Доппельгангер оказался превосходным компаньоном по части выпивки. Он провозглашал остроумные тосты, от которых пришел бы в восторг даже старикашка Маккензи, перемежая их бодрыми застольными шутками, которых, кажется, знал великое множество. Про ирландца и фисгармонию оказалась особенно удачной – Лэйд хохотал до слез, так что даже мрачные мысли, отравлявшие его существование последние дни, будто бы отступили в сторону, сделавшись едва шепчущими тенями на пороге восприятия.

Может быть, это мне и требовалось все время, подумал Лэйд. Человек, с которым я могу разделить все страхи без утайки. Еще один я. Поразительно. Я рыскал по острову, пытаясь найти тех Его узников, что готовы бросить вызов тюремщику, но все это время мне нужно было лишь мое собственное отражение в зеркале… Оно смелее, чем я. Оно умнее, чем я. Оно больше Лэйд Лайвстоун, чем я…

– Мы с тобой – парочка превосходных тигров! – провозгласил Доппельгангер, щедро наполняя рюмки. – В одиночку ты не смог достичь успеха, потому что вынужден был потакать своим охотничьим инстинктам. Тебе не хватало трезвого ума, сметки. Хладнокровного наблюдателя, который сидит у тебя в голове и ведет учет. Но вместе… Вместе мы сотворим чудо! Тряхнем этот островок так, что у мистера Левиафана попадают все статуэтки в гостиной! Очень скоро ты перестанешь быть Бумажным Тигром, мой дорогой!..

Они пили вдвоем, но Лэйд ощущал себя так, словно хлещет ром в одно горло. Предметы вокруг мягко поплыли, в затылке распространилось тяжелое бархатное тепло. Все верно, подумал он. Вот только…

– Вот только Уэлч…

– Плевать на Уэлча! – провозгласил Доппельгангер с хмельной бравадой. – Левиафан создает и пожирает собственных детей без числа, и занимается этим веками. Нам ли чинить ему препятствия? Впрочем, знаю, ты сентиментален, к некоторым из них у тебя особый интерес. Эта куколка, мисс Прайс, она уже влюблена без ума. Но мы сделаем так, что в тебя влюбится вся Хейвуд-стрит. В этом положись на меня, старина. Я буду подсказывать тебе, подбирать нужные слова, чтобы ты мог произвести нужное впечатление на публике. Ты больше не будешь неотесанным лавочником, мой дорогой! Ты станешь Дизраэли Хукахука, изысканным щеголем и интеллектуалом! Лордом-протектором всего Миддлдэка!

От выпитого у Лэйда слезились глаза, а пальцы быстро теряли чувствительность. Рюмка сделалась какой-то необычайно тяжелой, словно сместилась в иное измерение, пальцам стоило большого труда нащупать ее и поднести ко рту.

Я прилично нагрузился, подумал Лэйд, точнее, подумала та тигриная часть Лэйда, что дремала в укромном углу. Будь Сэнди в лавке, она бы этого не допустила, но Сэнди сбежала. Покинула корабль, бросив капитана на произвол судьбы. У него есть право хлебнуть немного!

– …Эта пустота словно выгрызает меня изнутри, – жаловался он призраку, – мучит, сводит с ума. Я точно воздушный шарик, что норовит оторваться от земли!..

Доппельгангер скорбно кивал.

– Не пытайся противиться ей, старина, напротив, научись находить в ней упокоение, – посоветовал он. – Научись наслаждаться ей, впускать в каждую клеточку тела. Ты устал. Ты измучен бесконечной охотой, в которой давно не разберешь, кто на кого охотится. Этот остров годами травил тебя псами и подбрасывал отравленные наживки. Попробуй почувствовать себя пустотой. Едва надутым парусом… Тебе понравится.

Лэйд попробовал. И верно, ему это понравилось. Он словно расслабил все те такелажные снасти, которые, треща от чудовищной нагрузки, держали его последние двадцать пять лет. Пустота, пустота, безбрежная пустота. Без сопротивления, без точек опоры, без волнений… Черт, это было даже лучше, чем рыбное зелье!

В теплой компании время летит быстро. Они провозглашали тосты в честь друг друга с такой частотой, что под конец оба порядком осоловели. Пустота в сочетании с ямайским ромом – страшная смесь.

– Значит, ты будешь со мной до конца? – строго спросил Лэйд у Доппельгангера. – Даже если Он решит приготовить из нас рождественский пудинг?

– До конца времен! – напыщенно пообещал призрак.

– И больше никаких секретов?

– Никаких!

– Поклянись!

Доппельгангер хохотнул, однако прижал руку к груди.

– Клянусь!

– Поклянись самым дорогим, что у тебя есть!

– Клянусь своим именем! Клянусь тем, что я – Лэйд Лайвстоун!

Лэйд щелкнул пальцами, издав торжествующий смешок.

– Вот ты и попался! Ты говорил, что ты – точная моя копия?

Доппельгангер в ответ состроил гримасу.

– Разве что немногим более умная. И рассудительная.

– Да ну? В таком случае ты знатно опростоволосился, приятель.

– Вот как?

– Уж тебе следовало знать, что Лэйд Лайвстоун – это псевдоним, вывеска. Это имя ты придумал себе сам, когда обосновался на этих берегах.

Доппельгангер поморщился.

– Уж кому, как не мне, знать об этом!

– Тогда ты помнишь и свое настоящее имя, верно?

– Безусловно, – подтвердил Доппельгангер, – меня зовут…

На лице Доппельгангера внезапно возникла растерянность. Сродни той, что посещает джентльмена, пожелавшего узнать, который час, но обнаружившего, что в его жилетном кармане вместо часов лежит недоеденный сэндвич.

– Я… Как странно… – пробормотал он. – Меня зовут… Я… Я же помнил…

– Ты забыл свое имя?

Доппельгангер смущенно потер подбородок.

– Как глупо… Выскользнуло из памяти, как конфетный фантик из альбома. Оно так давно лежало, не зная употребления, я тайком вспоминал его, примеряя, и с каждым годом оно казалось мне все более блеклым, чужим. В какой-то момент мне даже стало казаться странным, что меня когда-то так звали, а потом…

Лэйд сочувственно кивнул.

– Уж мне-то знакомо это чувство. Значит, не помнишь?

Доппельгангер удрученно покачал головой.

– Проклятый Левиафан вытащил его у меня… – Затем глаза его зажглись. – Напомни! Напомни мне мое имя. Произнеси его вслух! Прошу! Я хочу вновь… вновь услышать, как оно звучит!

Лэйд ободряюще усмехнулся.

– Что ж, если это доставит тебе удовольствие. Меня зовут…

Он произнес свое имя. Однако вместо гордости отчего-то ощутил смущение – словно вытаскивал из шкафа старый костюм, который не надевал со школьных времен. Костюм, явно знавший лучшие времена. Предназначенный для куда более стройного джентльмена, не отягощенного лишними фунтами в области талии, из старомодной ткани, которую нынче уже не встретишь, странного фасона и…

– …ятель! – Доппельгангер озабоченно склонился над ним. – Что с тобой? Ну-ка поднимайся! Ну и перепугал же ты меня!

Лэйд с трудом поднялся на ноги. Дьявол. Накативший приступ слабости напоминал легкую океанскую волну, однако ударил в голову, точно пятисотфунтовая наковальня. Он и сам не заметил, как отправился в нокаут. Киа па тэ уира ки а коэ! Неужели это от выпивки? Как-то раз они со Скаром Торвальдсоном приговорили по три бутылки рома, мало того, нещадно мешая его с шампанским, наутро же он как ни в чем не бывало таскал мешки с рисом и лакрицей, а тут… Нет, это все от усталости. От нервного напряжения. От всего, что навалилось за последнее время.

Лэйд доковылял до кушетки и опустился на нее.

– Все в порядке. – Он выдавил улыбку, которая, видимо, выглядела не лучшим образом, потому что Доппельгангер был явственно обеспокоенным. – Просто… секундная слабость.

– Мне показалось, ты сейчас шлепнешься в обморок, как старая жаба!

– Нет, все в порядке… в порядке. Уже прошло.

Глупо лгать самому себе, но он солгал – не прошло. Слабость не унялась, продолжая мусолить липким языком его тело. В голове звенели осколки елочных игрушек. Лэйд облизнул губы. И верно – Бумажный Тигр…

– Больше рома не получишь, – усмехнулся Доппельгангер, пряча бутыль. – Что до твоей слабости… Соберись! Думаю, у меня есть кое-что, что придаст тебе сил.

– Ну?

– Кажется, я знаю, что сталось с Уэлчем.

Лэйд напрягся. Несмотря на зловонные ромовые пары, порядком застившие сознание, он заметил странное выражение на лице Доппельгангера. Что-то сродни мрачной торжественности.

Лэйд пожал плечами.

– Он рассохся. Истлел, как египетская мумия.

– Но я знаю, что к этому привело.

– Ах, это… Что ж, какой-нибудь недотепа-журналист, прознавший про древний клад, накорябал письмо в редакцию «Луженой глотки», а те, не разобравшись, тиснули статью, и вот пожалуйста.

– Но кто именно отправил этот материал в газету?

– Не знаю. Кто?

Доппельгангер улыбнулся. И его улыбка вдруг показалась Лэйду какой-то чужой. Не той, что он видел в зеркале на протяжении всей жизни. Чуть более острой и… незнакомой. Несмотря на гудящую от рома голову, он вдруг ощутил ледяной ручеек, обозначившийся между лопаток.

– Ты.

Лэйд попытался усмехнуться, но его грудная клетка издала лишь натужное кряхтение.

– Ты и сам перебрал, старина, если пытаешься шутить подобным образом.

Доппельгангер поднялся из кресла и прошелся по кабинету, по-хозяйски заложив руки за спину. Удивительно. Может, он и был призраком, но Лэйд только сейчас заметил, как явственно трещат под его ногами половицы. Возможно, долгое пребывание в мире живых дало ему толику материальных сил, или…

– Эта идея с акциями, она в самом деле была хороша. Когда я только придумал ее, сразу знал, что ты вцепишься в нее обеими руками. Старые тигры, потерявшие способность охотиться самостоятельно, так жалки… Я состряпал это дело так аккуратно, что ты ничего не заподозрил. Но, конечно, гвоздем всей композиции было письмо в газету. Составленное в лучших традициях бульварной журналистики, так уважаемой «Серебряным рупором», оно не могло не найти горячий отклик в сердцах читателей. Я положил в конверт и оставил вот тут, – призрак показал пальцем на угол стола, – а ты был так добр, что захватил его вместе с прочими и препроводил в почтовый ящик. Твое предчувствие не подвело, Уэлча в самом деле погубила не просто случайность, он в некотором смысле был убит. Его убили мы с тобой.

* * *

Лэйд ощутил холодную жижу, хлюпающую в груди.

Спокойно, подумал он, лишь бы что-то подумать. Спокойно, ты. Не бросайся на него. Не делай резких движений. Судя по всему, он считает себя хозяином положения, раз так беззаботно рассказывает об этом. Возможно, знает что-то, чего не знаешь ты.

Доппельгангер, наслаждаясь его реакцией, обошел стол, насмешливо вальсируя, и уселся в хозяйское кресло.

– А ведь ловко у нас это вышло, а? У тебя такое лицо, словно тебе на ухо прогудел поезд! Черт, хотел бы я взглянуть на Уэлча в ту минуту, когда он понял, что его дельце прогорело! Увидеть, как он мечется по комнате, быстро пожираемый временем, как его кости начинают хрустеть, ноги подламываются, кожа на глазах превращается в лопающийся серый холст… Как думаешь, он успел вспомнить тебя перед смертью? Мне хочется думать, что да. Мне хочется думать, что он завывал от ужаса и звал тебя, а потом рухнул на пол, ощущая, как тело съеживается и превращается в тлен…

Доппельгангер взял почти пустую бутылку с ромом, взвесил ее в руке, затем поморщился и швырнул об стену. Та лопнула с неприятным звоном, оставив на стене мокрое пятно, но на лице у двойника возникла блаженная улыбка – словно ничего приятнее он в жизни не слышал.

– Не могу больше пить эту дрянь. Ну и скряга же ты, приятель! Впрочем, – он ловко щелкнул пальцами, – благодарение судьбе, у нас с тобой общая память. Я знаю, где ты прячешь хорошую выпивку.

Он открыл несгораемый шкаф и, немного повозившись, достал бутылку «мартеля», которую Лэйд держал для особого случая. Он не собирался утруждать себя ритуалами. Свернул сильными пальцами пробку и опрокинул себе в глотку, разом высосав приличную часть.

– Ох… – пробормотал он, удовлетворенно отдуваясь. – Королевское пойло! Ты даже не представляешь, до чего приятно ощущать вкус, когда у тебя вновь есть материальное тело. Черт, я бы не отказался даже от глотка керосина! Прости, тебе предлагать не буду. Сам понимаешь…

Он больше не выглядел призраком. Он выглядел мужчиной лет шестидесяти, тяжелым, одышливым, быть может немного бледным, однако, без всяких сомнений, вполне материальным. Более чем материальным.

Лэйд ощутил, как его тело наливается тяжелой тигриной злостью. Он протрезвел почти мгновенно, но слабость осталась предательской дрожью в членах.

Материален. Этот ублюдок обрел плоть. Какой-то хитрый трюк, заклинание, уловка…

Но он даже не представляет, до чего быстро вновь станет призраком.

Доппельгангер сделал еще один небольшой глоток, издал удовлетворенный вздох и взглянул на Лэйда с хитрым прищуром.

– Ты и в самом деле обрюзг. Уже четверть минуты прикидываешь, как бы тебе добраться до револьвера, а? В лучшие годы тебе потребовалось бы куда меньше времени. Ладно, давай я сэкономлю нам обоим немного времени – из уважения к старости.

Он открыл ящик стола, достал револьвер и поморщился.

– На твоем месте я бы давно избавился от этой штуки. В отличие от герра Вайцзеккера я-то помню, с какой историей она связана. Ну да дело твое. Смотри, я кладу его на стол, вот тут. Как думаешь, сумеешь схватить? Или, может, мне надо отвернуться, чтобы облегчить тебе задачу?

– Нет необходимости, – процедил Лэйд.

Револьвер лежал в четырех футах[105] от него – большая тяжелая игрушка, знакомая ему до последней царапины на рукояти. Чудовищно сильная отдача, но и эффект превосходит все ожидания. На этом револьвере не было сакральных символов и знаков, он не был инкрустирован костями, осколками ногтей и проклятыми драгоценностями, не был посвящен ни одному из Девяти Неведомых, но этого и не требовалось – даже в мире Левиафана он умел творить свою страшную магию.

Лэйд подхватил его одним мягким тигриным движением и не удержался от торжествующего рыка. Указательный палец привычно напрягся, нащупывая спусковой крючок. Револьвер Томаса оборудован системой двойного действия, нет даже необходимости взводить курок, но Лэйд не собирался лишать себя этой приятной возможности. Он…

Лэйд знал, как выглядит лицо человека, в лоб которому упирается ствол револьвера. Ему не раз приходилось разыгрывать этот фокус. Но Доппельгангер не казался испуганным ни на йоту. Он хихикнул.

– По правде говоря, ты смотришься довольно нелепо. Не слишком ли ты стар для игры в ковбоев, да еще с воображаемым пистолетом?

Лэйд уставился на свою руку. Револьвера в ней не было. Он все еще безмятежно лежал на столе – тяжелая вороненая игрушка, блестящая маслом. Смертоносная и прекрасная. Он был уверен, что схватил его, но… Наверное, это следствие той слабости, что овладела им. Его воображение просто на один миг опередило событие. Секундный морок, помешательство…

Доппельгангер приподнял бровь.

– Попробуем еще раз?

Да, попробуем.

Лэйд вновь схватил револьвер и… В этот раз он отчетливо видел, как его рука прошла сквозь револьвер, не ощутив даже холодка стали. Как через облако сгустившегося тумана. Мираж! Призрак! Вот, значит, в чем подвох – хитрец каким-то образом подсунул ему призрачный револьвер! Что ж, посмотрим, долго ли будет длиться его смех… Лэйд подскочил к столу и рванул на себя ящик. Потайное отделение слева – длинный отравленный стилет. Может, не такое грозное оружие, как револьвер, но по-своему изящное и, без сомнения, смертоносное. Он вонзит его двойнику в…

Рука Лэйда прошла сквозь письменный стол насквозь.

Доппельгангер вновь хихикнул.

– Ты выглядишь сбитым с толку. Как человек, который плеснул в чай крахмального клейстера вместо молока. Знаешь, иногда мне даже грустно от того, что я вынужден носить лицо такого тупицы.

Лэйд медленно отступил от письменного стола. Он тоже поддельный, призрачный. Что ж, в его кабинете все еще оставалось достаточно оружия. Он бросился к подоконнику, пытаясь нащупать хитроумно укрытый в щели дерринджер[106]. Его руки по локоть провалились в древесину.

Он попытался распахнуть шкаф – и едва не потерял равновесие, на миг погрузившись в него с головой, не встретив никакого сопротивления. Он попытался схватиться за штору, чтобы сорвать ее, обнажив еще один тайник, но и та оказалась фальшивкой. Призрачной декорацией, невесомо мазнувшей его по лицу.

Призрачный револьвер, призрачный стол, призрачный кабинет… Загоняя обратно в сердце клокочущее и раскаленное, как вар, предчувствие, Лэйд заметался по комнате, пытаясь нащупать хоть что-то вещественное, но тщетно – он был окружен фальшивыми образами, сквозь которые проходил насквозь, как через облака сгустившегося тумана.

Какая-то дьявольская ловушка, хитрый трюк, не обошедшийся без Его помощи, наваждение…

Доппельгангер наблюдал за его попытками с кошачьим удовлетворением на лице, блаженно щурясь и хихикая.

– Ну-ка! – подбадривал он. – Еще разок! Ну же! Ай-яй-яй! Вот так незадача! А может, еще раз?

Спустя минуту Лэйд вынужден был остановиться – не хватало воздуха…

– Слушай, ты… – с трудом выдавил он, силясь восстановить дыхание. – Я не знаю, что за фокус ты сотворил с моим кабинетом, но клянусь…

– С твоим кабинетом? – Доппельгангер в притворном изумлении вытаращил глаза. – Господи! Ну и недалекий же народ эти лавочники! До тебя так и не дошло, ты, полосатая никчемность?

Доппельгангер подошел к газовому рожку и, засопев, повернул краник, залив комнату ярким, желтым, как свежее масло, светом.

Лэйд рефлекторно поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и вдруг ощутил, как кровь в венах превращается в шипящую и колючую сельтерскую воду. Свет газового рожка проходил сквозь его руку, так легко, словно она состояла из тонкой полупрозрачной кисеи или тафты.

Доппельгангер ухмыльнулся, придирчиво разглядывая Лэйда на свет.

– Что ж… Мне всегда хотелось заполучить Тень отца Гамлета, чтобы оживить этот замызганный интерьер. Но будем справедливы, я не Шекспир. Полагаю, придется довольствоваться призраком бакалейщика.

* * *

Это не было жизнью, это было страшным периодом существования, похожим на пьяный предрассветный сон, наполненный липкими кошмарами и колючими, сотрясающими все тело, сухими судорогами. Сон, в котором он ворочался, хрипло рыча, и не мог высвободиться. Агонией, затянувшейся так долго, что она превратилась в фарс.

Лавочники в Хукахука встают спозаранку, едва лишь забрезжит свет. Прежде чем отпирать дверь, запуская первых посетителей, ранних и суматошных, как утренние воробьи, следовало проверить хозяйство, наскоро протереть тряпицей прилавки, проверить, чтобы в кассе хватало мелкой монеты… Доппельгангер спал до одиннадцати, не утруждая себя подобными ритуалами. Он спускался, не надев костюма, в старом лэйдовском шлафроке, засаленном на локтях и обильно покрытом стеариновыми пятнами. Он кряхтел, почесывал пятерней брюхо и довольно ворчал, точно дряхлый пес, выбравшийся из конуры, а встретив Лэйда, обыкновенно восклицал:

– Ах, вот ты где, мой друг! Этой ночью ты отчаянно громко звенел цепями! Нельзя ли потише? Некоторые люди пытаются ночью спать!

И хохотал, вальяжно направляясь на кухню.

Лэйд привык довольствоваться быстрым завтраком – горячий чай, две-три гренки, яйцо всмятку и несколько ломтей холодной ветчины. Хукахука просыпается рано, не успеешь чихнуть, как пора будет отпирать лавку – какой-то нетерпеливый джентльмен уже будет изнывать на пороге в ожидании горчицы, или миссис Клотски, эта безалаберная хозяйка, опять обнаружит отсутствие сахара…

Доппельгангер завтракал долго и со вкусом. Он съедал пять-шесть сосисок и огромную порцию жареного бекона. Дальше следовали полдюжины яиц, которые он совершенно не умел готовить и которые превращались на сковородке в дурно пахнущую подгоревшую бурду. Продолжал жареными помидорами и картофельными оладьями, уминая за один раз такую прорву, что Лэйд лишь бессильно сжимал кулаки – одного такого «завтрака» ему в прежние времена хватило бы на три дня. Завершали трапезу сдобные булочки с маслом и абрикосовым джемом, к которым его двойник испытывал тайную страсть. Лэйду делалось дурно, когда тот коренастыми пальцами запихивал их одну за другой себе в рот – так толстый тарантул, притаившийся в земляной норе, жадно запихивает в пасть мух…

– Ничего не могу с собой поделать, – жизнерадостно сообщал призрак, потирая угрожающе раздувшийся после завтрака живот. – Очень уж соскучился по материальной пище, если ты понимаешь, что я имею в виду. Раньше-то мне приходилось насыщать себя лишь надеждами да чаяниями, а это не очень-то сытная снедь. Кроме того, я иной раз грыз твои потаенные страхи – а от этой дряни портится пищеварение.

Призрак… Лэйд мысленно именовал его так, хоть и знал, что это определение потеряло свою силу. Доппельгангер не был призраком, он был тучным шестидесятилетним мужчиной, материальным настолько, насколько это можно было вообразить. Призраком был он сам. Бесплотной оболочкой, обреченной блуждать в пустой лавке, беспомощной, бессильной, похожей на обесцветившийся от долгой стирки лоскут.

Но назвать себя призраком означало наполовину смириться с поражением. Даже сейчас, спустя несколько дней, Лэйд не собирался признавать новый статус. Он продолжал обходить мебель, хоть и знал, что в силах без малейшего сопротивления пройти сквозь нее, как и сквозь стену. Он продолжал попытки взять что-то со стола или сдвинуть с места. Да хотя бы распахнуть форточку. Некоторые призраки бывают потрясающе упрямы…

Первое время он отчего-то возлагал большие надежды на дверной колокольчик. Он ждал его звяканья с трепетом и нетерпением, как священник ждет перезвона церковного колокола, изгоняющего нечисть. Словно жестяной колокольчик за три пенса мог разрушить страшное, сплетаемое не один день проклятье, высвободив его из призрачных оков. Допустим, звон сам по себе – не бог весть какое оружие против узурпатора, присвоившего себе его лавку и его личность, но он возвестил бы о приходе человека – живого человека! – и Лэйд питал надежду, что как-нибудь да сумеет подать ему знак. Произнести на ухо просьбу о помощи, ущипнуть, похлопать по щеке… Вдвойне лучше, если заглянет беспокойный шотландец Маккензи, – тот прозорлив, как тысяча дьяволов, уж он-то мгновенно поймет, если что-то не так…

Увы, его надеждам не суждено было сбыться. В первый же день Доппельгангер, засучив рукава, снял колокольчик, намертво запер дверь в лавку на засов, а снаружи водрузил фанерный щит с надписью: «Уехал в Веллингтон по семейным делам. Лавка закрыта».

Ублюдок! Подлец! Грязный хитрец!

Лэйд не раз видел смутные человеческие силуэты, замершие на пороге, робко переминающиеся с ноги на ногу. За последние двадцать пять лет «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» ни разу не позволяли себе подобной выходки, и многие обитатели Хукахука были растеряны. С опустившимися плечами они брели прочь – без дижонской горчицы к обеду, без пищевой соды, которой так здорово оттираются жирные пятна, без лакричных конфет и консервированных слив на десерт…

– С бакалеей покончено, – объявил Доппельгангер, самодовольно разглядывая плоды своих трудов, – эти пыльные мешки, лари и сундуки нагоняют на меня апатию, а запах уксуса положительно невыносим. Думаю, мне удастся превратить этот замшелый старческий угол во что-то пристойное. К примеру, открыть здесь дамскую парикмахерскую или букмекерскую контору, а? Впрочем, ты прав, рано строить планы. Сперва убедимся, что сюда не пожалует ваша немощная старческая гвардия, скрипящая костями и воняющая нафталином!

Он снял трубку телефонного аппарата, попросил соединить его с «Глупой уткой» и, к ужасу Лэйда, заговорил по-лэйдовски, совершенно естественным тоном:

– Здорово, Оллис, старый бродяга! Как там твои бородавки! А? Ха-ха! Ну ты даешь!.. А что Фарлоу? Вот хитрец! Слушай, хочу предупредить, я отправляюсь в Веллингтон, надо обстряпать на континенте кое-какие делишки… Векселя моего покойного кузена, помнишь, я говорил как-то раз… Не помнишь? Неважно, потом все расскажу. Словом, лавка закрыта. Надолго? Ну… – злокозненный призрак завел глаза к потолку, зная, что Лэйд жадно слушает каждое слово, – скажем, на месяц. Да уж! Ну ничего, старик, не вешай нос, привезу тебе отменного австралийского бренди! Передай Тресту, что теперь ты за главного. Адьос!

На месяц? Лэйд ощутил холодную подвальную сырость в груди.

Доппельгангер покосился на него не без злорадства. На его губах все еще оставался малиновый джем после завтрака, отчего они казались зловеще красными, как у вампира.

– Сам посуди, старина, могу ли я поступить иначе? Между нами много общего, но сейчас, когда мы поменялись местами и движемся в противоположных направлениях, я бы не хотел рисковать. Видишь ли, с каждой минутой твоя призрачная суть неумолимо берет верх, разрушая те связи, что еще держат тебя здесь. Попросту говоря, ты делаешься все менее и менее плотным, как старый плащ, позабытый в шкафу, медленно превращающийся в труху. Ты ведь и сам чувствуешь это, а? Сейчас ты еще можешь хоть как-то контактировать с миром живых, скажем, шелестеть страницами или издавать тревожные вздохи в углу, и, пока эта способность сохраняется, с моей стороны было бы глупо оставлять тебе лазейку, верно? Нет, я хочу сделать все наверняка, основательно, как это принято в Хукахука. Лавка откроется лишь тогда, когда ты окончательно потеряешь возможность хоть как-то вмешиваться в дела того мира, к которому больше не принадлежишь. Превратишься в зыбкую субстанцию, не более реальную, чем воспоминания о прошлом Рождестве.

Лэйд зарычал, пытаясь тигриной яростью придать себе хоть немного материальности. Тогда, возможно, он смог бы задушить двойника телефонным шнуром или, исхитрившись, загнать ему в шею кухонный нож…

Доппельгангер хихикнул.

– Ну-ну, старина, сохраняй благоразумие! А сейчас, если ты позволишь, мы позвоним мисс Сэнди, этой пигалице, которая имеет привычку так не вовремя появляться.

Он вновь снял телефонную трубку.

– Мисс Прайс? Да, это я. Я отбываю прочь из Нового Бангора с первым же кораблем, так что должен вас уведомить – «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» закрываются на неопределенный срок. По крайней мере на месяц. Да, у меня срочные дела в Веллингтоне. Можете не приходить на работу. Не беспокойтесь, вы будете получать жалование все это время. Что? Поливать цветы? Нет нужды, я раздал их соседям. И Дигги тоже как-нибудь проживет без вашего присутствия. Отдохните от лавочной пыли, купите себе новый наряд, дышите полной грудью! Мистер Чабб непременно позовет вас, едва только вернется в дело! И тогда мы с вами… Ага. Конечно. Вы прелесть, Сэнди, – промурлыкал Доппельгангер в трубку, – я приглашу вас на ужин, и мы с вами, как старые приятели… Ну разумеется. Целую вас в щеку!

Он повесил трубку аппарата с чувством глубокого удовлетворения и подмигнул Лэйду:

– Вот видишь, старина, как все было просто? Уверяю тебя, мне потребуется самое большее два дня, чтобы сделать то, на что у тебя не хватило многих лет. Какое-нибудь безвкусное жемчужное ожерелье, купленное у скупщиков краденого в Скрэпси, бутылка крепкого ликера, сдобренного ложкой рыбьего жира… Вскоре она уже будет клевать у меня из руки, как послушная птичка! А потом…

Потеряв контроль, Лэйд ринулся прочь, точно тигр, которого хлестнули плетью поперек морды. Он пронесся сквозь основательную стену лавки, словно та была сгустившейся тенью, ощутив лишь легкий запах известки. На Хейвуд-стрит стояло раннее утро, едва сдобренное светом солнца. Зевающие фабричные рабочие в промасленных блузах спешили в Коппертаун, на ходу дожевывая хлеб и беззлобно тыча друг друга локтями. Кухарки хлопотали, точно квочки, одергивая юбки, таща корзинки с углем и яйцами, чтобы успеть с завтраком. Фургон молочника неспешно катился вверх по улице, громоздкий, точно речной монитор, скрипящий изношенными механическими частями. Лошадь, от которой еще пахло сонной теплой конюшней, беспечно тыкалась носом в ставни, надеясь выпросить морковку или яблоко. Лэйд отчетливо видел, как в окнах «Глупой утки» беспокойный старикашка Маккензи придирчиво обнюхивает какие-то горшки…

На какой-то миг Лэйду показалось, что солнце придаст сил его призрачной плоти, позволив хоть на миг прикоснуться к миру живых.

– Оллис! Оллис! – закричал он во все горло. – Я здесь, Оллис!

Он бросился вперед, через улицу, совсем забыв о том, что не все стены так зыбки, как в бакалейной лавке. Он успел сделать не больше пяти шагов, прежде чем врезался в невидимую преграду, упругую, но совершенно непроницаемую, как прозрачный целлулоид. Она отбросила его назад, лишь чудом не разбив нос, заставив кубарем покатиться по мостовой. Но никто не смеялся. Даже мальчишки, деловито ковыряющие в канаве палками, не наградили почтенного мистера Лайвстоуна смехом за это выступление.

Двадцать пять футов и три дюйма – вот точно отмеренная длина тигриной цепи.

Хукахука не видел его. Точно он был крошечной пылинкой, проскакивающей сквозь ячейки чрезмерно крупного сита. Он мог кричать во всю глотку, пока не охрипнет, колотить прохожих кулаком, корчить им рожи, умолять, проклинать – никто даже не повернулся бы в его сторону. Лэйд Лайвстоун был вычеркнут из этого мира.

Раздавленный и разбитый, он вернулся обратно в лавку – видеть реальный мир, но быть не в силах к нему даже прикоснуться было невыносимо.

– Ах, старина, – Доппельгангер ухмыльнулся ему, сделав приглашающий жест, – я думал, у тебя уже поубавилось гонору. Какой это раз? Пятнадцатый? Ну и ну. Ей-богу, иногда я чувствую себя дрессировщиком, вынужденным возиться с никчемным тупым зверем. Будь ты во плоти, давно уже отдал бы тебя на мыловарню! Разве что оставил бы себе шкуру. Ничто так не украшает гостиную, как тигриная шкура у камина!

* * *

Когда ты призрак, окружающий мир течет, точно пленка в синематографе, которую нерадивый механик пустил с удвоенной скоростью. Бестелесную призрачную оболочку не в силах сдержать грубые материальные стены, однако с той же легкостью она проскальзывает сквозь ячейки календаря – понедельники и четверги утрачивают над ней всякую власть. Лэйд вынужден был убедиться в этом на собственном опыте, наблюдая за тем, как Доппельгангер, почесывая грузный живот, поутру обрывает листки календаря в кабинете. Они облетали с пугающей скоростью, как листья с деревьев в лондонском октябре.

– Еще один день миновал! – неизменно объявлял он, зная, что Лэйд где-то рядом. – Как там твои дела, Бумажный Тигр? Еще не превратился в кисель? Ну-ну!

Следить за ходом времени было мучительно, Лэйд знал, что каждый прожитый день обессиливает его, словно вычерпывая ведро воды из пересыхающего колодца, приближает к той черте, когда не останется даже бесплотной видимости Лэйда Лайвстоуна. Знал, но ничего не мог с этим поделать.

– Ты крепче, чем я думал, – как-то раз сообщил Доппельгангер, комкая очередной календарный листок. – Подумать только, уже неделя миновала, а ты все еще здесь, хоть и сделался прозрачным, как бутылка. Обычный человек растаял бы за три дня… Что ж, этого и следовало ожидать. Сражения с Ним, верно, наделили тебя некоторой прочностью, но не льсти себе, если думаешь, что сможешь долго этому сопротивляться. Ни один хищник не способен сопротивляться течению реки…

Он был прав. Река неумолимо тащила его прочь, растягивая, точно сушащееся белье. С каждым прожитым днем Лэйд с ужасом замечал, что его тело начинает просвечивать все сильнее. Если сперва оно могло бы сойти за накрахмаленную простыню, то сейчас, неделю спустя, самое большее – на ветхую простынь, которую годами стирали без особого пиетета.

Но он не собирался сдаваться.

Улучив момент, когда Доппельгангер отправлялся спать, сотрясая храпом всю лавку, или листал после обеда подшивку «Панча», хохоча над никчемными шутками, Лэйд принимался за работу. Кропотливую, требующую предельного сосредоточения, но, увы, практически бесполезную, как он сам был вынужден с горечью констатировать.

Доппельгангер был прав, пока еще он сохранял связь с окружающим миром на остаточном материальном уровне, но связь эта была не сильнее кухонного сквозняка. Он мог колыхать клочья паутины в углах, подбрасывать в воздух печную сажу, шевелить складки ткани на скатерти, но не более того. Любой предмет тяжелее рисового зернышка делался для него неподъемным, как пушечное ядро.

Чувствуя себя неопытным кроссарианцем, совершающим изматывающие оккультные штудии, он проводил целые часы в упражнениях, напрягая волю, стараясь представить свои руки плотными и вещественными, достаточно сильными, чтобы справиться со спичкой. Быть может, если бы он смог оторвать от земли хотя бы булавку, можно было бы подкараулить момент, когда Доппельгангер спит, и вонзить ее в яремную вену…

Тщетные надежды. Каждый раз, когда он протягивал руку, пытаясь подобрать с пола прутик от веника, его пальцы неумолимо проходили насквозь, не встречая сопротивления. Часы медитаций не помогали, как бы он ни концентрировался на цели, реальный мир не оставлял ни малейшей щелочки для проникновения, выжимая прочь, в ту область мироздания, где обитают мутные сны и прошлогодние цены на зерно.

Однажды, после многочасовых тщаний, ему удалось распахнуть лежащую на столе поваренную книгу Хиггса, но единственным утешением стал рецепт заварных пирожных – излишне приторных с его точки зрения, – не содержащий в себе никаких подсказок. В следующий раз ему не удалось и этого.

Мало того, что ему пришлось свыкнуться с собственным бессилием, он был вынужден наблюдать за тем, как Доппельгангер хозяйничает в «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа», – отдельная пытка, которая доставляла не меньше страданий. Потирая руки и ухмыляясь, злокозненный двойник споро принялся за работу, превращая лавку – его лавку! – в подобие осажденной крепости. Первым делом он накрепко запер дверь на все замки и заложил засов – словно в самом деле беспокоился, что его будут штурмовать снаружи. Затем занавесил все окна тяжелыми шторами, почти не пропускавшими свет. Пожалуй, он заложил бы и каминную трубу, если бы мог.

Лишенная притока свежего воздуха и дневного света, лавка быстро погружалась в затхлый и липкий полумрак, сделавшись похожей на обиталище какого-то подземного хищника. Входная дверь больше не хлопала, пропуская внутрь запахи и краски, колокольчик не звенел, встречая гостей, – Доппельгангер словно норовил оградить себя от окружающего мира, не жалея на это сил.

– Это временная мера, – пояснил он, удовлетворенно отдуваясь после того, как надежно завесил все окна. – Нам с тобой ни к чему рисковать, верно? Черт, а ты порядочно сдал за последнее время, старина! Все бледнее и бледнее с каждым днем! Уж не болен ли ты?

Доппельгангер был прав. Его силы, и без того ничтожные, стремительно истощались, таяли, как дым над печными трубами Хукахука. Он продолжал мысленные упражнения, надеясь упорным трудом и предельной концентрацией вернуть хотя бы крошечную толику материальности, но был вынужден заметить, что никакого толка из этого не выходит. С тем же успехом изможденный голодом бедняга может крутить гири.

Возможно, спасение лежит в другой стороне, в конце концов признал Лэйд. Ему нужно перепробовать все варианты, не упирая на одну только физическую силу. Возможно…

Пытаясь найти трещину в прозрачном куполе, который окружал его, и чувствуя себя мухой, ищущей выход из стеклянной сахарницы, Лэйд обошел всю окружность, не пропуская ни единого дюйма, – лишь для того, чтобы убедиться, что зазора не существует. Стена была непроницаемой и совершенно не поддавалась на его усилия – даром он то гладил ее пальцами, силясь отыскать ничтожное отверстие, то штурмовал, точно разъяренный бык, рискуя сломать себе кости.

Возможно, он сможет написать призыв о помощи и швырнуть его за окно, как некогда сделал мудрый Дадди. Не беда, если он не достигнет адресата, – пусть только попадется на глаза кому-нибудь, кто отнесет его в «Глупую утку» или в Канцелярию, и тогда… Он потратил целый день, пытаясь соорудить подходящее послание при помощи чернильницы и листа бумаги, но плодом всех усилий стали лишь три небольших кляксы – слишком неказистое послание, чтобы вызвать интерес даже у самого прожженного сыщика.

Диоген подвел итог всем его стараниям, обнаружив злосчастный листок на полу и отправив его в корзину для бумаг.

Диоген! Дигги!..

В какой-то момент он целиком сосредоточился на автоматоне, пытаясь внушить ему нужную мысль. Может, этот пройдоха и пытался изображать из себя механическую куклу – иногда очень небесталанно! – но Лэйд знал, он совсем не так прост, как кажется. Этот жестяной хитрец только разыгрывает идиота, внутри его потрепанного жестяного корпуса наверняка упрятана куда как более сложная начинка, чем можно вообразить. Конечно, он лишь играет роль недотепистого слуги, дурачится, пускает пыль в глаза. По всей видимости, он тоже исполняет какую-то роль в написанной Левиафаном пьесе…

Однако все попытки подбить Диогена на помощь потерпели крах. С тем же успехом он мог бы дрессировать железную статую фламинго в саду, пытаясь обучить ее цирковым трюкам, или преподавать постельным клопам азы геометрии.

– Дигги, приятель! У меня есть к тебе важное дело, послушай. – Убедившись, что Доппельгангера нет рядом, Лэйд приникал губами к похожей на бочонок голове с нарисованными глазами. – Прямо сейчас ты пойдешь в «Глупую утку», что через дорогу, и скажешь… кхм… скажешь так: «Чабб в опасности, ему срочно нужна помощь. Отыщите Салливана в Канцелярии, сообщите ему, что я пленен призраком из шкатулки… Пусть возьмет Вудмана за бороду и…»

Предчувствия его не обманули, Диоген в самом деле отличался необычайно высокой чувствительностью к потустороннему, как для обычного бытового автоматона. По крайней мере, он был единственным существом в радиусе досягаемости Лэйда, которое хоть как-то реагировало на его присутствие. Но даже он, по всей видимости, не был наделен достаточной чувствительностью, чтобы уловить и расшифровать этот обращенный к нему отчаянный сигнал. Вероятно, автоматон пребывал в столь же затруднительном положении, в каком еще недавно пребывал он сам, пытаясь считать отчаянные импульсы уличных фонарей…

– Так точно, сэр! – степенно отвечал автоматон после очередного отчаянного призыва Лэйда. – Будет исполнено! Сегодня же ночью мы изловим этого нарвала! Я возьму с собой свой верный зонт и сорок фунтов ежевичного варенья, посмотрим, как он запоет в этот раз! В этот раз ему нипочем не скрыться. Нет, сэр!

– Послушай, Дигги… Это очень важно. Разыщи Оллиса Маккензи и скажи…

– Что вы такое говорите, мисс! – Диоген от возмущения выпятил дребезжащую жестяную грудь. – Я морской офицер, кроме того, гожусь вам в отцы!

– Дигги, ржавый ты мерзавец! Кончай дурачиться, образина! Это я, Лэйд Лайвстоун. Ты сейчас встанешь, пойдешь к Оллису и…

– Исключено. – Диоген издал звук, похожий на урчание кухонной раковины, втягивающей остатки воды. – Я уважаю вас, как друга детства, но не пойду к этому сатрапу, даже если вы станете умолять меня на коленях! В конце концов, в моей памяти еще свежи воспоминания о том, как он разорил мою семейную вотчину, мои несчастные фруктовые сады…

– Дигги! Дигги! Пожалуйста, послушай меня. Выполни это поручение и, клянусь, ты станешь самым счастливым автоматоном в Хукахука! Я сделаю тебе сюртук из кровельной жести и жестяную шляпу-цилиндр, будешь плескаться день-деньской в машинном масле и нести все, что тебе вздумается. Только сделай это!

– Хорошо, класс. А теперь, когда Джимми Доул со своими шуточками нам больше не докучает, мы откроем учебники арифметики на шестнадцатой странице и попытаемся узнать, на какой миле мистер Боуз, едущий на ярмарку, встретится с мистером Штайнмайером, который направляется оттуда… Мэрри! Немедленно прекрати дергать Патрицию за косы, или я рассажу вас!

Возможно, рано или поздно ему все-таки удалось бы привлечь автоматона на свою сторону, но Доппельгангер, как выяснилось, хоть и вел жизнь праздного обжоры, весьма чутко наблюдал за тем, что происходит в доме. Вероятно, подозревал, что тигра не так-то просто удержать в клетке. В один прекрасный день – кажется, это был вторник – у дверей «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа» остановился перхающий грузовой локомобиль «Братьев Брайянт, ремонт сантехники, насосов и автоматонов», в кузов которого узурпатор загнал метлой вяло сопротивляющегося Диогена. Аутоваген, изрыгнув несколько зловонных антрацитовых клубов, покатился прочь по Хейвуд-стрит, уменьшаясь с каждой секундой.

– Проверьте его шестеренки как следует! – крикнул Доппельгангер вослед. – И не спешите, можете возиться хоть до конца месяца! Если окажется, что этого болвана не отремонтировать, продам его вам по цене металлолома, пустите его на запчасти…

Лэйд зарычал бы, если б не знал, что для стоящего рядом Доппельгангера это прозвучит музыкой.

* * *

Дни тянулись за днями, смазываясь грязной чередой – подобные следы остаются на прилавке у нерадивого хозяина, небрежно протирающего поверхность сальной тряпкой. Лэйд искал выход с одержимостью того мрачного француза, которого заперли в замке Иф и приключениями которого взахлеб зачитывалась Сэнди, однако с каждым днем вынужден был отметать все новые и новые идеи, пока внушительный некогда запас не сократился до прискорбного минимума.

Он не мог подавать сигналов, даже если семафорил двумя руками, точно огородное пугало. Не мог звонить по телефону. Не мог покинуть пределы дома. Возможно, среди его арсенала отыскалось бы несколько небесполезных амулетов, но что от них толку, если он не в силах открыть сундук, а обычный кухонный шкаф для него сродни неприступному замку Тауэр[107]!

Несколько раз он, борясь с отвращением, проникал среди ночи в оккупированную Доппельгангером спальню – свою собственную спальню! – надеясь, что во сне злокозненный двойник окажется более уязвимым. Тот безмятежно спал, натянув ночную рубашку и ночной колпак Лэйда Лайвстоуна. Омерзительное зрелище. Колышущийся живот, распахнутая во сне пасть, торчащие из-под одеяла грязные пятки…

Если бы удалось сунуть ему в горло пару гвоздей, пока он спит, или сдавить кадык! Лэйд несколько раз подступался, стиснув зубы, но неизменно вынужден был отступить – крепкие руки Лэйда Лайвстоуна, отправившие обратно к Левиафану прорву самых омерзительных и опасных тварей, мозолистые и сильные руки джентльмена, не боящегося грязной работы, проходили сквозь тело Доппельгангера, как сквозь туман, и были не опаснее майского ветерка.

Бумажный Тигр… Он только сейчас осознал болезненную горечь этого выражения.

Смертоносный хищник, вырезанный из тонкой бумаги.

Иной раз он выходил из оккупированной спальни лишь под утро, покачиваясь от усталости, – сколько бы сил он ни вкладывал в удары, зажимы и удушающие приемы, ему не удавалось заставить сатрапа даже почесаться во сне. Как-то раз во время одной из таких попыток Доппельгангер внезапно прекратил храпеть и открыл глаза. Увидев возле себя Лэйда, он не испугался и не удивился, лишь хихикнул и произнес: «Ах, это ты? Что, стережешь мой сон, милый призрак?» После чего перевернулся на другой бок и безмятежно захрапел вновь. Лэйд бросил эти попытки – сделалось совершенно очевидно, что так навредить двойнику он не мог.

Он бы с радостью заснул сам, чтобы дать короткую передышку взвинченному рассудку, однако оказался лишен этой возможности. Призраки не спят. Разорвав связь с реальным миром, существуя в виде флюида, он перестал нуждаться в отдыхе, как перестал нуждаться в пище или воде. Это не принесло ему облегчения. Высвобожденное время расходовалось без всякой выгоды, само собой, как монеты в сувенирной лавке. Он мог потратить несколько часов кряду, сооружая грандиозный план, по сложности не уступающий сухому доку Портсмута, только для того, чтобы убедиться в его невыполнимости, – какая-то маленькая, вовремя не учтенная деталь обрушала все сооружение подчистую.

Каждый охотник на Левиафана знает: прежде чем трубить в охотничий рожок, надо удостовериться в том, какая дичь тебе противостоит. Нет ничего более заслуживающего сочувствия, чем джентльмен, явившийся на парфорсную охоту[108] с рыболовным бреднем наперевес, или растяпа, захвативший утиную дробь против медведя. Проблема была в том, что он, как и прежде, почти ничего не знал о природе Доппельгангера. В те дни, когда они были близки, – Лэйд сжимал призрачные кулаки, вспоминая о своей телячьей наивности, – его не очень-то занимал этот вопрос, у него всякий раз находились дела посерьезней. И сейчас горько сожалел об этом. Увы, восполнить это упущение не представлялось возможным.

Лэйд пытался припомнить все, что он знает о призраках, но стал обладателем лишь лежалых и в высшей степени сомнительных сведений, подчерпнутых в пыльных чертогах памяти. Благообразные британские и шотландские легенды прямо-таки кишели привидениями, но обыкновенно мало что могли сообщить полезного. Серая Дама, Черный монах из Понтефракта[109], призраки Короля Артура и Томаса-Рифмача, дух Грейфрайерского кладбища из Эдинбурга… Весьма малопочтенная публика, склонная причитать, рыдать в ночи, самое большее – двигать по столу тарелки. Ни один не обладал достаточной наглостью и изобретательностью, чтобы занять место человека, присвоив себе его личину и жизнь. Быть может, если бы он был более подкован в немецкой мифологии…

Немецкая мифология! Лэйд хлопнул себя призрачной рукой по лбу и не испытал никакого удовлетворения – рука погрузилась на половину предплечья. Ну разумеется. Вот откуда он взялся! Призрак явил себя в тот момент, когда он был занят беседой с герром Вайцзеккером, немецким шпионом, и беседой не самой приятной. Возможно, он был создан подсознанием самого Лэйда из той зловещей субстанции, из которой состоят немецкие мифы, грозные, опасные и жуткие, так не похожие на сентиментальные сказки старой Европы. Кажется, о чем-то подобном писал Гофман…

Я сам создал его, с горечью подумал Лэйд, меряя шагами пустой кабинет. Точнее, мое встревоженное подсознание. Это не призрак из ветхих легенд, это в самом деле мое отражение – мое злое, отвратительное отражение, которое вырвалось из-под контроля и подчинило оригинал. Но как… как ему это удалось?

Ответ был слишком прост и оттого еще более обиден. Он сам позволил это.

Ему следовало изгнать двойника сразу же, но он клюнул на комплименты, лесть, обещания помощи. Иногда даже дикому тигру, бродящему в джунглях, так хочется иметь под рукой компаньона, человека, который может разделить его переживания, боль и надежды. Вот он и нашел его – злобного двойника, который украдкой примерял на себя хозяйскую одежку…

Он поделился с ним домом. А после – пищей. И собственным именем. Это последнее условие, по всей видимости, отпирало призрачную клетку, позволяя Лэйду-двойнику произвести двойную замену. Он сам вырвался в материальный мир, заперев недавнего сюзерена в съеживающемся изо дня в день мире призраков.

Черт!

Лэйд вознес молитвы Девятерым – всем вместе и каждому в отдельности, от добродушного Брейрбрука по прозвищу Лукавый Жнец до Карнифакса, Кровоточащего Лорда, обращаться к которому не смели даже его собственные жрецы-изуверы. Тщетно. По всей видимости, мольбы призрака были недостаточно материальными, чтобы достичь ушей несуществующих губернаторов. А может, они сами сейчас с удовольствием наблюдали за тем, как барахтается старый глупый тигр, – если подумать, за последние двадцать лет он насолил многим из них…

Он обшарил всю лавку в поисках того, что могло бы послужить если не оружием, то защитным оберегом или подспорьем. И не нашел ровным счетом ничего. Все, что могло сулить хоть какую-то помощь, уходило сквозь пальцы, точно отступающая обратно в океан волна. Наверное, подобное отчаянье могла бы испытать миссис Изабелла Битон, потерпевшая кораблекрушение и изнемогавшая от голода, если бы увидела роскошный бифштекс, но не обнаружила рядом ни салфетки, ни ножа, ни вилки[110]…

Он денно и нощно патрулировал окрестности лавки, надеясь, что на улице появится кто-нибудь из числа тех жителей острова, которые самонадеянно считали себя охотниками на Левиафана, вне зависимости от конфессии, сана и мировоззрения. Король Койл, ПерсиМладший, Сплетница, Сармат… Черт! Сейчас он расцеловал бы даже спесивого старикашку Шляпника, если бы тот показался на улице – со своей неизменной самодовольной гримасой на лице и неизменной же шляпой. Напрасные надежды. Охотники на Левиафана никогда не жаловали Миддлдэк, шумную вотчину громкоголосых торговцев, безмятежных выпивох и праздных обывателей, предпочитая охотничьи угодья в других районах города – вечно сыром и опасном Клифе, холодном и мрачном, как мертвый лорд, Олд-Доноване или даже задыхающемся от фабричного дыма Коппертауне.

В какой-то момент Лэйд даже уповал на визит полковника Уизерса-Уинтерблоссома – явственный признак того, что его рассудок пересек черту отчаяния. Если верить Салливану, полковник назначил встречу, уклониться от которой едва ли возможно, вот только…

Канцелярия живет в сорока часовых поясах одновременно, безрадостно подумал он, вот только ни один из них не совпадает с человеческим. Никто не знает, какое время сейчас у крыс, день или ночь, какое число и какой месяц. Шестерни, вращающие их проклятый дворец, непредсказуемы и часто крутятся в разные стороны. Самая срочная встреча может состояться через год – и ни один календарь в мире не придет тебе на помощь. К тому времени от Лэйда Лайвстоуна, пожалуй, останется лишь пара клочков призрачной протоплазмы…

Нельзя отчаиваться.

Этой мыслью он подстегивал себя вновь и вновь, когда очередной план обращался золой прямо в руках. Ты прожил на этом острове так долго, ты сталкивался с существами, которые могли бы свести с ума целую дюжину Гулливеров, ты видел такое количество Его трюков, что давно сделался первым во всем Новом Бангоре специалистом по невозможному. Так неужели сдашься сейчас?..

Он не собирался сдаваться, но вполне отдавал себе отчет в том, что на очередной блестящий план у него попросту не хватит времени. Он слабел. Медленнее, чем хотелось бы Доппельгангеру, но куда быстрее, чем он осмеливался признаваться самому себе. Он… растворялся. Таял. Превращался в бесплотное облако газа.

Каждый день он ощущал себя так, словно сделался легче на пять фунтов, но эта легкость, хорошо знакомая всякому, кто сел на диету, отчего-то не рождала удовлетворения, напротив, погружала в пучины меланхолии.

Наверное, что-то подобное испытывает свежеиспеченный лимонный пирог с меренгой, водруженный кухаркой на буфет, от которого каждый проходящий мимо отщипывает по кусочку. Это ерунда, думает он поначалу, горделиво взирая со своего царского места на прочих обитателей гостиной, презренные сдобные булочки и вчерашний пудинг, от меня не убудет. Я останусь собой, даже если лишусь пары крошек! Но чем больше голодных обитателей дома снуют через гостиную, тем чаще к нему тянутся жадные руки. Уже к вечеру, потеряв румяную корочку и кремовые розочки, он превращается в бесформенный ком теста…

Лэйд и сам ощущал, словно какая-то сила отщипывает от него день за днем по кусочку. И с каждым кусочком себя он неумолимо терял часть своей структуры, расплываясь, утрачивая свойственную материальным объектам четкость. Растворялся в окружающем пространстве. И оттого, что процесс был растянут во времени, он не делался менее мучительным.

Если поначалу сквозь него проникал лишь яркий свет газового рожка, с течением времени Лэйд стал замечать, что весь просвечивает, как старая занавеска. Запас материальности неумолимо истощался, и не в его силах было с этим бороться.

В какой-то момент он вдруг ощутил, что ему перестала досаждать тяжесть в ногах, знакомая всем лавочникам, вынужденным с утра до ночи заниматься хозяйством. Однако вместо облегчения ощутил ужас, едва только бросил взгляд вниз, туда, где привык видеть собственные ноги в шевиотовых брюках и добротных кожаных башмаках. Его ног больше не было. Они размылись настолько, что превратились в подобие туманного хвоста – вроде тех, что рисуют у джиннов. Это был распад. Разложение. Медленное растворение, с которым он не в силах бороться.

Увидев его тем же днем, Доппельгангер в притворном ужасе всплеснул руками:

– О Боже! Ужасно выглядишь, старина. Похож на тех медуз, которых поутру выбрасывает прибоем на пляжи Клифа. Может, промочишь горло? Ах да, я совсем забыл, прости! Ты, наверное, сейчас вместо старого доброго бренди пьешь аромат фиалок, сдобренный птичьим пением? Ну, а я, пожалуй, опрокину рюмашку под ростбиф!

С каждым днем двойник делался все материальнее и румянее, словно впитывал покидающие Лэйда силы, но не давал им выхода. Целыми днями напролет он проводил в кресле, предаваясь самому необузданному обжорству, либо спал, либо листал старые журналы. Но это не было признаком нерешительности или слабости, совсем напротив.

Он вызревает, подумал Лэйд, с ненавистью буравя взглядом тучный затылок, который прежде видел лишь в парикмахерской у мистера Гримли, когда тот при помощи зеркала показывал ему, какую красоту собирается учинить с его личностью за пять пенсов. Вызревает и входит в силу. Будучи по натуре существом коварным и хитрым, он не осмелится действовать, пока настоящий Лэйд Лайвстоун остается жив, пусть и маячит бесплотным призраком. Дождется, пока тот растворится без остатка, и тогда…

Он сожрет Хукахука, подумал Лэйд, силясь разжечь в своей полупрозрачной дряхлой оболочке спасительную тигриную ярость. Как голодная акула из свиты Танивхе сжирает кусок ароматного мяса. Можно не сомневаться, располагая возможностями и репутацией Лэйда Лайвстоуна, Доппельгангер примется действовать, едва лишь убедится в том, что ему ничто не угрожает. Он чудовищно хитер. Он подчинит себе Хейвуд-стрит, подомнет всех окрестных лавочников. Наверняка прижмет к ногтю и этого рохлю констебля Кроуфорда. Живо опутает всю Хейвуд-стрит паутиной из лжи, взаимных подозрений и наветов. Он сделается чудовищем Миддлдэка, но не тем, что с клешнями и щупальцами, другого сорта. Существом, выжимающим чужие жизни, огромным обрюзгшим пауком, тянущим соки из Хукахука…

Спасительная мысль забрезжила в сознании, точно луч солнца, забравшийся через окно на темный, заваленный разным хламом чердак, но совладать с ней было не так-то просто. Когда ты – растворяющийся призрак, мысли тоже делаются призрачными, вязкими, непослушными… Лэйду потребовалось несколько минут, чтобы ухватить ее за хвост и извлечь на свет.

Парикмахерская мистера Гримли… Затылок… Зеркало…

Зеркало!

Двойники боятся зеркал – это не было частью премудрости, что скормил ему Торп, скорее городской легендой, популярной среди мальчишек, но Лэйд ухватился за нее с жадностью умирающего. И почти тотчас вынужден был разочарованно вздохнуть.

Зеркала исчезли. Подчистую. Все.

Лэйд в который раз обыскал лавку с дотошностью налогового фискала, но не смог найти даже миниатюрного зеркальца. Он был готов поклясться, что раньше в его владениях было по меньшей мере полдюжины зеркал, от древних и громоздких, в которые он заглядывал без всякого удовольствия, зная, что там его ждет – усталый джентльмен почтенных лет и совсем не атлетических форм, – до миниатюрных, которые использовала Сэнди, чтобы следить за своими шпильками. Он не сумел отыскать ни одного из них. На месте некоторых он находил тщательно раздробленные осколки, другие просто исчезли без следа, напоминая о себе прямоугольными пятнами на пыльной стене.

Их, конечно, убрала не Сэнди. Их убрал Доппельгангер. Лишенный необходимости спать, сосредоточенный на своей цели, он планомерно уничтожал их, одно за другим, пользуясь тем, что хозяин тщетно и настойчиво истязает разум – сперва загадкой шифра, а после – каверзным делом Уэлча. И он отменно поработал. Он избавился от несессера в ящике стола. От большого медного котла, в котором Лэйд имел обыкновение готовить варенье. От барометра, крышка которого была отполирована до зеркального блеска. От множества других вещей, которые могли бы играть роль зеркал. Кропотливая, тщательная, превосходно спланированная работа. Прежде чем посягнуть на тело Лэйда Лайвстоуна, двойник хотел обезопаситься со всех фронтов. И вполне этого добился.

– Что-то ищешь, приятель? – Несмотря на то, что Лэйд старался вести поиски втайне, когда поблизости не было Доппельгангера, тот обладал невероятным чутьем, а также нечеловеческой прозорливостью. – Ну, если уж тебе вздумалось копаться в моей лавке, можешь заодно поискать мой пропавший носок. Вполне пойдет тебе на плащ!

Моей лавке!..

Лэйд ощутил, как его призрачное естество дрожит от сдерживаемой ярости. Жаль, что эту ярость нельзя было использовать для обретения материальности хотя бы на какое-то время – даже четверти минуты хватило бы, чтобы заставить Доппельгангера визжать от ужаса…

Он утешался тем, что обнаружил слабое место противника, а заодно разгадал секрет его затворничества. Без сомнения, Доппельгангер прозябал дома, коротая целые дни напролет, вовсе не потому, что преисполнился страхом перед публикой или с некоторых пор не переваривал здешнюю погоду. И не по этой причине завесил все окна тяжелыми портьерами.

Он боялся зеркал.

Это Миддлдэк, суетливый и полный народу в любое время дня. Здесь запросто можно столкнуться с полли, унизанным отполированными до зеркального блеска дикарскими драгоценностями, или автоматоном, упорно тащащим по улице зеркальный сервант…

Он боится, понял Лэйд. Хочет исключить даже малейшую возможность, оттого и заключил себя в этот вынужденный карантин. Точнее, нас обоих. Это хорошо. Человека, у которого есть страх, проще использовать.

Увы, внезапная догадка не принесла озарения. Даже если бы в доме отыскалось не обнаруженное Доппельгангером зеркало, силы призрачных рук было недостаточно, чтобы оторвать его от земли, не говоря уже о том, чтобы заставить двойника посмотреть в него одновременно с Лэйдом. Куда там – в нынешнем своем состоянии он не мог поднять и рисового зерна.

В окрестностях Хейвуд-стрит множество лавок, прямо-таки напичканных зеркалами и прочими отражающими поверхностями, но вытащить Доппельгангера из дома – едва ли выполнимая задача. Мерзавец, кажется, ничуть не страдал от своего вынужденного заточения. Часы досуга, не занятые старыми журналами и выпивкой, он занимал тем, что придумывал все новые и новые остроты, персонально для него, Лэйда Лайвстоуна.

– Эй, Лэйд! Смотри, я нашел прелестную банку из-под огурцов! Когда ты еще немного съежишься, сможешь жить в ней, как во дворце!

– Ох, прости, приятель, кажется, я только что высморкался в тебя по рассеянности – спутал с носовым платком!

– Знаешь, что самое забавное в твоем положении? Ты всю жизнь боялся, что тебя сожрет старое чудовище, а в итоге тебя просто сотрут тряпкой с прилавка, как морось.

– Ух, черт, я чуть было не чихнул! Надо думать, тебя разорвало бы в клочья!

Лэйд не собирался снисходить до ответа. Последнее дело – радовать разговором своего мучителя.

– Что, все молчишь? Черт возьми, неужели ты думаешь, что, применив методы Земельной лиги, никчемные, как сами ирландские бездельники[111], ты чего-то добьешься? Брось! Облегчи душу, поболтай со мной, как это прежде бывало. Как знать, быть может, тебе жить осталось всего ничего? Может, завтра ты скончаешься, застряв в паутине под потолком, или из тебя вытряхнет душу обычный сквозняк?

Лэйд не собирался идти на переговоры. Он молча уходил, чтобы продолжить поиски позже и вновь убедиться в том, что лишен и толики той дьявольской прозорливости, которой наделен его двойник. О чем бы он ни подумал, оказывалось, что Доппельгангера эта мысль посетила раньше. Чертов злой гений родом из маленькой шкатулки…

Сама шкатулка, как и прежде, стояла на тумбочке в кабинете. Лэйд жадно изучил ее самым пристальным образом в первые же дни своего перевоплощения, но вынужден был признать, что никаких оккультных секретов она не скрывает, – обычная неказистая коробчонка из числа тех, что можно купить за грош на улице. Если Доппельгангер и не выкинул ее, то только потому, что, верно, испытывал какие-то ностальгические чувства к своему узилищу.

Иногда, особенно после сытного обеда с двойной порцией джина, на Доппельгангера находило желание поболтать. По-хозяйски развалившись в кресле, он набивал трубку Лэйда рыбьей чешуей, блаженно пускал кольца и разглагольствовал.

– Мой бедный тигр! Согласись, то прозвище, что дал тебе я, куда честнее того, что тебе присвоил остров. Бумажный Тигр! Целлюлозный хищник нарисованных джунглей. Рыцарь прейскурантов, векселей и замусоленных чеков! Ты двадцать пять лет метался в клетке, грыз прутья, царапал воздух – и считал это борьбой. Как нелепо! Как много сил потрачено впустую! Ты милостиво подарил мне это тело, оно, сказать по правде, дряхловато, но не беспокойся, я найду ему более хорошее применение. И я не повторю твоих ошибок! О нет, я использую его наилучшим образом, лишь только… полностью вступлю в права владения. Вместо того, чтобы сотрясать рыком пустоту, я обращусь к Нему и предложу новые условия. Не тюремщик и узник, а… два партнера. Что скажешь? Или – полноправный хозяин и его доверенное лицо! Благодаря тигриной памяти, которую ты любезно мне предоставил, у меня целая сокровищница опыта. Я знаю, как обращаться с этим островом, на какие кнопки нажимать, чтобы читать его волю. Я не собираюсь всю жизнь оставаться хозяином дрянной, пропахшей керосином лавки! Нет, сэр. Предложив себя Его услугам, я надеюсь на недурной карьерный взлет. Скажем… Что, если Он пожалует мне чин генерал-губернатора, а? Девять Неведомых – и Лэйд Лайвстоун! Звучит заманчиво?

Звучало омерзительно.

Лэйд перебрал все, что имелось в доме, лишь для того, чтобы убедиться – здесь нет ничего, что он мог бы использовать в качестве оружия. Значит, оружие нужно искать снаружи. Но каким образом? Он лишен возможности позвать на помощь. Даже если он станет надсаживать глотку изо всех сил, то лишь позабавит развалившегося в кресле Доппельгангера, ни на дюйм не приблизив спасение. Может, помощь должна прийти сама?

«Каждая ваша стычка с Ним определяется цепью случайных событий, которые могли бы не произойти, но по какой-то причине все же произошли, предопределив победу или поражение, – сказал ему как-то Салливан. – Случайности, Чабб! Вы окружены случайностями!»

Быть может, сейчас именно такой случай? Может, Левиафан сам ниспошлет ему оружие, надо лишь запастить терпением? Лэйд тоскливо бросил взгляд на руки, тронутые призрачным разложением настолько, что уже невозможно было разглядеть отдельные пальцы.

– Послушай меня, ты, старое чудовище, – тихо произнес он, – не стану лгать на пороге смерти, я ненавидел тебя каждым куском мяса, которого у меня больше нет. Я презираю тебя так сильно, насколько может презирать смертный. Я не прошу у тебя милости, у тебя ее нет. Я прошу у тебя случайность. Одну маленькую острую случайность из твоих запасов, которую я смогу использовать как оружие. Иначе…

Лэйд вздохнул, прикрыл глаза и принялся ждать.

Никогда не знаешь, когда тебя настигнет хорошая, подходящая случайность.

* * *

В дверь постучали, но Лэйд слишком устал даже для того, чтобы встрепенуться. За последние дни он сдал так сильно, что уже сам не мог разобрать, как много осталось от его тела. Иногда казалось, что он превратился в клуб бесформенного дыма, который может рассеять неосторожное дуновение ветра.

Стук был резкий и требовательный, так никогда не стучат приятели, заглянувшие в лавку, разве что налоговые агенты и полисмены. Но Лэйд сомневался, что это мог быть Кроуфорд, – в его тонких руках не было достаточной силы, чтобы отшлепать кошку, не говоря уже о том, чтобы сотрясать основательную дубовую дверь.

Доппельгангер спустился, зевая и почесывая бок. Несмотря на то, что часы не так давно пробили полдень, он был в лэйдовском шлафроке и выглядел так, как может выглядеть британец, разбуженный посреди ночи. Проклятый праздный лентяй!.. Не так давно Лэйд заскрежетал бы зубами от ярости. Сейчас – нет. Недоставало сил. Их, этих сил, хватало лишь для того, чтобы удерживать себя от окончательного распада.

– Кто бы это мог заявиться? – пробормотал Доппельгангер сварливо. – О, ты еще здесь, старина? Похож на призрак старой груши. Ужасно выглядишь! Просто ужасно! Может, тебе припудриться печной сажей? Вид уж больно нездоровый…

Он определенно не ждал гостей и был порядком напряжен, когда поворачивал медную пластину, прикрывавшую дверной глазок, однако, приникнув к нему глазом, вдруг развеселился.

– Вот так та́к! Нежданный посетитель! Между прочим, твой старый приятель и в некотором смысле мой крестный отец. Вот уж не думал, что заглянет…

Лэйд встрепенулся, пытаясь сбросить с себя гибельное оцепенение.

Случайность! Нежданный гость – это всегда случайность, и как знать, может, Левиафан избрал именно эту случайность своим оружием?..

Герр Вайцзеккер зашел стремительно и резко, словно вонзая острые ноги в пол, – не человек, а циркуль в человеческом обличье. Несмотря на то, что он был облачен в свой прежний «саксон» с холодным серым отливом, напоминающим броню германских линкоров, Лэйд с удовлетворением отметил, что в облике господина резидента германской оперативной разведки Нового Бангора произошли перемены, и весьма тревожные. Нервически наклоненная голова и легкий тик порядком портили безупречную прежде осанку, щегольские ботинки давно не знали щетки, а лицо…

По всей видимости, его изучение Нового Бангора продвинулось далеко вперед, решил Лэйд. За последнее время этот человек многое повидал и, пожалуй, многое пережил. Безрассудно сиганувший в пасть Левиафана, уверенный, что ему придется иметь дело с досужими вымыслами и парочкой-другой галлюцинирующих идиотов, он, кажется, уже пару раз попал Ему на зуб. По крайней мере, на его лице Лэйд не заметил того благодушно-презрительного выражения, с которым тот впервые пересек порог «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа». Оно было бледным, злым и заострившимся. Напоминающим одновременно волчий оскал и зубастую ухмылку Рихарда Вагнера из газетных карикатур.

Доппельгангер радушно улыбнулся.

– Добро пожа…

Вайцзеккер метнул в его сторону ледяной взгляд – словно полоснул стилетом из крупповской стали.

– Лайвстоун, вы, чертов alter Esel! Кажется, вы не вполне верно уяснили себе, какое именно учреждение я представляю в этом verflucht острове! Быть может, вы думаете, что я содержу театр с водевилями или кондитерскую фабрику?

Доппельгангер не растерялся – слишком хорошо владел собой, – однако на миг показался обескураженным.

– Простите, я… О чем идет речь?

– О чем идет речь? – Вайцзеккер едва не задохнулся от злости. – Ах вы жирный британский Schwein! Вы еще спрашиваете, о чем речь! Вы забываетесь, Лайвстоун! Забываетесь!

Идеально выверенный германский механизм сломался. Превосходные фильтры и смазанные шатуны оказались бессильны против жаркого воздуха Полинезии, отчего механизм пошел вразнос, бесповоротно теряя тонкую балансировку. Он еще работает, но словно перемалывая сам себя, с натужным перханьем и сбоями. Еще немного – и потянет удушливым чадом сгоревших потрохов…

Что ж, этого и следовало ожидать. Столкнувшись с невозможными условиями эксплуатации, механизм вышел из строя. Хорошо было бы положить его в большую коробку, написать на ней «Вернуть отправителю» – и отправить первым же кораблем прочь, снабдив разгромной рекламацией. Вот только Он никогда не отправляет сломанные механизмы и испорченные игрушки. У Него небольшой пунктик на этот счет…

– Мы с вами достигли Vereinbarung! – рявкнул Вайцзеккер, в глазах которого прыгали безумные желтые искры. – Соглашение! Не так ли? Вы обязались поставлять мне данные! Вы уверили меня… Вы… И вы еще спрашиваете, о чем речь?!

Его прежние манеры, отдающие берлинскими улочками и душистым, сдобренным крысиным ядом венским кофе, сползли, оставив холодную волчью ярость. Лицо перекосило судорогой.

Доппельгангер легкомысленно хмыкнул.

Обладатель отменной памяти, он, без сомнения, дословно помнил весь диалог, произошедший в кабинете Лэйда, даром что сам в ту пору был лишь бесплотным зрителем. Никакого Vereinbarung не было. Но герр Вайцзеккер, пребывая в эйфории от открывшихся перед ним карьерных перспектив, сам себя уверил в обратном. Вероятно, он в самом деле каждую неделю с трепетом открывал почтовый ящик, ожидая от мистера Лайвстоуна сверхсекретных корреспонденций – не то чертежей британских линкоров, не то донесений о том, что нынче ел на завтрак Его Величество Левиафан Первый…

– Послушайте, mein Schatz… – Доппельгангер доверительно кашлянул. – В самом деле, мы с вами условились, что я помогу вам в меру своих возможностей, однако имейте такт, в конце концов…

Вайцзеккер резко щелкнул языком и подался вперед на носках. В этот момент он как никогда напоминал взведенную пружину, смертельно опасную, гибкую, по-змеиному танцующую.

Ну же! Сейчас!

Лэйд представлял тонкое шипение стали – и глупую ухмылку Доппельгангера, который оседает на обмякших ногах, уставившись на торчащий из живота нож. Представлял так хорошо, что почти увидел это воочию.

Сделай это, прошептал он, зная, что Вайцзеккер его не услышит. Ты чертов безумный психопат, но ты – моя счастливая случайность. Спасительная весточка, ниспосланная Левиафаном. Так выполни свою работу! Вонзи нож! А еще лучше – достань пистолет и размозжи голову, точно трухлявый орех!..

Вайцзеккер придвинулся к Доппельгангеру и процедил, зло кривя губы:

– Нет, это вы послушайте, Лайвстоун! Я уже месяц жую эту проклятую полинезийскую пыль, пока вы тут разыгрываете комедию! Где мои открытки? Где мои данные? Вы полагаете, это очень lustig – торчать за прилавком и изображать жирный английский Schwein? Или, быть может, вы хотите посмеяться надо мной?

Месяц?.. Лэйд беззвучно застонал. Пребывая в полупризрачном состоянии, он перестал ощущать ход времени, а оно не делало поблажек. Целый месяц!.. Сэнди сейчас, верно, сходит с ума… И все прочие тоже.

Доппельгангер округлил глаза.

– Посмеяться? Над вами? Как можно!

Даже безумный механизм способен двигаться очень быстро. Вайцзеккер достал пистолет одним коротким движением, не родившим даже шелеста ткани. Это в самом деле был автоматический пистолет модели «Бергман-96» – уродливый механический ублюдок индустриальной эры, похожий на челнок какого-нибудь автоматического ткацкого станка. В нем не чувствовалось грозной красоты настоящего оружия, но Лэйд не сомневался, что в деле выплевывания смертоносных кусочков свинца он ничуть не хуже того револьвера, что обитал в ящике его письменного стола.

Лэйд ощутил блаженный трепет.

Сейчас…

Пулю точно между глаз! И в брюхо! И в лоб!..

Рази, моя случайность! Рази наповал!

Может, ему и суждено обратиться в пыль, но перед этим, по крайней мере, он услышит предсмертный хрип своего врага…

Доппельгангер, увидев направленное на него оружие, ничуть не испугался. Он вдруг выставил перед собой пухлые руки, приняв столь радушный вид, словно встретил родного племянника.

– Ох, герр Вайцзеккер! К чему это? Мы с вами добрые приятели и уже партнеры, не так ли? Зачем вам стрелять? Старый Чабб будет рад оказать вам эту маленькую любезность!

Глаза Вайцзеккера сделались оловянными.

Для него это был долгий месяц, понял Лэйд. Он бродил по местам, которых прежде не мог и вообразить. Быть может, встречал чудовищ, о существовании которых и не подозревал. Общался с сущностями, которые не должны были существовать с точки зрения фундаментальных законов физики и непреложных основ мироздания. Возможно, свел знакомство с рыбной кухней острова. С угольщиками. Неистовыми кроссарианцами. Дикарями. Самой Паточной Леди, наконец… Это приключение не могло пройти даром для его рассудка, по-немецки упорядоченного, строгого, заключенного в окружность из формул и циркуляров.

Стреляй, взмолился Лэйд. Стреляй, чтоб тебя!

Вайцзеккер пожирал Доппельгангера взглядом, однако не стрелял. Его разум, хоть и работал с перебоями, порождая невидимых демонов, пока не собирался отказывать.

– Значит, вы поможете мне? – резко и отрывисто спросил он – словно клацнул никелированный компостер.

Доппельгангер расплылся в улыбке.

– Нет причин сомневаться, герр Вайцзеккер! Вы получите свои донесения! Наилучшие, самые подробные донесения, которые только могут быть. Как вы и хотели, на прелестной открытке с девушкой и кувшином молока! Я буду слать их каждую неделю, не сомневайтесь. Грязные секретики острова, припрятанные в щелях и сточных канавах, хи-хи… Маленькие грешки, постыдные истории, ценные сведения… О, они придутся вам по душе!

Вайцзеккер отступил на шаг.

– Да?

– О, разумеется! Мы с вами, действуя сообща, выведем этот остров на чистую воду! Вскроем его, как лобстера! Вы отправите домой, в Берлин, депешу с изложением его тайных схем. О вас заговорят. Там, наверху, в вашем… учреждении. – Доппельгангер округлил глаза и выпятил грудь, отчего приобрел на миг почти карикатурную кайзеровскую выправку. – По-настоящему, не как о безумном лунатике, устремившемся на поиски несуществующего острова, а как о величайшей надежде Германии. Вы станете новым Вильгельмом Штибером[112]!

Он убаюкивает его, с ужасом понял Лэйд, лестью и обещаниями, как когда-то и меня, усыпив тигриную подозрительность. Его сладкие речи затмевают разум.

– Стреляй! – закричал он вслух. – Стреляй, несчастный олух! Пали изо всех сил!

Вайцзеккер его не слышал. Застыв с пистолетом в руках, он жадно внимал этому мягкому умиротворяющему ручью. Лэйд отчетливо видел, как обмякает палец на спусковом крючке. Зато Доппельгангер внезапно ухмыльнулся, бросив плотоядный взгляд в сторону Лэйда.

Уж он-то слышал. О да. Он слышал превосходно.

Вайцзеккер осклабился. Злое напряжение, владевшее им, отступило, оставив едкую апатию.

– Perfekt! – пробормотал он, пряча пистолет. – Но лучше не проверяйте мое терпение лишний раз, мистер! Иначе я покажу, как у нас в Германии обращаются с не в меру возомнившими о себе наглецами! В прошлый раз я был очень weich с вами, чтобы показать мое расположение. И вы, наверное, подумали, что можете вить из меня веревки? Не выйдет! Das wird nicht funktionieren! Вы будете поставлять мне сведения, в противном случае… Не хотите полюбопытствовать, что будет, если в следующий четверг я не обнаружу открытки в почтовом ящике?

Лэйд едва не застонал.

Случайность прошла мимо, точно шальная пуля, не зацепив цели.

Вайцзеккер оправил пиджак, его челюсть сделала несколько конвульсивных жующих движений.

– Мне говорили, что в тропиках жарко. Heiß. Но уверяю вас, вы не знаете, что это значит – настоящая жара. Через неделю я приду сюда вновь, – по бледному лицу Вайцзеккера прошла колючая злая судорога, – но тогда мы с вами будем говорить на другом языке. Eine andere Sprache, понимаете? В одной руке у меня будет канистра с бензином, а в другой – превосходная немецкая зажигалка. И знаете, что я сделаю? Я скормлю огню всю вашу жалкую лавку и вас самого в придачу! Если понадобится, я подожгу всю эту чертову улицу с ее дрянными грязными лавками! Вы меня поняли? Auf Wiedersehen!

Вайцзеккер развернулся и выскочил прочь из лавки. Похожий на беспокойного демона, он двигался резко и порывисто, от его взгляда прохожие отшатывались прочь.

Доппельгангер хмыкнул, запирая за ним дверь.

– Досадно, – обронил он, не скрывая улыбки, – а был такой милый обходительный джентльмен! Нет, на этот остров нельзя посылать философов и пылких разумом людей, он их губит. Любая, даже самая совершенная счетная машина сойдет с ума, попытавшись справиться с безумным уравнением под названием Новый Бангор. Впрочем… Не принимай это близко к сердцу. Рассудок герра Вайцзеккера порядком поврежден, но я думаю, что сумею найти с ним общий язык. О, я уже составил план действий. Я в самом деле начну поставлять ему сведения. Каждую неделю, без исключений. Маленькие тщательно выверенные кусочки, которые покажутся ему откровениями Левиафана. И каждый кусочек будет дробинкой, склоняющей его душу в нужную сторону. Можешь мне поверить, я большой дока по части письменной корреспонденции. – Он многозначительно ухмыльнулся. – Пройдет совсем немного времени, прежде чем он окажется в моих руках. Не я буду подчиняться ему, нет, он будет подчиняться мне. Что скажешь?

Лэйд не собирался ничего говорить. Да и сил оставалось немного.

Процессы распада ускорились, он ощущал это. Тело теряло драгоценные крупицы материальности, превращаясь в невесомую комнатную пыль. Он умирал и знал это.

Случайность не спасла его. Лишь издевательски мелькнула на горизонте, как шальная комета.

Доппельгангер внезапно повернулся к нему, и от одного его взгляда Лэйд ощутил шорох своей стремительно иссыхающей призрачной плоти.

– Значит, ты надеялся на то, что этот чокнутый гунн застрелит меня? Ну-ну, Чабб! Разве такие мысли делают тебе честь? Знаешь, всякий раз, когда я силюсь представить тебя джентльменом, ты заставляешь меня увериться в обратном, демонстрируя животную сторону. Ты – тигр. Никчемный полосатый зверь, который всю жизнь рычал на океан да щелкал зубами. Ты никогда бы не смог стать чем-то большим. Тем, чем стану я. Даже сейчас, в роковую минуту, ты надеешься на случайности, которые спасут тебя, вместо того, чтобы уповать на данный от природы разум. Животное, лишенное стратегического мышления. Бумажный Тигр!

Лэйд попытался огрызнуться, но понял, что не в силах этого сделать. Он выжал из сморщенной призрачной оболочки почти все, что в ней оставалось. В тот крик он вложил последние запасы сил.

Значит, все. Случайность не сыграла, и он был трижды глуп, если в самом деле надеялся на нее. Это то же самое, что уповать на подброшенную в воздух монету или короткую спичку, зажатую в кулаке.

Доппельгангер хихикнул.

– Не беспокойся, я возьму на себя все труды. Видишь ли, я не надеюсь на случайности. Я даже не принимаю их в расчет. Случайность – костыль для хромого ума. Но я – делец. Я не жду подарков от неба, я делаю все сам. Черт, я даже не слышу, что ты там шелестишь!

Лэйд хотел было прикрыть глаза, но вспомнил, что у него их больше нет. Все, что от него осталось, – небольшой сгусток призрачной трухи, парящий над полом. Сейчас он не поколебал бы и пылинки. Что ж… Он попытался вспомнить что-то приятное, но в голову лезла всякая ерунда – апрельские счета, прохудившийся бочонок с маслом, проклятые восемь пенсов… На какой-то миг он вдруг услышал звонкий смех Сэнди, но поспешно прогнал этот образ прочь. Ни одна уважающая себя случайность не произойдет дважды…

В дверь снова застучали.

Доппельгангер страдальчески поморщился.

– Господь всемогущий! Теперь-то кого? – Он покосился на Лэйда. – Как это забавно, от тебя осталась лишь груда сора, но готов поспорить, в ней вновь колыхнулась надежда. Никчемный звериный разум, он совершенно не умеет делать выводов из своих ошибок… Признай, ты только что вообразил, что это еще одна счастливая случайность? Что древнее чудовище, прозванное Левиафаном, так привыкло играть с тобой в никчемные игры, что послало подмогу? Ох! Ну что же… Давай проверим.

Он был прав. Надежда еще теплилась – маленький крохотный комок, похожий на вишневую косточку.

На этом острове обитают тысячи людей. И многие из них наверняка могли бы спасти его, окажись сейчас на пороге. Хитрый ублюдок Вудман. Мисс Воган, роковая красотка. Дадди, странный отшельник. А еще – Нарвал, Жаворонок, Сир Галифакс, Добрый Майкл, Гусыня, Дуэлянт, Веселая Монахиня, Енох…

Многим из них Бангорский Тигр когда-то помог, словом или делом, многие из них могли бы без приглашения явиться на порог, чтоб оплатить счет.

Это мог быть Салливан – Лэйд отчего-то был уверен, что стоит только Доппельгангеру увидеть форму Канцелярии, как он вскипит и обернется лужицей слизи на полу.

Это могла быть Сэнди – милая добрая Сэнди, которая не может без него жить.

Это мог быть Маккензи, хитрый старый шотландец, который способен обмануть самого дьявола, играя в бридж.

Или мистер Бредбедл, непредсказуемый обитатель морских глубин, несравненный в искусстве загадывать загадки.

Или Брейрбрук, Лукавый Жнец, владыка Миддлдэка, в своем физическом обличье.

Или даже полковник Уизерс-Уинтерблоссом…

Любой из них мог бы его спасти.

Лэйд услышал смешок Доппельгангера из прихожей. И голос посетителя.

– Добрый вечер, мистер Лайвстоун. Прелестная погода сегодня, не правда ли?

Нет, подумал Лэйд. Ах ты гадкое хитрое чудовище, ты и здесь меня обмануло, ты…

– Добро пожаловать, ваше величество, – Доппельгангер с насмешливой галантностью отвесил полупоклон, – не думал, что вы обходите свои владения в столь поздний час!

Лэйду хотелось застонать, завыть в голос.

Джеймс Первый! Несчастный самозванец, бродяга и полноправный владыка несуществующего Княжества Тринидад! Единственный на всем острове человек, который бесполезен целиком и полностью, от которого толку как от фруктовой мошки! Угораздило же его заявиться – и именно сегодня!.. Этот человек уж точно не в силах быть случайностью, способной поколебать что бы то ни было, он сам был сродни призраку, подчиненному ветрам обстоятельств, беспомощному и вечно куда-то влекомому.

Князь Джеймс Первый нисколько не изменился за прошедшее время. Несмотря на свое положение в обществе, он все еще предпочитал демократичный стиль одежды – выгоревший до состояния дерюги твидовый пиджак, мешковатые брюки, щедро покрытые заплатками, и болтающаяся на животе цепочка от часов.

Он вошел неуклюжей раскачивающейся походкой отставного моряка, таща за спиной нечто огромное, размерами едва не превышающее его собственную, не особо внушительную фигуру. Вероятно, какой-то хлам, выловленный им в полосе прибоя. Если так, в этот раз море знатно расщедрилось – Лэйд разглядел выщербленные углы, покрытые легкомысленными завитушками. Картина? За каким чертом он таскает за собой по Хукахука картину? На его памяти князь всегда предпочитал передвигаться налегке.

– Мистер Лайвстоун, – Джеймс Первый кашлянул для солидности, – знаю, вы джентльмен деловой, я не стану отнимать у вас много времени. Не так давно, совершая прогулку по вашим краям, я обнаружил одну интересную вещицу. Это было на… кхм… Не стану скрывать, это было на пустыре неподалеку отсюда. Впрочем, не суть важно. Я сразу заприметил ее. В наше время, когда вещи делаются все более легкими и ненадежными, она бросается в глаза. Признаться, сперва я хотел оставить ее себе. Для моей летней резиденции. Георгианский стиль, знаете ли, моя слабость. Но потом я подумал… кхм… Пожалуй, оно пригодится вам больше. Оно очень удачно впишется в интерьер лавки, к тому же… – князь смутился, – вы были добры ко мне в минуты лишений, сэр, так что я счел себя обязанным, как монарх и джентльмен, хоть в небольшой малости возместить ваши убытки. Если вы не против…

Тяжело закряхтев, он водрузил свою ношу на пол и завозился с грязной рогожей, прикрывающей ее.

Доппельгангер все понял первым – он в самом деле был необычайно умен.

– Нет! – вдруг взвизгнул он, пятясь и прикрывая лицо ладонями, словно от нестерпимого света. – Стой! Не надо!

Это не было актерской игрой, это было пароксизмом страдания, муки. Лэйд явственно увидел, как двойник пятится, прикрывая лицо, словно от нестерпимого света, как его глаза наполняются сперва лютой и неприкрытой ненавистью, а после – смертельным ужасом…

Но было слишком поздно. Грязные покровы спали, обнажив то, что принес Джеймс Первый, – аляповатое, громоздкое, совершенно безвкусное, грязное, с отбитыми углами, безнадежно старомодное, никчемное, потертое, заляпанное…

Зеркало!

Лэйд вдруг понял, что с ним самим что-то происходит. Клочок холодного тумана, в котором сосредоточилось все его естество, вдруг забурлил, обрушив на него целый град почти позабытых ощущений – жжение, гнев, холод, дрожь, сонливость, щекотка, ужас, судороги, нега, горячка, восторг, возбуждение… И все вокруг вдруг заколыхалось, заходило ходуном, поплыло, смазываясь, закручиваясь в спираль, съеживаясь и расширяясь, приобретая чудовищные и гротескные формы.

Наверное, как-то так и выглядит чудовищная сплошная кутерьма, предсказанная Левиафаном…

Но самым мучительным был звук. Визг, истошный визг, похожий на крик чудовищного зверя, угодившего в капкан, с которого заживо сдирают шкуру. Сперва Лэйд подумал, что это визжит он сам, потом пришло понимание – это верещал Доппельгангер. Его крик ввинчивался в уши, звенел, вибрировал, пока в какой-то миг вдруг не прекратился, оборванный негромким сухим щелчком. Лишь многим позже, вспоминая этот момент, Лэйд понял, что это был за щелчок.

Щелчок захлопнувшейся шкатулки, донесшийся из его кабинета.

* * *

– Ты знаешь табачную лавку на Схаутен-стрит?

– Аэ, сер.

– Хорошо. Ты отнесешь туда эту вещицу. Кажется, она хорошо тебе знакома, а?

– Аэ, мистра Дамбстоун.

– Отнесешь и скажешь, что это для герра Вайцзеккера, лично в руки. И чтобы никто не смел открывать ее. Тебя это тоже касается, понял?

– Аэ, сер. – Тама несколько раз сердито моргнул, словно оскорбленный тем, что его достоинства как курьера подвергались сомнению. – Табачная лавка на Схаутен-стрит, для герра Вайцзеккера. Лично в руки.

– Молодец. – Лэйд протянул ему шкатулку, держа ее осторожно обеими руками, словно бомбу без предохранителя. – Не вздумай открывать ее по пути! Справишься за час – получишь от меня шиллинг. Погоди, сейчас еще напишу письмо…

Задумавшись на минуту, Лэйд взял открытку с улыбающейся девушкой, держащей в руках кувшин с молоком, и размашисто написал:

«От Лэйда Лайвстоуна. Срочно. Экстренная информация. Все внутри шкатулки».

Удовлетворенный проделанной работой, он отдал ее нетерпеливо переминающемуся с ноги на ногу мальчишке. Едва только получив вожделенный груз, тот выскочил из лавки и, взрывая землю босыми ногами, точно молодой мустанг, устремился прочь по Хейвуд-стрит. Лэйд некоторое время провожал его взглядом из своего кабинета.

– Про нас, лавочников, болтают, что мы черствый и жестокосердный народ, – заметил он, – но и нам не чуждо ничто человеческое. У герра Вайцзеккера, кажется, не сложились отношения с Новым Бангором, но ничего, я обеспечу его наставником. Самым хорошим наставником, которого только можно вообразить. Что думаешь?

– Сэр, в интересах особ, которые мне дороги, но которых я не имею права назвать, как джентльмен, считаю себя обязанным сообщить – не доверяйте фортепиано из гостиной, что бы оно вам ни говорило!

– Хорошо, – Лэйд ободряюще кивнул, – в любом случае можешь не беспокоиться. Нашему приятелю Доппельгангеру, судя по всему, Хукахука пришелся по вкусу, но я не думаю, что ему удастся пустить здесь корни. Как только я уверюсь, что он прижился на новой почве, поглотив личность Вайцзеккера, я с превеликим удовольствием сдам его Канцелярии. Уверен, начальство Салливана завиляет хвостами от радости. Два мерзавца в одном флаконе! Ну а теперь займемся тобой, мой почтенный механический друг.

Диоген замер посреди кабинета, растерянно озираясь. Привыкший руководствоваться самыми простыми командами – «Вынеси бочку! Протри пол!» – он терялся, если получал чересчур сложные указания. Но сейчас Лэйда это не беспокоило.

– Ты тоже замешан в этой истории, мой дорогой. Тоже сыграл свою роль. Думаешь, мне неизвестно про это?

– Ваша честь, позвольте мне оправдаться! – внезапно отозвался автоматон громоподобным голосом. – Джимми врет, это я одолжил ему мотыгу! Но вовсе не потому, будто мне в самом деле хотелось попасть на танцы с мисс Дайринг, просто изгородь в этом году в самом деле сильно прохудилась, вот я и подумал…

– Заткнись! – беззлобно бросил ему Лэйд. – Я наблюдаю за тобой не один год, ты знаешь, меня на мякине не проведешь. Это зеркало, которое притащил князь Джеймс… То самое, которое спасло меня. Это ведь не бог весть какое сокровище. По правде сказать, обычный хлам, который можно отыскать на любой помойке. Князь нашел его на каком-то пустыре и притащил, желая отплатить за мою доброту. Потрясающе удачное совпадение, но не более того. Верно?

Автоматон степенно кивнул.

– Если взглянуть на это с такой стороны, досточтимый сэр, ваша концепция реактивного конного эскадрона заслуживает внимательного изучения. Я осмелился отправить ее на рассмотрение генерального штаба и ожидаю резолюции в самом скором времени.

Подражая кому-то, он принял многозначительную позу, скрестив на груди руки, задумчиво кивая бочкообразной головой. Так что даже нарисованная масляной краской физиономия, уже порядком поплывшая, сделалась как будто немного осмысленной. Жестяной болван. Однако…

Лэйд бросил взгляд в сторону зеркала. Водруженное напротив письменного стола, оно определенно не могло служить украшением кабинета. Но он ничего не мог с собой поделать.

– Знаешь, мне потребовалась уйма времени, чтобы проследить его путь, – доверительным тоном сообщил он. – И самое забавное в том, что я мог это сделать хоть с конца, хоть с начала. Мы ведь уже сталкивались с ним прежде, просто я не мог припомнить, где его видел. А потом вспомнил. В доме миссис Гаррисон.

Диоген подскочил на месте, словно подброшенный пружиной. Он расправил железную грудь.

– Вы безумны, капитан! – провозгласил он громогласно, потрясая пальцем. – Считаю своим долгом вас предупредить, если вы не измените курс прежде, чем корабль дойдет до сороковой параллели, я буду вынужден поднять старших офицеров на бунт и в конце концов лишить вас права пить горячий шоколад за ужином и носить колпак с кисточкой!

Лэйд не собирался обращать внимания на его выходки. Слишком много их повидал.

– Оно стояло там в ту страшную ночь, когда брауни свели счеты со старой мегерой и ее компаньонкой. После их смерти дом был описан и продан на аукционе, поскольку молодая мисс Гаррисон, парализованная девушка, не собиралась вступать в наследование. Знаешь, кто стал новым владельцем зеркала?

– Златокудрая игуана? – не очень уверенным тоном предположил Диоген.

– Нет. Это была мисс Воган. Хорошенькая особа, наделенная, однако, совершенно невыносимым нравом и ужасным самомнением. Она еще ведет дамскую рубрику в газете под псевдонимом Анна Саварин. Одна из бесталанных охотниц на Левиафана, мнящая себя великой дьяволопоклонницей и знатоком мужчин. Ей требовалось зеркало из дома человека, умершего насильственной смертью, – для каких-то отвратительных ритуалов, полагаю.

Автоматон степенно кивнул.

– Не сомневаюсь, коллега. Ваша прозорливость не знает себе равных. Я буду ходатайствовать перед королевой о вашем зачислении в Тайный совет по делам пропавших пуговиц в звании контр-фельдфебеля!

– Зеркало недолго ей прослужило. Случай с Бредбедлом порядком пошатнул ее душевные силы, заставив отречься от прежнего ремесла. Говорят, она порвала с охотничьим окружением, как и с нездоровыми оккультными пристрастиями, всецело отдавшись журналистскому ремеслу. Было бы любопытно узнать, как у нее это выходит… Она вышвырнула зеркало на помойку, где оно обреталось еще неделю, а там… Впрочем, давай опустим промежуточные этапы, несмотря на то, что многие из них весьма и весьма занятны. Уверяю тебя, это зеркало успело за недолгий срок сменить многих хозяев, но всякий раз вынуждено было отправиться дальше, понукаемое самыми причудливыми и странными, а иногда и зловещими обстоятельствами. Неправда ли, возникает ощущение, словно кто-то жонглирует хлебной крошкой?

Если он и надеялся, что это проймет Диогена хоть немного, то лишь понапрасну терял время. Утомленный беседой, механический увалень лишь бросил:

– Нахалка! Только попробуй взглянуть на мистера Барриера вот так еще раз, и я живо выдергаю тебе все кудри!

– Ну а потом оно оказалось в скобяных товарах у Скара Торвальдсона. Во время нашей последней встречи в «Глупой утке» он спросил меня: «Уже решил, где повесишь?» Я был слишком занят собственными невеселыми мыслями, чтобы переспросить, и зря. В один прекрасный день к нему заявился ты, Диоген. С восемью пенсами, позаимствованными из моей кассы. Вот почему у нас с Сэнди вечно не сходилась бухгалтерия. Это ты украл деньги. Но вместо того, чтобы прокутить их, как полагается всякому хитрому слуге, ты отправился к Скару и за каким-то чертом купил у него в лавке зеркало. Самое никчемное, аляповатое и безвкусное зеркало во всем Новом Бангоре. А он, конечно, был уверен, что ты действуешь по моей указке. Ему и в голову не пришло сомневаться. Итак, как ты намерен оправдываться?

Автоматон с достоинством задрал голову.

– Impossible! Ma tante a adoré cette robe[113]!

– Упорствуешь… – пробормотал Лэйд, пристально разглядывая его. – Как будто в этом есть смысл! Итак, ты купил чертово зеркало, однако вместо того, чтобы принести его в лавку, принялся разгуливать с ним по городу, а наигравшись, бросил на пустыре за домом. Где его в свою очередь заприметил беспокойный князь Джеймс Первый, патрулирующий свои владения.

– Вполне вероятно, – сдержанно согласился автоматон, приглаживая воображаемую бороду. – Впрочем, ваш метод ловли сазана на клубничный пудинг и запонки все еще кажется мне предосудительным и варварским.

Нарисованные глаза не могли ничего выражать, сколько на них ни пялься. Он сам и рисовал их когда-то. И хоть он делал это с большим старанием, нехватка художественных навыков сказывалась.

– Совпадения, – Лэйд усмехнулся, – вот о чем говорил Салливан. Это чертово зеркало – словно пуля, выпущенная из ружья давным-давно. Пуля, которая вместо того, чтобы лететь по прямой, избрала совершенно невозможную, уснащенную многими петлями траекторию. Только ради того, чтобы в один прекрасный момент угодить точно в цель. Именно это происходит со многими вещами вокруг меня. Счастливые случайности, нелепые случайности, случайные случайности…

– И кротовый жир! – с важным видом заметил Диоген. – Ничто так не помогает от подагры, как кротовый жир с толикой вчерашней обиды, поданный в ля-миноре!

Он ничего не скажет, понял Лэйд. Даже если за внешностью жестяного болванчика в самом деле скрывается прирожденный хитрец, едва ли ему удастся выжать из него хоть что-то. Этот остров слишком хорошо умеет хранить тайны. Мало того, чем больше времени ты проводишь наедине с ним, тем сильнее начинаешь подозревать, что не в силах больше доверять даже себе. Потому что ты и сам – какая-нибудь чертова тайна…

– Еще один танец? – жеманно осведомился Диоген. – Вы несносный мальчишка, но, если вы разбираетесь в делах любви хотя бы вполовину так же хорошо, как танцуете, возможно, я дам вам шанс.

Все тщетно. Он, Лэйд Лайвстоун, выиграл себе еще какое-то время, может, день, может, час, может, год. Но следующая случайность, которую он не успеет вовремя парировать контрслучайностью, может оказаться роковой, и тогда весь его опыт, приобретенный в борьбе и лишениях, не будет стоить и пенни. А значит…

– Этот остров назвал тебя тигром, Лэйд Лайвстоун. Не за силу. За звериное упрямство, которое позволяет тебе каждый день приходить сюда и вновь вставать за прилавок. Хотя ты и знаешь – ничего не изменится.

Лэйд ощутил жжение в желудке, словно хватил разом стакан ямайского рома.

Диоген взирал на него, выпрямившись во весь шестифутовый рост. И хоть лицо его оставалось бесстрастным, Лэйд знал – он ухмыляется.

– Тебе не хотелось бы в это верить, но, может, Левиафан вовсе не охотится? Может, он просто наблюдает, делая ставки, как скоро собственный рассудок убьет тебя?

Лэйд уставился на него, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Но мысли звенели и прыгали, как волшебные монеты.

– Бумажный Тигр?.. – автоматон саркастично хохотнул. – Звучит не так грозно, как то имя, которым нарек тебя остров, но как знать, может, это не самое плохое имя на свете? Бумага капризна, недолговечна, мягка, она превращается в пепел от прикосновения горящей спички, размокает под дождем, ветшает, марается кляксами, рвется от неловкого движения… Но именно бумага переживает эпохи, армии и страны. На ней пишут законы, на ней фиксируют поражение тысячелетних империй, она хранит последние слова умирающих, сложнейшие математические расчеты и пылкие признания в любви. Как знать, может, Новому Бангору нужен хищник именно такого рода, не из стали, не из плоти, но из бумаги? Уязвимый, но гибкий? Может, ему нужен именно Бумажный Тигр?..

Из чрева автоматона раздался негромкий хрип, после чего Диоген вздрогнул, заперхал и поплелся прочь из кабинета.

– Стой! – Лэйд схватил его за жесткое металлическое плечо, заставив остановиться. – Что ты только что сказал? Ну-ка повтори!

– Фланелевую пижаму рекомендуется сушить только на северо-восточном ветру, – немедленно возвестил автоматон. – Но будьте осторожны, этот ветер часто переносит фривольные мыслишки и досужие фантазии!

– Нет! Назад! Про тигра! Ты сказал…

– Я сказал, что ты был скверным мальчишкой, Джимми! – отчеканил автоматон, переминаясь с ноги на ногу. – Я нипочем не куплю тебе в следующий раз лакричную воду и пончик!

Лэйд усмехнулся. По всей видимости, просто секундный сбой цилиндров, вращающих перфоленту внутри жестяной головы. Секундный сбой причинно-следственных связей, на который мы, погруженные в свои сложные дела и проблемы, как правило, не обращаем внимания.

Случайность тем и хороша – от неё нельзя ничего требовать…

– Ступай, Дигги, – пробормотал он, – возьми метлу и хорошенько уберись, только не расколоти мою лавку вдребезги, будь добр!

Сейчас, когда солнце замерло в высшей точке зенита, щедро выплескивая на скрипучие улочки Миддлдэка раскаленный желтый жар, можно было не думать о торговле – начинался мертвый сезон, который продлится до ранних сумерек. В такую пору люди стараются не выходить лишний раз на улицу, их не интересуют ни мука, ни сода, ни пачули. Лэйд хотел было вернуться в лавку, чтобы помочь Сэнди подсчитать утреннюю выручку, но вместо этого опустился в кресло и уставился в окно.

Хейвуд-стрит напоминала оставленные сохнуть свежевыстиранные кальсоны. Брусчатка парила так, что на ней можно было жарить яичницу, раскаленные черепичные крыши потрескивали от жара, воздух казался густым, сладковатым и пропитанным запахом перезрелых тропических фруктов, горячего дегтя и далекого, почти неразличимого – с примесью смолы и соли – океана.

Что ж, все складывается не так уж плохо, подумал Лэйд, пытаясь настроить себя на оптимистичный лад. Я все еще жив, а не развеялся в воздухе, точно горсть муки, и это недурно. Правда, мне теперь приходится изобретать прорву дурацких историй о жизни в Веллингтоне, чтобы потчевать досужих болтунов из Хейвуд-Треста, но уж с этой-то работой я справляюсь.

Мир не погрузился в кромешную кутерьму, предсказанную неизвестным пророком. Все зловещие признаки отступили – ночи вновь теплы, как им и полагается в тропическом климате, а фонари ведут себя послушно, как прежде. Может, Торп и прав, Новый Бангор в самом деле испытывал некоторый зуд, заставляя свои кошмары пробуждаться от забытья, ну так что же – зуд и у собак бывает… Можно считать это кратковременным приступом тропической лихорадки, беспокойным, но не опасным для жизни. Скоро он забудется, как страшный сон.

Зловещего герра Вайцзеккера можно списывать со счетов, едва ли он объявится в этих краях еще раз. В скором времени у него появится так много хлопот, что он и думать забудет про шпионские донесения. Возможно, немногим позже стоит навестить его – просто чтобы проверить, как тот уживается с новым компаньоном. Едва ли есть основания для опасений – это будет отличная пара, идеально друг друга дополняющая, но все же…

Вудман затаился, как змея под корягой, и, верно, будет это делать еще долго. Совершив пакость, он станет ждать ответного удара, истощая самого себя муками неизвестности, может, и его ядовитые щупальца, протянувшиеся по всему городу, на какое-то время утратят пыл…

Все вышло вполне недурно, не так ли? Может, Дигги, этот безумный философ, и прав. Бумажные тигры – не такие опасные хищники, как их дикие сородичи, но в современном мире, движимом не отвагой и доблестью, а гальваническим током и паром, кое на что, верно, годятся и они…

Не было ровным счетом никаких оснований для беспокойства. Жизнь в Хукахука обещала вновь войти в колею.

Лэйд погладил ноющий правый висок. Где-то там угнездилась мыслишка, отравлявшая его безмятежное настроение на протяжении последних дней, досаждавшая, точно острый камешек в ботинке. Потребовалось немало времени, чтобы нащупать источник беспокойства. Тот оказался ближе, чем ему казалось.

Проклятье Бредбедла.

Слова, сказанные Зеленым Рыцарем посреди разгромленной гостиной Эрни Герни, которые безжалостно отпечатались в памяти: «Ты потерпишь поражение в тот миг, когда будешь уверен в победе».

Одно из тех дурацких и никчемных предсказаний, которыми отравляют жизнь людям дешевые ярмарочные гадалки. Проникнутые душком неизвестности, нарочито зловещие, они гнетут исподволь душу бесхитростных простаков, но над человеком разумным и трезвомыслящим не имеют власти. Это даже не настоящее предсказание, подумал Лэйд. Просто жестокая шутка, которую мистер Бредбедл, зловещий Зеленый Рыцарь, швырнул в меня на прощанье. Что ж, может, он и был величайшим мудрецом на морском дне и несравненным мастером игры в загадки, однако оказался крайне паршивым оракулом.

Он, Лэйд Лайвстоун, все еще жив. Сидит в своем кабинете, потирая руки, безмерно уставший, но не превратившийся в пепел, не утопленный в болоте, не лишившийся тела и разума. В лавке звенит кассовым аппаратом Сэнди, украдкой переворачивая страницы, бормочет что-то себе под нос Диоген, разгуливая с метлой, точно с винтовкой, опять пахнет свежемолотыми специями – корицей и кардамоном, – скипидаром, льняным маслом и кофе. Немилосердная жара вновь грозит расплавить проклятый город подчистую, рядом «Большая поваренная книга Хиггса», на потрепанный прохладный переплет которой так приятно положить руку.

Жизнь продолжается.

Самая расхожая и никчемная фраза на свете, за которую опытный делец не дал бы и двух пенсов. Но для него она значила больше, чем пароход, груженный золотыми слитками. Нет смысла льстить себе, он не одержал победы над Левиафаном – древнее чудовище вновь посмеялось над ним, – но, быть может, он располагает куда большими богатствами, чем сам сознает.

У него есть старая лавка, запорошенная мукой, но такая знакомая и уютная. У него есть помощница, украдкой читающая книги и краснеющая всякий раз, когда он называет ее «мисс Прайс». У него есть жестяной дурак, марширующий с метлой. В сущности, не так уж мало.

Жизнь продолжается. И, раз так, время сделать то, что он малодушно откладывал.

Лэйд встал, отряхнул пиджак и вышел из кабинета, стараясь распрямить спину, насколько это позволяло телосложение.

– Мисс Прайс?

– Д-да, Чабб?

Она изменила прическу, подумал Лэйд.

Тяжелые густые волосы Сэнди больше не бунтовали и не требовали укрощения шпильками. Теперь они были собраны в низкий, гладкий узел на затылке – аккуратный, почти строгий, но удивительно мягкий. Несколько тонких прядей были выпущены у висков, слегка завиваясь, напоминая шаловливые кошачьи хвосты. Это уже не девушка, подумал Лэйд, ощущая легкую грусть и пытаясь унять волнение, зыбкими волнами сотрясающее грудь. Это молодая женщина, которая знает, как хочет выглядеть перед миром.

– Я тут подумал… – Лэйд с делано небрежным видом пригладил волосы. – Неделька выдалась хлопотная, а? Я разведал одно премилое местечко в Миддлдэке, что-то вроде ресторанчика, там подают обжаренную курицу в соусе из шпината и кокосового молока – пальчики оближешь! Что вы скажете, если я приглашу вас на ужин?

Глаза Сэнди широко распахнулись. Пожалуй, даже шире, чем полагается при удивлении.

– О, Чабб…

Лэйд шутливо погрозил ей пальцем.

– На твоем месте я бы беспокоился о фигуре, а не о кошельке – «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа» берут на себя все расходы!

Ее пшеничные брови дрогнули. Обычно дерзкие и решительные, сейчас они выглядели почти беспомощными.

– Но…

– Хочу увидеть твое лицо, когда ты попробуешь пряную вяленую говядину! Эта штука может останавливать войны!..

– Я не в силах принять ваше предложение, сэр. Я просто не могу этого сделать.

Лэйд остановился посреди лавки, ощутив, как сердце зазвенело, точно угодившая под каблук ледышка.

– Что? Только не говори, что ты села на какую-нибудь диету! В мире нет ничего лучше вяленой говядины по-маорийски!

– Я не об этом, – Сэнди беспомощно улыбнулась, – я бы с удовольствием поужинала с вами, Чабб, но… Боюсь, это может быть превратно понято. Вы же знаете, как любят судачить и перемывать косточки в Хукахука.

– Какой вздор! – воскликнул Лэйд с жаром. – Что за нелепое ханжество! Мы в Новом Бангоре, а не на берегу Туманного Альбиона, этого средоточия постных викторианских тупиц, норовящих закутать в вуали даже бродячих собак! Вы вольны ужинать с кем заблагорассудится!

– Только не в моем положении, сэр.

Его сердце сделало еще одно осторожное неуверенное движение.

– Но ты…

– Помолвлена, – брови Сэнди изогнулись, словно пара златошерстных лисиц, – три дня назад.

Наверное, он должен был что-то сказать. Принести поздравление, или что еще полагается делать в таких случаях? Но в мире вдруг сделалось отчаянно мало слов, и даже те, что приходили на ум, казались отчаянно нескладными и нелепыми. Он сам себе казался нескладным и нелепым – толстяк, замерший посреди лавки, хватающий губами воздух, точно глупый карась.

– Ну и… кто этот счастливчик?

Сэнди улыбнулась:

– Мистер Кроуфорд. Может, вы его помните, это наш новый констебль.

– Ах да. Конечно, – Лэйд затряс головой, – мистер Синие Глаза с прекрасными манерами! Конечно, помню. Я… необычайно рад за вас, мисс Прайс. Это… весьма благоразумный и серьезный молодой человек. Я…

Кажется, он нес что-то еще. О том, что будет рад, о том, что непременно, о том, что само собой разумеется… В этот раз у него не было спасительного советника и его собственный язык нес всякую ерунду, обмякая, как дохлый кит. Но, кажется, ему удалось справиться с этой работой.

Сэнди улыбалась, но в глазах ее застыло беспокойство.

Может, она и не смогла отыскать те злосчастные восемь пенсов, но нюх у нее был отменный, этого не отнять.

– Вы в порядке, Чабб?

– Что? Ну разумеется. Просто… немного устал. Эта жара способна доконать джентльмена моих лет и моего сложения. Я… побуду у себя в кабинете, если ты не против. Поработаю с бумагами.

Судя по тому, как нескоро зашуршали страницы спрятанной за кассовым аппаратом книги, она некоторое время стояла и озадаченно смотрела ему вослед, прежде чем вернуться к чтению.

Не чувствуя под собой ног, Лэйд подошел к письменному столу и распахнул книгу на случайной странице. Он прочел первое, что попалось ему на глаза.

«…Проезжая в том же году через Уэксфорд, я стал свидетелем весьма скорбного, но и поучительного случая. Прямо на моих глазах один джентльмен попытался приготовить картофельные вафли при помощи гостиничной газовой плиты. Это была какая-то патентованная ричмондовская модель нового типа, с которой он толком не умел обращаться, но это, к сожалению, не уменьшило его энтузиазма. Не желая присутствовать при этом досужем эксперименте, я удалился в номер, но не успел даже подняться по лестнице, как услышал ужасный взрыв, донесшийся из кухни. Разумеется, печь разорвало, что до несчастного повара, я мельком видел его, когда прибыла карета скорой помощи. Несчастный малый сильно обгорел и выглядел весьма плачевно, однако безудержно хохотал, пока его несли на носилках прочь. „Ах я болван! – бормотал он, всхлипывая. – Я же даже не умею готовить картофельные вафли!..“»

Лэйд закрыл книгу и некоторое время молча сидел, разглядывая отражение в зеркале. Зеркало было скверным – безнадежно старомодным, с отбитыми углами, совершенно безвкусным. Джентльмен внутри нравился ему еще меньше.

Он выглядел старше своих лет и толще, чем хотелось бы признавать. У него были мешки под глазами, седые бакенбарды, которые с трудом скрывали второй подбородок, и навеки прикипевшее к лицу и свойственное многим лавочникам кислое выражение. Этот джентльмен не был стар, но выглядел измотанным, уставшим и порядком потрепанным. В глазах его застыло опасливое выражение вроде того, что бывает у затравленных животных. Однако…

Однако этот джентльмен все еще вставал по утрам, отпирал лавку и занимался своим делом. И будет заниматься им, пока встает солнце, пока люди ходят на ногах, птицы поют, а Хукахука в полуденный зной похож на раскаленный пирог, который только что вытащили из духовки. Быть может, он проведет здесь еще много, много, очень много лет. Ведь должен же кто-то взвешивать муку, рис, чай и каперсы?..

– Как ты сказал? Жизнь продолжается? – Лэйд усмехнулся и неожиданно для себя подмигнул ему.