Негр Алик, уже не негр, а господин вполне славянской наружности, с цветом кожи, правда, довольно смуглым, но не по линии африканских генов, а по причине самой обыкновенной – попробуйте повкалывайте на мусорной свалке через сутки по пятнадцать часов, поворочайте штыковой лопатой среди тлеющих, смердящих отбросов, не такими, как Алик, станете, – сидел в штаб-квартире Калерии Карловны и выслушивал неприятные речи. А выслушивать неприятные речи приходилось Алику потому, что миссию, на него возложенную, по вхождению в доверие к Вепсаревичу и снятие посредством сострига с Вепсаревича образчиков паутины выполнить Доценту не удалось. В доверие он то есть вошёл и образчики паутины срезал, но только где они, те образчики, хрен их, те образчики, знает. Она ж, паутина, лёгкая, смылась, должно быть, в сток, когда Алика отмывали в мойке от фальшивой негритянской окраски. И надписей никаких он не видел. Ни надписей, ни планов, ни чертежей, вытатуированных у соседа на коже. Больно уж чуток на сон этот ваш И. В. Вепсаревич. Даже чтобы снять паутину, и то пришлось попотеть, помучаться, можно сказать, рискуя быть припечатанным костылём в лоб.

– Каким ещё костылем? Чей костыль-то? – спросил Колька из 30-й квартиры.

– Ну это я так, образно, – ответил ему Доцент.

– Я сейчас тебе образно этим вот графином по яйцам. – Колька из 30-й квартиры покосился на Калерию Карловну, сидящую со смурным лицом и выслушивающую Доцентовы оправдания. Графин всё ж таки был её, а трогать добро хозяйки в штаб-квартире было запрещено настрого. – Какого хера мы тебе деньги платим? – Колька сделал упор на «мы» и ещё раз бросил взгляд на Калерию.

– За риск. Там в ИНЕБОЛе руки-ноги у живых людей отрезают и пришивают вместо них кому рачьи клешни, кому осьминожьи щупальца.

– Брехня, – не поверил Колька. – Сколько лет на свете живу, а чтобы рачьи клешни вместо рук – ни разу такого не видел. Топор вместо руки видел – в деревне, у одного инвалида, он дрова ходил по дворам колоть, зарабатывал этим делом себе на выпивку.

– Я, пока в больнице лежал, – Доцент смерил фому неверующего долгим-долгим колючим взглядом, – на такие ужасти насмотрелся, что тебе такие даже с похмелья не померещатся.

– Брехня, – не поверил Колька.

– То-то я гляжу, ты, Доцент, всё ходишь какой-то сморщенный. – Это уже сама Калерия вставила в разговор иголку.

– Будешь сморщенным, – не полез за словом в карман Чувырлов. – Они меня, как генерала Карбышева, водой поливали из брандспойта. И ещё песком из пескоструйного аппарата. Это меня! Интеллигентного человека! Ты вот, например, знаешь, откуда такой куплет? – обратился он к притихшему Кольке. – «Оставь надежду всяк сюда входящий»? – И, не дожидаясь Колькиного «не знаю», выстрелил автоматной очередью: – Данте, «Божественная комедия», «Ад», песнь третья, стих девятый.

Колька был убит наповал. Он шарил своими граблями по столу в поисках отсутствующей бутылки. Натолкнувшись на арахнида Карла, он почувствовал паучий укус и мгновенно был возвращён к действительности.

Чувырлов же в порыве накатившего вдохновения перескочил с коня поэтического на грубую земную кобылку.

– Кстати, – обратился он к Калерии Карловне, легонько покачивая ногой, – с вас пени за больничную койку. – Он вытащил бумажный комок, развернул его, разгладил ладонью и сунул под нос Калерии. – С меня высчитали, когда выписывали. Ботинки выдавать не хотели, пока эти пени не заплачу.

– Сколько-сколько? – Калерия заглянула в бумажку, и глаза у неё полезли на лоб.

– Так вы ж сами, когда меня в ИНЕБОЛ запихивали, написали, что я гражданин республики Верхняя Вольта. С меня ж и взяли как с иностранного подданного.

– Брешет, – мрачно процедил Колька. – Он однажды на две недели к бабке в деревню ездил, а нам набрехал, что пятнадцать суток из-за нас отсидел, и слупил с нас за это бутылку вермута и флакон одеколона «Таёжный».

– Стоп, – прикрикнула на Кольку хозяйка и задумчиво посмотрела на Алика. – С деньгами разберёмся потом. – Она подёргала серебряную висюльку, свешивающуюся с её правого уха. – Ваньку, говоришь, выписали третьего дня…

– Выписали, ещё как выписали. Его Семёнов по пьяни выписал – за то, что, хи-хи, главврач семёновскую жену… пользует.

– Пестовали, пестовали и выпестовали… – попробовал пошутить Колька, но Калерия ему не дала.

– Где же тогда он прячется, если дома ни разу не появился? – спросила она негромко.

– У бабы, у кого же ещё, – не задумываясь, ответил Доцент. – Он там в одну медсестру влюбился, вот у ней, наверное, и отлёживается в кровати.

– Что за баба? – поинтересовалась Калерия.

– Я же говорю, одна медсестра, не то Люда, не то Люся, не помню.

– Может, Зоя? Та, что давала стоя? – пошутил Колька.

– Да иди ты со своей Зоей. Не Зоя она была, а Люся. Или Люда. Халат на ней был ещё такой синий. Или зелёный. И пуговица на халате болталась, вторая сверху. Как сейчас помню, на серенькой такой тонкой ниточке…

– Вспоминай, Доцент, вспоминай, – подталкивала его Калерия. – Вспомнишь – получишь свои пени за койко-место.

– Да вспоминаю я, вспоминаю. Вспомнить только ничего не могу. Наверное, это после брандспойта и пескоструя.

– Ты вот что, – снова вмешался Колька из 30-й квартиры. – Ты что-нибудь в ИНЕБОЛе пил?

– Было дело, – честно сказал Доцент. – Как же там без питья-то? Это же больница, там без питья нельзя. Там микробы, бактерии, инфузории…

– Тогда просто. – Колька потёр ладони и, радостный, повернулся к Калерии: – Есть проверенный способ, как вспомнить, когда забыл. Надо пить то же самое, что он пил в ИНЕБОЛе, но в обратном порядке. – Он уже говорил Доценту: – Начал ты, допустим, с «Зубровки», а кончил огуречным лосьоном – правильно?

– Правильно, – кивнул Алик. – А ты почём знаешь?

– Так ты ж всегда, когда начинаешь с «Зубровки», кончаешь огуречным лосьоном…

– Нет уж! – стукнула Калерия своим маленьким кулачком по столу, понимая, куда клонится дело. – Ну вас, алкашей, на фиг. Нажрётесь, а потом не то что имя этой девицы, самих себя не сможете вспомнить. Есть способ другой. Раздевайся.

– То есть как это – «раздевайся»? – удивлённо спросил Доцент.

– Снимай одежду, а потом наденешь её снова, только вывернутую наизнанку. Сразу всё и вспомнишь.

Уже через полчаса Машенькины адрес и телефон, записанные нетвёрдым почерком обретшего вдруг память Доцента, лежали перед Калерией на столе.

– Значит, так, – сказала Калерия. – Ты, – тыкнула она Кольке из 30-й квартиры в грудь, – отрядишь Компотова или этого, как там его, Глюкозу к этой, как там её… – Калерия заглянула в бумажку. – К медсестре Марии. А лучше сразу обоих – и Компотова, и Глюкозу. Если Ванечка у неё, пусть хватают и волокут… – На секунду она задумалась. – Скажем, в этот ваш… в «Три покойника»?.. на бутылочный пункт, короче. Ты, Доцент, временно будешь вести наблюдение за сибирячкой. Всё. – Калерия встала. – Совещание окончено. Расходитесь по одному, с интервалом в десять минут. В следующий раз место сбора будет другое. И так уже все по лестнице только и говорят, что у меня здесь тайный притон. Что все окрестные алкаши гнездо у меня свили. Что я спирт водой разбавляю и торгую в розлив. Ваших мне образин мало, не хватает ещё ментовских. Что сидите? Или не слышали? Змей-раззмей, а ну быстро на выход по одному!