частицу безумия, превратившую мистера Чепмена-Клосовского в Ночного Хирурга? А может, толика безумия дремала в нем от рождения и страшный дар лишь пробудил ее?..

– Про него говорили, что он – ученик Бангорской Гиены.

Торп вновь заворочался в скрипящем кресле.

– Вздор. Бангорской Гиены никогда не существовало на свете, мой мальчик. Это сказка, одна из тех дрянных жутких сказок, которые придумывают мудрые крысы из Канцелярии, чтобы прикрыть какие-то свои старые грешки. А вот Ночной Хирург…

О да, подумал Лэйд, этот человек вполне существовал. На тот случай, если бы нам пришло в голову в этом сомневаться, он оставлял для нас подарки. Никто не знал, где это будет. Иногда это были тесные переулки Шипспоттинга или трущобы Скрэпси, иногда – ухоженные чистые улицы Редруфа или грязные пустыри Коппертауна. Но мы всегда знали, что подарок – от него. Хотя Ночной Хирург никогда не был настолько тщеславен или глуп, чтоб оставлять визитную карточку.

Лэйд хотел было выпить вина, но при виде вязко колыхнувшейся в бокале жидкости ощутил короткий приступ тошноты.

Он мог бы узнать места работы Хирурга даже с закрытыми глазами, по одному только густому запаху карболки, который там царил. Черт, ему и хотелось закрыть глаза всякий раз, когда он это видел.

Обычный кухонный нож длиной пять дюймов может сотворить с человеческим телом много нехороших вещей – таких, которые ты определенно не захочешь вспоминать с приятелями за ужином в «Глупой Утке». Лэйд покосился в сторону «Большой поваренной книги Хиггса», лежащей на краю стола. Как советует мистер Хиггс, великий кулинар и большой мудрец, действуйте ножом осторожно и предупредительно, в противном случае результаты ваших трудов смогут скорее ужаснуть гостей, чем воодушевить. Впрочем, кажется, он говорил это по поводу фрикасе из кролика, а не по поводу тех тел, которыми Ночной Хирург изволил делиться с публикой.

Джордж Чепмен. Ночной Хирург. Человек с ножом.

Он не наносил раны в слепой ярости, как обезумевший мясник. Он не оставлял сложных ритуальных шрамов, как Агнесс Мак-Ви, несчастная мать. Он… Он творил, подумал Лэйд, борясь с желанием привычно водрузить на колени «Большую поваренную книгу Хиггса» – и читать, читать, читать… Читать, не разбирая смысла, планомерно загружая мозг рецептами рисовых пудингов, сдобных булочек, печеных яблок и говядины по-веллингтонски – пока не утихнет дребезжащее в мозжечке чувство, возникающее там в такие минуты, чувство, будто все ниточки, на которых подвешен твой рассудок, сотрясаются и рвутся…

Нелепо, подумал он, с трудом оторвав взгляд от манившей его книги, ощущая легкое чувство стыда. Я давно уже не тот самонадеянный сопляк, которым меня увидел Новый Бангор. Мне давно не нужны подобные примитивные инструменты, чтобы сохранить здравый рассудок, как оправившемуся от ран не нужен морфий. Но иногда…

Иногда только старина Хиггс делал существование в пасти Левиафана хоть сколько-нибудь терпимым.

Ночной Хирург творил, выставляя каждую свою жертву, точно стеснительный художник перед взыскательной публикой, не ожидая ни награды, ни почестей. Творил самозабвенно, так, что бледнели даже многое повидавшие крысы из Канцелярии.

Первым был какой-то докер из Клифа, вспомнил Лэйд. Человек без образования, самых низменных и простых взглядов, в жизни не узревший ни одной картины и не прочитавший ни одной книги, однако неожиданно для себя сделавшийся предметом искусства. Сперва мне показалось, что кто-то разложил на улице ворох пестрых платков. Алые, желтые, белые… Алых было больше всего. Я даже подумал, что какой-то растяпа-коммивояжер случайно задел чемоданом фонарный столб, все эти платки вывалились наружу, да так и остались там, по какой-то причине не убранные, будто бы прилипнув к мостовой, к стенам, к афишной тумбе… Лишь спустя полминуты, услышав, как Торп выругался по-маорийски, я понял, на что смотрю.

Он не просто разделал человеческое тело, преобразовав его по своему разумению в предмет искусства. Он в самом деле будто распахнул его, как старый чемодан, бережно изъяв все те скучные вещи, что в нем прежде лежали, соорудив из них пестрое и в высшей степени внушительное полотно. Печенка, ливер, сердце, легкие… Но самое страшное было не это.

– Необычайное искусство. – Глаза Торпа приобрели оттенок заиндевевшей стали. – Иногда мне казалось, что в его ланцете заключен сам сатана, водящий его рукой. Невообразимо точные и чистые надрезы, идеально выверенные линии, ни одного лишнего касания… Не подумай, что я им восхищаюсь, Лэйд, свет не видывал большего чудовища, чем Ночной Хирург, но то, что он делал… В том, что он ловко потрошил тела несчастных, не было ничего выдающегося – всякий уважающий себя мясник справится с этим не хуже врача, – но то, что он умудрялся сохранять жизнь изъятым органам, было в некотором роде восхитительно. В противоестественном смысле, конечно.

Восхитительно, подумал Лэйд. Красивое, емкое слово, которое легко применить к свежей партии греческих оливок или кондитерскому крему, но непросто – к груде растянутых посреди улицы заскорузлых лент, которая еще недавно была человеком. Черт. Которая до сих пор остается в некотором смысле живым человеком.

Тончайшие слюдяные нити брыжейки, алые нити кровеносных сосудов, серые нити соединительных тканей… Ночной Хирург распахивал старый чемодан, в котором содержались эти богатства, и извлекал их, но делал этой с такой нечеловеческой ловкостью, что органы еще на протяжении нескольких часов оставались живыми. Я помню изумление и ужас полисмена, который задел ногой грязную гирлянду чужого кишечника, растянутую, точно бечевка для сушки белья, и обнаружил, что та едва заметно пульсирует, – изъятая из чужого брюха, она все еще сохраняла внутреннюю перистальтику, она была жива.

Помню собственный стылый ужас, заползающий в глотку, при виде чужой печенки, кокетливо уложенной в пустую коробку из-под шоколадных конфет, печенки, которая содрогается в такт биению сердца, а сердце это свисает с фонарного столба, продолжая свои слабые ритмические колебания, – грязный беспомощный мешочек плоти размером с кулак…

Но хуже всего мне сделалось, когда я увидел глаза. Мне не привыкать заглядывать в глаза мертвецам, бывали времена, когда мне приходилось заниматься этим чаще, чем смотреть на склянки с уксусом и маринадом. Но эти… Погасшие, сухие, лишенные век, они походили на пару несвежих слив, устроенных на чьем-то подоконнике и тронутых желтизной. Они не могли ничего видеть, не больше, чем препараты на анатомической кафедре, плавающие в консервирующем растворе, но в свете полицейского фонаря я заметил тонкие канатики зрительных нервов, тянущиеся к какому-то большому волокнистому плоду, лежащему посреди улицы в обрамлении багряной расколотой скорлупы, плоду, который был… человеческим мозгом, и на его поверхности все еще бились мелкие жилки.

Мозг был жив. И существо, когда-то бывшее человеком, а теперь представляющее собой растянутую на семьдесят футов[34] поперек улицы выкройку, тоже было живо. Вполне возможно, оно все еще способно было чувствовать, и хоть наверняка не ощущало ничего, кроме оглушающей и бесконечной боли, это напугало меня до чертиков.

– Неимоверно тонкая работа, – пробормотал Торп, морщась, – которая сделала бы его любимым учеником сразу двух Чарльзов, обогативших британскую науку, – Белла[35] и Хорнера[36]. Знаешь, я говорил с четырьмя врачами, каждый из которых клятвенно уверял меня, что это невозможно. Нельзя распахнуть человеческое тело, вытряхнуть из него внутренности, но не оборвать жизнь. Для этого нужен глазомер потрясающей, недоступной человеку точности и еще какое-то дьявольское наитие. Беда только в том, что мистер Ночной Хирург всем этим вполне обладал… Милый дар Левиафана, которому он нашел хорошее применение. Я слышал, некоторые его жертвы прожили еще сутки. По счастью, Господь не дал мне достаточного воображения, чтобы я смог представить все то страдание, что суждено было им испытать.

Нет, подумал Лэйд, наверное, все же представлял. Потому что с того самого дня, когда нам стало известно о первой жертве, ты почти перестал появляться в лавке. Бросил на меня все дела вплоть до рождественских писем постоянным клиентам и занялся охотой. Не той благородной охотой, которой развлекал себя в плену у Левиафана, закаляя разум и не позволяя ему бездействовать. В этот раз ты выглядел точно остервеневший пес, рвущийся с поводка и скалящий зубы. Ты чувствовал достойного противника, и, черт возьми, ты получил его.

Ночной Хирург, верно, тоже предвкушал это действо со своей стороны, потому что с того дня не оставлял публику без очередного шедевра более чем на неделю.

Его второе произведение газетные писаки прозвали «Паутиной», и хоть подробностей в «Серебряном Рупоре» не указывали, оно сумело впечатлить даже тамошних записных острословов. Жертвой стала гостиничная служанка сорока семи лет, а холстом – фасад пустующего трехэтажного дома в одном из старых закутков Шипси. Лэйд никогда бы не подумал, что это возможно, но холст пришелся впору новому творению Ночного Хирурга. Его жертва превратилась в переплетение из кровеносных сосудов, нервов и сухожилий, в которое, точно пульсирующие драгоценные камни, были вплетены внутренности.

Третье прозвали «Эвритионом»[37], с точки зрения Лэйда оно было отвратительнее первых двух. Жертв было две – но не два человека, как сперва было подумали вызванные полицией прозекторы, – это были человек и лошадь. Извозчик и его конь. Оба были распущены, точно пряжа, и оба остались в живых, если это жуткое существование, в котором их узоры взаимно переплелись, можно было именовать жизнью. Это было сродни сложнейшей трехмерной вышивке, растянутой между водопроводными трубами, которая подрагивала даже без всякого ветра, только лишь за счет рефлекторно сокращающихся мышечных волокон…

Потом были «Арахна», «Эпонж», «Ларва», «Куколка», «Веер»…

Безумный скульптор бомбардировал Новый Бангор все новыми и новыми произведениями искусства, каждое следующее из которых было более жутким и гротескным, чем предыдущие. Напрасно половина полицейских острова с наступлением темноты отправлялась в патрули, напрасно крысы полковника Уизерса-Уинтерблоссома сновали в тенях, пугая случайных прохожих своими мертвенными, неестественно бледными лицами.

Ночной Хирург, верный ученик Бангорской Гиены, творил самозабвенно и старательно, с нечеловеческим упорством и даже дьявольской дерзостью.

– Чертовски непростая выдалась охота, а? – Торп хмыкнул, покачав головой. – В моем-то возрасте…

Да, подумал Лэйд, чертовски непростая. Я и сам вспоминаю это время едва ли не с ужасом, притом что большую часть времени провел в лавке, беспокойно меряя ее шагами из конца в конец. Ты называл меня компаньоном в ту пору, но мы оба знали, что я не более чем старательный подмастерье, только-только заслуживший право именоваться охотником на Левиафана. В этом деле тебе не требовался балласт, ты хотел закончить все сам.

Ты мог не являться в лавку несколько дней подряд, а когда все же появлялся на пороге, выглядел так, словно побывал на пирушке в самом аду и был бесцеремонно вышвырнут оттуда. Грязная одежда, странные царапины на руках, остановившийся стеклянный взгляд… Мне даже не хочется думать, в какие глубины Его владений ты забирался, чтобы найти информацию, чем рисковал и какие ощущения испытывал. Как в том случае с умирающей девчонкой миссис Хаффт, ты так самозабвенно устремился навстречу опасности, что мне сделалось не по себе. Тогда мне удалось увести тебя до того, как ты выпустил всю свою кровь без остатка, но в этот… Есть демоны, с которыми нельзя договориться. В этот раз я не был уверен, что заставлю тебя отступиться от цели.

«Орион», «Купель», «Салфетка»…

Каждый раз, услышав о новом послании Ночного Хирурга, ты вздрагивал, словно был адресатом. Ты вставал, чем бы ни был занят, стряхивал сор с пиджака и, хоть едва стоял на ногах от усталости, удалялся прочь – пошатывающийся, тающий на глазах старик с холодным блеском серых глаз.

Я пытался беречь тебя в меру сил, но куда там… Охваченный охотничьим азартом, ты рвался вперед, точно двужильный, иногда по три-четыре дня обходясь без еды, забыв о потребностях немолодого тела, лишь изредка взбадриваясь крохотными порциями осетровой икры. Ты не остановился бы, пока один из вас не умер. Уже не охота, а какая-то страшная смертельная гонка, в которой победитель получает право разнести себе голову…

– Джордж Чепмен. – Торп потер узловатыми пальцами висок. – Знаешь, я сделался охотником задолго до того, как мы свели знакомство, я выследил и убил множество Его созданий, но это… Это казалось мне самым смертоносным из всех. Безупречным – в отвратительном смысле. Я не говорил тебе этого тогда, но чем дольше длилась охота, тем сильнее мной овладевало малодушие. Эта болезнь угнездилась во мне, пожирая заживо, как искра пожирает угольщика. Он был молод, дьявольски прозорлив и силен – идеальный хищник, сотворенный из Его силы и человеческого безумия. Я же… Я только тогда вдруг дал себе труд заметить, что, пожалуй, стар. Что мои глаза уже не могут разобрать газетную передовицу без очков, что по утрам отчаянно дребезжит в голове, ноет старая печенка, трепещет без всякой причины сердце… Мои руки еще вполне сносно повиновались, по крайней мере у них получалось самостоятельно повязать галстук, беда была в том, что наш противник был слишком хитер и опытен, чтобы я мог ощутить этими руками его горло. Но я старался. Мой бог, как я старался!..

Я помню, подумал Лэйд. Ты старался, Бенджи.

Так отчаянно и неистово, будто мистер Джордж Чепмен, Ночной Хирург, был воплощением самого Левиафана, сошедшим на землю. Твоим личным заклятым врагом. Прежде я никогда не видел, чтобы тебя захватывал такой азарт. Всегда безукоризненно одетый, вежливый, спокойный, ты не изменял своим правилам, и неважно, касалось ли дело четырех фунтов сахарного песка или очередного чудовища, которое, причастившись Его кровью, рыщет по городу в поисках жертвы. Но тут…

В тебя будто бес вселился.

Обычно ты никогда надолго не отлучался из лавки, даже когда посетителей не имелось, а товар был взвешен и безукоризненно разложен на полках, что там, иногда мне приходилось идти на хитрости и угрозы, чтобы заставить тебя отлучиться на четверть часа, выпить кофе с ликером в ближайшей кофейне или совершить небольшую прогулку по Хейвуд-стрит. Однако стоило объявиться мистеру Хирургу, как ты решительно переменил все свои привычки, целиком подчинив их охоте.

Оставшись один в обществе никелированного кассового аппарата, я каждый день испытывал все известные человеку муки страха. И вовсе не потому, что ожидал, будто у нас закончится какао или выйдут запасы крахмала. Я чертовски боялся за тебя, Бенджи. Ночной Хирург был выдающимся чудовищем даже по здешним меркам, а ты был немолод, хоть и делал вид, будто не замечаешь этого, я с ужасом представлял, что в какой-то миг он окажется на дюйм хитрее тебя, или на йоту быстрее, или…

Торп стиснул кулаки, костлявые и порядком пожелтевшие.

– Я все-таки прищучил его, не так ли? У него были хорошие карты и превосходная манера игры, он на два хода шел впереди полиции и Канцелярии, но мне не впервой играть с шулерами. И дельце выгорело.

Да, подумал Лэйд, дельце выгорело.

У меня сердце едва не выскочило из груди, когда ты наконец вернулся – после очередного трехдневного отсутствия. И выглядел ты так, что я не знал, что хватать первым, нюхательную соль или Библию. Полуживой от усталости, покрытый кровью, ты выглядел торжествующим, а глаза твои сверкали, точно июньское грозовое небо. «Был ты далеко, когда обагрял я о Фафнира меч! – провозгласил ты, жадно выпив полпинты неразбавленного джина. – Силами я со змеем померился, пока отдыхал ты! Живее, Лэйд, седлай коней. Кажется, я знаю, как нам прижать этого сукиного сына!»

* * *

Не знаю, с какими силами ты договаривался, что им обещал, на какие сделки шел. Но в безнадежной битве с Левиафаном ты вырвал у Него подсказку. И пусть толщиной она была с лошадиный волос, ты рвался в бой, потому что тебя звали Бенджамин Торп и иначе ты не умел.

– Славная охота… – Торп прищурился, глядя на моргающие за окном фонари. – И славное завершение. Догадка была верна, все сошлось. Просто в головоломке имелось некоторое количество лишних деталей, а я был слишком небрежен, чтобы уделить им должное место… Мне сразу стоило обратить внимание на то, что окно разбито не изнутри, а снаружи, кроме того, свечной воск не застывает так быстро, а след от правого ботинка так и не был найден… Впрочем, уже неважно. Помнишь, что было дальше? Помнишь нашу дьявольскую погоню посреди города? Ах, эта ночь… Из трубы нашего локомобиля рвался дым, топка скрежетала, а мы с тобой неслись вслед за грозным Ночным Хирургом, который улепетывал от нас, точно застигнутый врасплох воришка?

Помню, подумал Лэйд. И до сих пор не могу найти достаточно веских причин, побудивших Его сохранить наши жизни той ночью. У Чепмена был спортивный локомобиль, быстрый как пуля, у нас – какая-то древняя колесница, из которой я вышвырнул хозяина, плюющаяся дымом и грозящая взорваться каждый раз, когда приходилось поддать пару. Но Торп знал этот проклятый город наизусть, до последней трещины в мостовой, а Чепмен, перепуганное чудовище, несся практически наугад.

А еще у него был новенький «штайр-манлихер» с автоматическим огнем в свободной руке, так что пули щелкали вокруг нас, как звонкий горох, норовя разворотить головы, вышибить глаза осколками или пробить злосчастный изношенный котел. Вокруг мелькали подворотни и дома, а мы с тобой неслись на шлейфе из раскаленного дыма, полуослепшие, ревущие от воодушевления, ничего не видящие кругом, – парочка безумных охотников, оседлавших самого Левиафана и мчащихся на Нем сквозь грозовую ночь…

Дьявольская, дьявольская охота. Сумасшедшая гонка сквозь фантастические декорации, каждую секунду грозящая оборваться катастрофой. Сверкающие глаза Торпа, хлопки выстрелов, клокочущий в венах адреналиновый коктейль, прилипший к его собственным губам тигриный оскал…

Наверно, перед мысленным взором Торпа проносилось нечто похожее, потому что глаза у него сделались выцветшие, цвета тонкой серой кисеи.

– Ему везло ровно до Пауэлл-стрит, потому что на углу Пауэлл и Фюрно удача от него отвернулась, – Торп издал сухой смешок. – Какой-то прущий вслепую китобой вывернул из-за угла, точно странствующий айсберг, и отправился наперерез, ничего не замечая, прямиком под колеса. И Чепмен… Черт, как это иронично! У опытного чудовища, благословленного Левиафаном, гениального хирурга, не знающего себе равных, дернулись руки. Может, впервые за все время практики в Новом Бангоре.

Чертова повозка отклонилась на три дюйма, задела столб, выскочила на тротуар… Он влетел в витрину часового магазина и рассек ее вдоль, котел его многострадальной машины лопнул и… Господи, ну и шуму было! Точно кто-то прищемил хвост всемогущему Левиафану дверью. Я не слышал такого грохота с тех пор, как германские шпионы подорвали в Коппертауне целлюлозный цех! Страшный удар! Искры! Звон!.. Жжешь ты меня, могучее пламя, огонь, отойди! Тлеющий мех потушить не могу я, пылает мой плащ!..

Лэйд и сам помнил эту минуту. Тяжелый скрежет раздираемой стали, страшный удар, сыплющееся из оконных проемов стекло, чужой локомобиль, катящийся по мостовой, точно игрушечный, и Чепмена, похожего на пугало в дымящихся лохмотьях, – лопнувший котел обварил его, превратив последние минуты жизни в одну нескончаемую пытку. Но он все равно ковылял, не выпуская из руки пистолета, – некоторые чудовища отчаянно упорны…

– Если мы сидим здесь, то только потому, что Левиафан, в отличие от нас, неважный лавочник. Некоторым своим клиентам Он может отсыпать на гран удачи больше, чем полагается, – пробормотал Лэйд. – Мы сами имели все шансы взлететь на воздух, как ракета Конгрива. Я чудом остановил наш экипаж возле самой стены, но прежде чем успел перевести дух, ты соскочил на землю и через огонь бросился к распростертому Чепмену с одной только тростью в руках. И это человек, не устававший твердить мне о здравомыслии!

Торп виновато улыбнулся.

– Я боялся не пламени, Лэйд. Я боялся, что убийца умрет прежде, чем я успею заглянуть ему в глаза. Я хотел увидеть поверженное чудовище и, может, увидеть в его взгляде что-то такое, что наполнило бы смыслом мою бесконечную охоту. Быть может, Его отчаяние? Отражение страха самого Левиафана?..

– И сам чуть не отдал Богу душу! – пробормотал Лэйд, отводя взгляд. – Черт, я едва успел оттолкнуть тебя в сторону!

Торп улыбнулся и с благодарностью кивнул.

– Я помню. Он выстрелил мне в грудь из своего маленького пистолетика, но ты успел на полсекунды раньше, не то, конечно, я бы не сидел сейчас здесь, наслаждаясь этим вином. Мой верный Лэйд, мой отважный тигр, что бы я делал без тебя?.. Я все-таки успел посмотреть ему в глаза. Знаешь, что там было? Не мука, как у многих других подлецов, которых мы выслеживали. Не боль, не страх. Там было отрешенное умиротворение. Словно это обожженное чудовище, издыхающее на моих глазах, ничуть не жалело о том, что все кончилось именно так… Черт, славная была охота! Старые следопыты вроде нас с тобой могут лишь мечтать о такой. А теперь, будь добр, расскажи мне об этом твоем Вудмане.

Лэйд мрачно усмехнулся, встряхнув остатки вина в бокале.

– Не спеши взводить курки, Бенджи. Вудман – не чудовище. Он чудотворец, подлец и манипулятор, но на его руках нет крови. Если не считать крови тех несчастных, что имеют неосторожность довериться ему и его никчемным ученикам.

– Значит, Новый Бангор оказался слишком тесен для вас двоих? И вы решили устроить небольшую дуэль, как это принято в Новом Свете?

Взгляд серых глаз не сделался мягче. Лэйд невольно ощутил желание поерзать в кресле – как мальчишка в церкви посреди воскресной проповеди, поймав на себе строгий взгляд викария.

– Скорее, обкорнали немного друг другу бороды, – вяло возразил он. – Дуэли – дело молодых и дерзких, джентльмену моей комплекции и моего возраста лучше подыскать себе другое занятие, чтобы не стать мишенью для насмешек. Например, вязание или разгадывание кроссвордов… Нет, я не ссорился с Вудманом. Беда в том, что его разношерстная оккультная братия стала вторгаться на мою территорию.

– Твою территорию! – Торп произнес это слово то ли с насмешкой, то ли с горечью, неожиданно резко. – У тебя нет здесь никакой территории, Лэйд Лайвстоун! Ты пленник, как и мы все. Однако по какой-то причине вместо того, чтобы обзаводиться союзниками, обзаводишься врагами!

Лэйд отхлебнул еще вина и погонял его во рту.

– Скорее Левиафан укусит себя за хвост, чем мы с Вудманом сделаемся союзниками, Бенджи. Скорее я возьму в компаньоны вместо тебя дохлого кота или пригоршню садовых мокриц. Скорее…

– Довольно. Я понял. Вы настолько друг друга не переносите?

– Знаешь, как меня величают ребята папаши Вудмана? Тигр на поводке у крыс!

Глаза Лэйда прищурились, приобретя оттенок свинцовых белил.

– Пожалуй, грубовато, но, полагаю, мы оба вполне способны оценить иронию.

– Их отчаянно раздражает, что я по старой памяти время от времени выполняю кое-какую работу для Канцелярии, – сами они боятся ее до дрожи в коленях. В их глазах полковник Уизерс-Уинтерблоссом сродни дьяволу.

– Значит, ни у кого из вас нет намерения идти на мировую?

– Скорее уж Монтекки и Капулетти споют вместе комические куплеты, чем мы с папашей Вудманом пожмем друг другу руки! – фыркнул Лэйд. – Черт, нет. Мы с Орденом и раньше не испытывали друг к другу теплых чувств, но в последнее время… Пожалуй, температура наших взаимоотношений упала так низко, что почти коснулась той точки, за которой вода превращается в лед.

– Была причина?

– Возможно, – неохотно признал Лэйд, – была одна скверная история не так давно. Она заварилась из-за одного самоуверенного банкира и его чертовой монеты, а кончилась не сказать чтобы лучшим образом. По крайней мере, не для всех участников званого вечера. Чертов Бредбедл…

К его удивлению, Торп присвистнул.

– Бредбедл? Сир Берсилак? – осведомился он с веселым изумлением. – Ну и ну, Лэйд. Поздравляю! Не знаю, что за вечер вы там затеяли, но, если к вам явился мистер Бредбедл собственной персоной, можешь считать, что мероприятие удалось на славу. В некоторых кругах он, знаешь ли, считается личностью легендарной, сродни самой Паточной Леди, и даже более того. Встретить его чертовски непросто. Зеленый рыцарь обычно не жалует пиров, а если поднимается из глубин, то по какому-нибудь вескому поводу.

Зеленый рыцарь, подумал Лэйд, вспомнив покров из гниющих водорослей на лязгающей стальной шкуре чудовища. Чертовски метко сказано, старина.

Чертовски метко.

– Ему больше не придется утруждать себя, – пробормотал он, – крысы разнесли мистера Бредбедла на черепки, расстреляли у меня на глазах из какой-то крысиной пушки, так что…

Торп рассмеялся. Негромко, как смеются воспитанные люди, но его глаза на миг сделались почти серебристыми.

– Не беспокойся насчет мистера Бредбедла. Я проводил многие изыскания и в конце концов пришел к выводу, что на этом острове не существует оружия, способного его уничтожить. Самое большее – причинить временные неудобства. И крысы, конечно же, превосходно об этом осведомлены. Так вы с ним беседовали? Как он тебе показался?

– Беседовали немного, – Лэйд кивнул, изучая содержимое своего бокала, – за ужином.

– Не правда ли, весьма интересный джентльмен? Образованный, смышленый и с великолепным чувством юмора. И какой потрясающий рассказчик!.. Да, он может выглядеть грозным, но это просто маскировка, сам по себе он не опаснее обычного зеркала. Он ведь не в силах нанести удар, лишь отвечать на тот удар, который ему нанесли. Ты ведь быстро сообразил это, Лэйд, мой мальчик?

– Я… – Язык Лэйда запнулся о зубы. – Значит, и ты с ним знаком?

Торп рассмеялся.

– С Бредбедлом? Ну конечно! Тридцать лет назад мы с ним провели превосходный вечер, соревнуясь в ирландских анекдотах, и расстались предельно довольные друг другом. Впрочем… – Торп склонился над столом, задумчиво царапнув пальцем поверхность. – Наверно, мне стоит предупредить тебя.

– О чем?

– Бредбедл… Видишь ли, он по своей натуре домосед. Не выносит шум и гам и редко выбирается к свету. Он из числа тех существ, что обитают в трещинах и щелях Нового Бангора, таких глубоких, что не найти без гальванического фонаря. Я бы сам не смог его обнаружить, при всем желании.

– Понятно, – кивнул Лэйд, – как Паточная Леди и…

– Да. Совершенно верно. Это не те существа, которые будут выбираться в свет, чтобы стянуть у хозяина носки или похулиганить у него на кухне. Они выбираются из своих… кхм… трещин и щелей весьма редко, чаще от скуки или когда ощущают… вибрацию.

– Вибрацию? – Лэйд и сам приподнял бровь. – О чем это ты, Бенджи?

Торп потер пальцами лоб, как делал всегда, когда его ученик проявлял потрясающую бестолковость. Например, не мог на память сказать, сколько футов в длину средний татцельвурм, чем отличаются маэро от туреху, на какой глубине можно повстречать нингена…

– Тебе когда-нибудь приходилось бить молотком по термитнику?

– Нет. Никогда.

– Попробуй. Для этого потребуется увесистый камень или хороший молоток, ведь термитники обыкновенно довольно прочны. Уверен, после нескольких ударов ты обнаружишь в трещинах едва заметное шевеление. Это термиты, крошечные хозяева улья, бесцеремонно разбуженные и отвлеченные от своих важных дел, высовывают усики наружу, пытаясь понять, что за дрожь сотрясает устои их мироздания. Они ни черта не понимают в законах физики и не разбираются в молотках, но своими тонкими органами чувств безошибочно ощущают сотрясение и, повинуясь инстинктам, выбираются на поверхность. Так заложено в их природе – реагировать на возмущение.

– Хочешь сказать…

– Да. В Его потрохах тоже иногда происходит возмущение. Легкая вибрация, которую не чувствуем мы, но которую вполне ощущают Его отпрыски. Если уж что-то заставило домоседа Бредбедла выползти наружу… Черт, это может ничего не значить. В конце концов, раз в сто лет, говорят, даже шотландец оставляет на чай.

– Или кто-то прямо сейчас бьет молотком по термитнику.

Торп улыбнулся, но улыбка на его сухом лице показалась Лэйду трещиной в камне.

– Не будем думать о подобных вещах, но… Поглядывай по сторонам, Лэйд.

Лэйду захотелось разжечь огонь в печи – вечерний холод пробрался в кабинет сквозь многочисленные щели и неплотно затворенные окна и, пусть еще не успел запустить свои колючие щупальца ему за шиворот, уже грыз озябшие пальцы. Даже странно, что Торп не замечает этого в своем легком габардиновом пиджаке…

– Что ты имеешь в виду, Бенджи?

– Поглядывай по сторонам, – повторил Торп, немного понизив голос. – Сам знаешь… Запахи, которых ты раньше не ощущал, вещи, которые раньше не происходили… Какие-нибудь подозрительные и ни на что не похожие штуки. Даже в этом городе, созданном из странностей, можно встретить ни на что не похожие странности. Держи ухо востро, Лэйд, вот и все. Как знать, может, это безобидный озноб, а может… Ладно, неважно. Так вот, по поводу этого твоего Вудмана…

– Нет уж, постой. – Лэйд твердо покачал головой. – Ты сказал, Бредбедл уже выбирался на поверхность и вы с ним мило поболтали. Когда это было?

– О, задолго до нашего знакомства. Даже до твоего прибытия на остров. Лет тридцать тому назад.

– Ну и что случилось в Новом Бангоре тридцать лет тому назад?

Торп заколебался. Его высохшие пальцы неуверенно заерзали на подлокотниках, глаза обрели цвет выбеленной океаном гальки.

Как это интересно – колеблющийся Бенджамин Торп… А ведь он не колебался даже тогда, когда угодил в нору морлоков, подумал Лэйд, ощущая колючую наледь на легких. Он просто шел в темноте и хладнокровно разил их своей шпагой, одного за другим, а тут…

Торп сдавленно усмехнулся.

– Одна старая история, – пробормотал он. – Не хочу утомлять тебя ее хитросплетениями, поверь, их было достаточно для того, чтобы свести с ума даже пожилого паука.

– Ты тоже в ней участвовал?

– На правах второстепенного персонажа, – Торп улыбнулся, – хотя, видит Бог, предпочел бы остаться в стороне от всего происходящего. Некоторые даже считают, что я сыграл во всем этом не последнюю роль, но я, как джентльмен, всегда возражал против этого. Всего лишь счастливое стечение обстоятельств, не более того.

– Но ты никогда не…

– Не рассказывал об этой истории? Верно. И сейчас не горю желанием. Это была скверная история, уж можешь мне поверить, скверная история, которая могла обрести очень паршивый конец для всех нас, вне зависимости от того, кем мы себя воображаем – каторжниками, охотниками или Его игрушками… Как видишь, все обошлось. Мы живы, а наш термитник, как и прежде, самый неприступный термитник в мире.

Лэйд сделал несколько неглубоких размеренных вдохов. Обычно он делал такие перед схваткой, чтобы собраться с духом, уняв дребезжание страхов и сомнений, но сейчас… Сейчас ему нужно было привести в порядок мысли.

– Но если…

– Нет, – глаза Торпа мягко сверкнули, – нет. Исключено. Эта история не повторится в будущем.

– Но Бредбедл!..

– Уверен, старому негодяю просто стало скучно на дне морском, вот он и…

– Дело не только в нем, Бенджи. Не только в старом чудовище, которое вдруг решило выбраться на свет Божий. В последнее время я все чаще ощущаю вокруг себя нечто… необычное.

Торп нахмурился.

– Звуки? Запахи?

– Нет. Ничего конкретного. Просто… Как если бы тени, лежащие на стенах домов, начали бы танцевать и изгибаться, оказавшись на самом краю зрения. Стоит перевести на них взгляд, как они благопристойно замирают, но едва лишь расфокусируешь его, уведешь в сторону… А еще эти чертовы фонари…

– Что такое с фонарями?

– Полюбуйся! – Лэйд махнул рукой в сторону окна, за которым, раз за разом погружая Хейвуд-стрит в сумерки, мигали пять газовых огней. – Конечно, фонари – это ерунда, всего лишь какой-то сбой, но… Черт, от этого мигания у меня скоро сделается мигрень! Будто мало мне обычных забот, мерзавца Вудмана, всего прочего…

Торп взглянул на мигающие фонари, в его глазах замерцали отраженные газовые вспышки.

– Так-так… Напоминает фонтан «Танцующие огни» во Флоренции.

– Гаснут и тухнут, видишь? И так целую ночь напролет.

– Это выглядит как… как мигающие фонари.

Лэйд нетерпеливо кивнул:

– Да, черт возьми. Но в последнее время вокруг меня становится слишком много мигающих фонарей. Они словно…

– Словно пытаются подать тебе знак?

Лэйд не глядя налил себе еще вина. Несмотря на землистый привкус и легкий осадок на языке, вино приятно охлаждало разгоряченное и порядком пересохшее горло.

– Да, – неохотно произнес он, сделав два осторожных глотка. – Точно Он своими семафорными огнями пытается что-то мне подсказать или от чего-то предостеречь. Конечно, это может быть случайностью, но… Я помню, о чем ты предупреждал меня много лет тому назад. Левиафан – это не сказочный дракон, сказал ты, Его опасность не в острых зубах и не в огненном дыхании. Его истинное оружие – это случайности. Именно из случайностей Он сооружает самые страшные ловушки. Но это… Если это ловушка, она слишком хитра для меня. А если предостережение – слишком туманно.

– Ты пытался расшифровать эти вспышки? – спокойно уточнил Торп.

– Битую неделю. Это не азбука Морзе, это ни одна из прочих известных мне азбук и кодов. Однако сигналы повторяются. Присмотрись. Каждый из фонарей выдает определенное количество вспышек каждую минуту. Это ведь должно что-то значить? Или… Черт. Если Он – повелитель случайностей, это ведь не значит, что обычных случайностей в Новом Бангоре не осталось вовсе, верно? Может, я просто сам старательно свожу себя с ума, видя знаки там, где их никогда не было… Вина?

– Благодарю, – Торп покачал головой, – не сейчас.

Лэйд нахмурился, ощущая укол тупой булавки в основание черепа. Не беспокойство – пока еще, – лишь легкое недоумение.

– Я думал, ты любишь пино-нуар.

– В моем возрасте приходится советоваться с доктором, даже если хочешь пропустить чашку чая, – усмехнулся Торп, – но благодарю за намерения, вино и в самом деле отменное. А теперь, будь добр, поведай мне, какую роль визит мистера Бредбедла сыграл в истории твоей войны с Орденом.

– Связь здесь зыбкая, но в глазах старика Вудмана она крепче швартовочных канатов, – пробормотал Лэйд. – Дело в том, что мистер Бредбедл – не очень-то церемонная особа. Его визит сопровождался некоторым количеством разрушений и жертв.

Торп вздохнул:

– Он бывает несдержан, я знаю, но сам по себе кроток, как ягненок. Если ты не нападаешь на него первым, он и волоса с твоей головы не уронит, это понимает всякий уважающий себя охотник.

– Одним из погибших был некий Ледбитер. Профессор мистических наук, маг-самоучка, мнящий себя охотником, он тоже состоял в Ордене, мало того, приходился доверенным лицом Вудмана.

– Тебя обвиняют в его смерти?

– Нет, орденоносные болваны не настолько глупы, чтобы предъявить мне обвинения, но я отчетливо слышу, как скрипят их зубы, стоит им только меня увидеть. Кажется, они подозревают, будто я нарочно не пришел на помощь Ледбитеру, позволив Бредбедлу с ним разделаться, устроил месть чужими руками. После этого, как ты понимаешь, отношения между мной и Орденом, прежде неприязненные, сделались ледяными.

Торп вздохнул и некоторое время массировал пальцами дряблые веки.

– Дьявол со всеми вами, – пробормотал он. – Даже полуграмотные каторжники, которых мой приятель полвека тому назад отправлял на Тасманию, и то понимали, что междоусобная вражда ни к чему не приводит, лишь облегчает работу надсмотрщику, а вы…

Лэйд кисло улыбнулся в ответ.

– В тот день, когда узники Нового Бангора подпишут вселенский пакт о сотрудничестве и примутся работать сообща, я надену шляпу, возьму прогулочную трость – и вновь отправлюсь прочь отсюда по морскому дну. Видишь ли, я знаю, чем заканчиваются подобные истории. Чем они обречены заканчиваться.

– Клуб «Альбион»?

– Клуб «Альбион», Бенджи. Ты и сам знаешь, Его Величество Левиафан Первый – неважный хозяин, но отменный тюремщик. Он может сколь угодно долго глядеть на наши забавы, позволяя любые выходки и фокусы, но чего Он не терпит, так это сговора. Если Он узнает, что несколько охотников объединились, неважно под каким предлогом, наказание будет неотвратимым и страшным.

Серые глаза Торпа сверкнули – не так, как сверкает начищенное серебро, скорее мягким блеском потертого алюминия.

– Но я же рискнул взять тебя в ученики?