Жила на свете девушка Машенька. Были у неё муж и двое детей. И так в её жизни вышло, что влюбилась она в нового человека. То есть Машенька пока ещё представляла смутно, что она его полюбила, но что-то в её сердце пощипывало, намекая на родившуюся любовь. Звали этого нового человека Ванечка, Иван Васильевич Вепсаревич.

День был ясный, и над Смоленским кладбищем плавали облака и птицы. Машенька свернула с аллеи и по тесной дорожке между крестами направилась к невзрачной часовенке. Отступила с дорожки за куст рябины, пропустила задыхающуюся бабку и медленно пошагала дальше. В часовне она пробыла минуту, ровно столько, чтобы купить заговорённые свечи. Про свечи она слышала от подруги – та, когда болел её муж, покупала у Ксении Блаженной несколько трёхрублёвых свечечек и ставила их Пантелеймону-целителю. Подруга говорила, что помогает.

Машенька со свечами в сумке прошмыгнула мимо Смоленской церкви, косым взглядом зацепившись за колокольню и за кроны кладбищенских тополей. Отвела глаза от крестов и скоро уже была за оградой. Кладбищенские церкви Машенька не любила – а почему, не понимала сама. Что-то в них было жуткое, пахло сырой землёй, и запах сырой земли не заглушали ни свечи, ни ладан батюшек.

Машенька свернула на Малый, после ехала на неторопливом троллейбусе и думала о вещах простых. Как сейчас она минует свору блаженных князь-владимирских побирушек, тихонько войдёт в собор, тихонько поставит свечи, покрестится неумело за бедного Ванечку Вепсаревича, чтобы бедный Ванечка Вепсаревич избавился от своих болячек и поскорее выписался на волю. Ну а после, уже на воле, она как-нибудь придумает повод, чтобы Машенька и Ванечка встретились, а там уж что получится, то получится.

Она вышла на остановке против собора, перешла улицу и направилась к церковной ограде. Зачем-то остановилась возле ворот и увидела на доске объявление: «Граждане прихожане! Просьба свечи, купленные в других храмах, у нас не ставить – они не угодны Богу».

Руки у Машеньки опустились. Она стояла и не знала, что делать.

* * *

«Значит, Иван Васильевич не в больнице». Зажатая в руке паутинка вела Лёлю по петербургским улицам и становилась горячее и горячее. Когда автобус переехал Неву, жар сделался почти нестерпимым, и Лёля подула на свой кулак, в котором зажимала находку. На остановке возле большого собора паутинка уже чуть не светилась, и Лёля сообразила – ей пора выходить. Сердце стучало гулко, когда она шла к собору, но в нескольких шагах от ограды неожиданно успокоилось. Паутинка выстрелила последним теплом в ладонь и успокоилась тоже. Перед Лёлей стояла девушка с растерянным и очень грустным лицом.

– Здравствуйте, – сказала ей Лёля, – я – Медсестра Лёля.

– Маша, – улыбнулась ей Машенька, но улыбка получилась натужной, непохожей на Машенькину улыбку. Машенька задумалась на мгновение и поправилась: – Медсестра Мария.

Что-то в подошедшей к ней девушке было притягательное и сильное, и сила эта была тёплой и мягкой, как мамины поцелуи в детстве.

– Я хотела свечку поставить, а здесь нельзя, – пожаловалась Машенька Лёле. – А на кладбище в церкви я не хочу – там ставишь за здравие, а кажется – за упокой. Вот теперь не знаю, что делать.

– Очень просто, – сказала Лёля. – Вы ведь за здравие Ивана Васильевича свечку хотите поставить?

– Да, – удивилась Машенька.

– Одними свечками Ивана Васильевича не вылечишь. Но свечки нам пригодятся тоже. Вы где живёте?

– Рядом, – сказала Машенька, – угол Съезжинской и Большой Пушкарской. Только я сейчас домой не пойду, у нас в подъезде… ну, в общем, крыса. Она, вообще-то, живёт в подвале, но днём, когда все работают, выходит из подвала на лестницу. Я боюсь…

– Крыса, – сказала Лёля и рассмеялась. – Отлично, пусть будет крыса. С крысой легче, чем с тигром или собакой. Вы курите?

– Да, курю.

– Давайте посидим на скамейке, вон там, в садике. Вы покурите, а я вам кое-что расскажу. Ну а после пойдём разбираться с крысой.

* * *

Дверь в подвал была на запоре. Лёля змейкой, запечатанной в перстеньке, приложилась к замочной скважине, дужка звякнула и слетела с ригеля. Первой Лёля, следом Машенька – боязливо, – девушки спустились в подвал. Узкий луч Лёлиного фонарика выхватил из пустого мрака смолёную обвязку трубы и ржавый с выбоинами кирпич за ней. В стене у пола, как раз под трубой, мрак был гуще, и оттуда тёк грязный воздух. Лёля сделала Маше знак и показала на дыру под трубой.

– Там, – сказала она чуть слышно. – Я полезу, а ты оставайся здесь.

– Я боюсь. – Машенька вздрогнула и вплотную прижалась к Лёле. – Она выскочит – я умру от разрыва сердца.

– Хорошо, только дырка тесная, не под твою фигуру.

– Главное, чтобы голова пролезла. Остальное мягкое, как-нибудь протащу.

Дыра их пропустила обеих, с трудом – Машеньку, а Лёлю легко. Место, где они оказались, было чем-то вроде хранилища всякого ненужного хлама. Лёля с Машей отыскали угол почище и примостились на нешироком выступе, постелив на кирпич газету. Но перед тем как вот так устроиться, Лёля вынула из заплечной торбы переплёт от сочинения Степана Колосова «Жизнь некоторого мужа и перевоз куриозной души его через Стикс реку» и бросила кожаную приманку в пыль возле ног.

Пять минут они провели в молчании. Затем Машенька негромко чихнула, прикрывая ладонью рот.

– Это к счастью, – сказала Лёля, и Машенька тогда чихнула ещё.

– Я до ИНЕБОЛа в Первом меде работала, на хирургии, сестрой-анестезисткой. Так был у нас случай, мы одного эфиопа оперировали. Что-то простое, вроде язвы двенадцатиперстной кишки. Наши хирурги за десять минут такие операции проводят, а когда под этим делом, так вообще минуты за три. Насобачились. Ну так вот. Режет наш Терентьич эфиопу брюшину, скальпелем чик-чирик, а оттуда, когда он брюхо-то эфиопу взрезал, как попёрли синие пузыри, а внутри, в пузырях-то этих, ногти, волосы, шкурки сморщенные, щетина… Ну, Терентьич наш, как Чапай в кино, скальпелем, как шашечкой, хресь да хресь, в смысле по пузырям по этим. А они, ты ни за что не поверишь, пыхают в нас лиловым дымом и будто бы пропадают в воздухе. Колдун, короче, этот эфиоп был, сын какого-то царя эфиопского. А у нас здесь в аспирантуре учился на адвоката.

– Знала я таких эфиопов, – шёпотом сказала ей Лёля. – У нас в Сибири есть посёлок Зюльзя, это под Нер-городом, который на Нерчи, там ещё Тэкер и Окимань рядом, может, слыхала? Так там, в Зюльзе, целая семья их жила, правда эти были не эфиопы, а какие-то йоруба из Нигерии, их ещё во время дружбы народов зачем-то в Сибирь пустили. Так они, эти йоруба, когда кто-нибудь из их родни заболеет, превращались в таких ма-а-аленьких муравьёв, залезали через ноздри больному во внутренности и там ползали, причину болезни искали. Как причину эту найдут, так сразу её съедают, и больной уже здоровый, а не больной. У них ещё когда кто-нибудь умирал, то головы хоронили отдельно, через год после туловища, в ту же могилу клали. Студень они варили хороший, йоруба эти, и вообще люди были хорошие, приветливые, не то что столичные оглоеды.

Помолчали, прошла минута, кровь стучала у обеих в висках.

– Странно, – сказала Машенька, – крысу ловим на козлиную кожу, как плотвицу на червяка.

– Ну, козёл вообще животное странное. У нас в Сибири тот, кто живёт богато, обязательно козла на дворе держит, чтобы другого рогатого от двора отпугнуть. Ведь другой рогатый если на двор повадится, то ни скотине, ни хозяевам, ни детям хозяйским – житья никому не даст. Козёл для того и служит, чтоб козлиным своим обличьем сбивать с толку настоящую нечисть. У рогатых-то дружбы нету, они друг дружку на дух не переносят.

– Меня соседка по старой коммуналке учила, что материться надо, если что-нибудь такое увидишь. У неё в зеркале, как суббота, бывший муж её, покойничек, появлялся. В шляпе, в галстуке, зуб золотой во рту. Смотрит на неё из зеркала и подмигивает. Чего только она поначалу не делала – и крестилась, и свечками в него церковными тыкала, и в рожу ему плевала. А он плевок платочком аккуратненько так сотрёт, подмигнёт и говорит каждый раз: «У тебя, – говорит, – простынь белая есть? Так бойся, – говорит, – этой белой простыни, она тебя сегодня ночью задушит». Достало, в общем, это её вконец, и однажды она его так обложила матом, что сама себе удивлялась, откуда у неё столько слов-то в запасе было. Но после этого случая муж её в зеркале больше не появлялся.

Лёля было открыла рот, чтобы поведать непосвящённой Машеньке о чудесной силе матерных выражений, как внезапно напрягла слух, а палец приложила к губам.

– Тихо, – сказала Лёля.

И только она это сказала, как откуда-то из шевелящейся темноты, из-под груды старинных веников и превратившихся в прах мочалок, вылезла огромная крыса.

Крыса повела носом, нервно и тяжело задышала и вышла на открытое место.

Машенька, как её увидела, сидела ни жива ни мертва и только хватала ртом загустевший подвальный воздух. Лёля, наоборот, напряглась и беззвучно шевелила губами – не то молилась своим диким богам, не то прощалась с молодой жизнью.

Крыса посмотрела на Машу и подмигнула ей красным глазом. Машенька перестала дышать, чувствуя, что сейчас не выдержит. Крыса стала набухать и расти, от её раздувшейся плоти волнами исходила ненависть. Лёля наклонилась вперёд, готовая отразить атаку.

«Ненавижу-старых-козлов-вонючих!» – закрутилась в мозгу у хищника простая, как гильотина, мысль, мгновенно материализовалась в воздухе и ударила по ушам девушек колючей картечью чертополоха.

С диким писком крыса бросилась на кожаный переплёт, вцепилась в него яростными зубами и стала рвать, рвать и метать и снова рвать и метать козлину.

Действовать надо было мгновенно, пока что-то от переплёта ещё осталось, иначе злобный подвальный хищник с козлиной кожи перейдёт на людей. И Лёля, недолго думая, применила старинный способ, известный в шаманской практике как «скорое шаманское заябари».

– Крыса – крыша – Грыша – груша, – скороговоркой отбарабанила Медсестра Лёля и подумала: а вдруг ничего не выйдет? Она нарушила чистоту опыта, ведь для успешной трансформации сущностей при помощи перемены имени выбирались лишь имена существительные и исключались имена собственные. Она же в спешке ввела в цепочку какого-то непонятного Гришу, произнесённого плюс к тому с подозрительным кавказским акцентом, то есть круто отступила от правил. Лёля щёлкала костяшками пальцев – волновалась – и ждала результата.

Сначала ничего не происходило. Затем крыса вдруг тихо пискнула, и в воздухе возникло дрожание, как в повредившемся в уме телевизоре. Мелькнула мокрая от дождя крыша перекошенной деревенской баньки, крытой толем, с налипшими иголками хвои и гниющими бусинами рябины. Потом возник почему-то украинский философ Григорий Саввич Сковорода, возник, весело подмигнул девушкам и тут же преобразился в грушу. По времени вся эта метаморфоза заняла мгновение, не более: оскаленные мелкие зубки, готовые схватить и ужалить, превратились во фруктовую плоть, обтянутую лоснящейся кожурой.

– Сорт «Рубиновая звезда», – сказала Медсестра Лёля. – Я такие видела в Красноярске на Всероссийской сельскохозяйственной выставке, ещё при советской власти. Нам один агроном рассказывал, что она продлевает жизнь, если её регулярно кушать. В ней есть такие специальные витамины, которые задерживают процессы старения.

– Темно, Лёля, давай отсюда пойдём. Вдруг здесь ещё какие-нибудь гадины водятся. – Машенька обвела взглядом пыльный мешок подвала.

– Сейчас уйдём, только сначала надо получить силу. Я не помню, нужно от неё откусить или просто приложиться ладонью.

– Пойдём ко мне, она же немытая, у меня помоем. После крысы в рот немытую неприятно брать.

– Не те крысы, которых мы едим, а те крысы, которые нас едят. Ну ладно, ладно, здесь есть не будем, возьмём с собой. Тебе я тоже советую запастись силой.

– Мне-то она зачем? Я и так сильная. По десять кило продуктов в двух руках через день таскаю. Нет, Лёля, эту силу оставь себе, чтобы лучше вылечить Ивана Васильевича.

– Этой силы, Машенька, и на меня, и на тебя, и на Ванечку твоего хватит, и ещё останется на пятерых таких, как мы с тобой, вместе взятые. Это не просто сила, это сила немереная.

– Хорошо, пусть будет немереная, только лучше мы отсюда уйдём, нехорошо мне как-то здесь, неуютно. Давление, наверное, скачет, или магнитная буря в атмосфере. Скорей забираем грушу и на третий этаж, ко мне.

Лёля с Машей одновременно протянули руки к волшебной груше и почувствовали, как их ладони сами липнут к прохладной кожице. Сила потекла по рукам, по жилочкам, по венам, по капиллярам. Груша таяла, убавляла в весе, девушки набирались силы. Они взяли «Рубиновую звезду» с пола, и две их сложенные в одну ладони превратились в летучий корабль, собравшийся в далёкое плавание. И только он по ровной волне нацелился на ворота гавани, как из-за ветхого железного мойдодыра, глядящего на них кровожадным взглядом, выскочила сухонькая старушка ростом в полтора стула.

Калерия бросилась прямо к груше, попыталась её схватить, но набранная сила разбега не дала ей остановиться вовремя. Рука ударила девушкам по ладоням, и, как мячик, «Рубиновая звезда» улетела в стенной пролом.

Первая опомнилась Лёля. Оттолкнув неизвестную старушонку деликатным ударом в лоб, она схватила за рукав Машеньку, пропихнула её в дыру и выбралась за Машенькой следом. Груши за стеной не было. Только в воздухе, как след фейерверка, умирали пузыри света. Они гасли, исчезая за дверью, выводящую на лестничную площадку.

– За мной! – скомандовала Медсестра Лёля, и Машенька, как адъютант за полковником, выскочила за ней сначала на лестницу, затем на улицу, на солнечный свет.

– Эй, эй, что ты делаешь! – успела крикнуть Медсестра Лёля, но было поздно. На противоположной стороне улицы несколько горластых подростков клюшками и обломками лыж гоняли по тротуару мяч. Лёля с Машей застыли на полдороге, наблюдая округлившимися глазами, как отбитая ловкой клюшкой чудо-груша «Рубиновая звезда» улетает за гребни крыш куда-то в направлении зоопарка.