Блики солнца бегали по бутылочному стеклу, наполняя пыльное помещение «Трёх покойников» праздничным, нерабочим духом. Впрочем, дух был и без того праздничный – в «Трёх покойниках» отмечали столетие приёмки стеклотары в России.

Приём тары по случаю юбилея сегодня не производился. На входе с Малого, на пузатом куске фанеры, вставленном в рамку филёнки вместо высаженного толпой дверного стекла, Глюкоза написал мелом: «Пункт закрыт. Прорвало канализацию».

На ящиках и на редких стульях в пункте сидел народ и отмечал свой профессиональный праздник. На стене, видимый отовсюду, висел плакат с изображением виновницы торжества – бутылки:

Бутылка была красивая, раскрашенная в бутылочный цвет. Нарисовал её компотовский сын Феликс Компотов-младший специально к празднику. Стрелочки и надписи на картинке сделал вместо сына отец.

Феликс Компотов-старший был уже изрядно набравшись, и поэтому его настроение менялось, как питерская погода. В описываемый нами момент главнокомандующий бутылочным фронтом пребывал в глубоком миноре.

– Раскурочу к чёртовой матери всю эту бутылочную шарашку, – барабанил он кулаком по ящику, – сделаю евроремонт и открою здесь залупарий. – Он обвёл трагическим взглядом галдящую вразнобой компанию и, не увидев сочувствующего лица, уронил голову на колени.

– Раньше праздновали не так, – пьяным голосом сказал Жмаев, тот самый престарелый сапожных дел мастер, таскавший приёмщикам сапожные гвозди в обмен на недорогие плодово-ягодные сорта портвейна. – Раньше весело было, когда ваш день отмечали.

– Когда раньше-то? При Сталине, что ли? – спросил Пучков, представитель коллектива приёмщиков из пункта на 15-й линии.

– Хотя бы и при Сталине, – ответил ему сапожник. – А не при Сталине, так при Николае Втором.

– Ну и как его тогда отмечали? Нажирались как-нибудь по-особенному? – спросил кто-то из почётных гостей.

– Нажирались – это потом. Сначала проводили всякие интересные мероприятия. Катали с горки бутылки – чья дальше укатится, тот и выиграл. На столб лазали – специально наверху сетку с бутылками на гвоздь вешали, как награду. Хороводы водили. А ещё такой вот обычай был – когда бутылочку бросали через плечо. Если, значит, не разобьётся, то и жить тебе, получается, дольше всех, ну а ежели – тогось, разобьётся, тогда уже считали осколочки: сколько тех осколочков набиралось, столько лет тебе и небо коптить.

Жмаев посмотрел на Пучкова и загадочно тому подмигнул.

– Беру за фук. – И сапожник молниеносным движением выхватил из-под носа у представителя коллектива приёмщиков пункта на 15-й линии недопитый стакан, выпил его стремительно и продолжил как ни в чём не бывало: – Бутылочку-то и в гроб всегда человеку клали в прежние времена. Чтобы на том свете, значит, было кому проставиться. Ежели, к примеру, тебе в ад направление выписали, так ты Петру – или кто у них там при воротах-то? – сунешь тишком бутылку, он тебе моментально ад на рай в бумажке и переправит.

– Фигня, – сказал кто-то из почётных гостей. – Фараоны, те вон тоже в гроб с бутылкой ложились, а толку. Лежат теперь, запакованные в своих каменных саркофагах, только пыль копят. В Эрмитаже как пройдёшь по залу, где мумии, так полдня потом от пыли не прочихаться.

– Я раньше, когда на галошной фабрике контролёром работал, на демонстрации очень любил ходить, – невпопад вдруг сказал Глюкоза, ногтем из любительской колбасы выколупывая кружочки жира. – Помню, мы всегда спорили: донесёт бригадир Пахомыч шестик с портретом Пельше до угла Садовой с Апраксиным или не донесёт…

– Ага! – вдруг раздалось от порога. – Так-то вы отрабатываете мои денежки, господа алкоголики! – Калерия, как ведьма на кочерге, ворвавшаяся на заповедную территорию праздника, хищно повела носом.

Лоб её украшала шишка – след удара Медсестры Лёли. На лоснящейся поверхности аномалии отпечатался государственный герб – пострадавшая в профилактических целях приложила металлический рубль, чтобы шишка не прибавляла в росте.

– А что это на вас такое импортное, Калерия Карловна? – нашёлся хитроумный Глюкоза, чтобы как-то отвести удар молнии.

– Мех астраханской мерлушки, бездарь! Только ты меня с панталыку-то не сбивай. Не собьёшь меня с панталыку-то. В общем, так. Приступаем к активным действиям. Наши пташки, пока вы здесь водку хлещете, спелись и обогнали нас на полкорпуса.

Три последние фразы Калерия произнесла на зашифрованном языке, которого из всех присутствующих, кроме Феликса Компотова-старшего и Глюкозы, не понимал никто.