Это я перед Бубновым так хорохорился. У самого тоже очко жим-жим. Думал, или поседею нафиг, или глаз дергаться начнет. Нет, для пивнухи рассказ замечательный — отпить глоточек пенного напитка, спинку тарани оторвать, и так небрежно: «Так о чем это я? Ага, беру я ведро, а дружбан мой гранатку возьми и вырони. Так я её — раз, и поймал. Потом скала обрушилась, когда саперы взрывали», — и еще глоточек.

А так — ну его в болото. Ночью, кстати, мне сон приснился про это дело. Будто сижу я у себя в квартире на диване, Анечка рядом щебечет, хочу к ней повернуться, чтобы сказать что-то, а не могу, как это во сне бывает. Приходится смотреть телек, а там показывают хренотень ужастиковую, вроде «Звонка», где из колодца непонятная чувырла вылезала. Только в моем сне она выбралась и подошла к самому краю экрана. Харя какая-то сизая, в морщинах и бородавках, нос раздавленный, из него сопли льются ручьем, волосы торчат пучком. И тут Анюта говорит, что телевизор у нас самый современный, с эффектом присутствия, и сейчас она это покажет. Я повернул наконец голову, а рядом со мной харя эта сидит и держит осклизлую от гноя гранату ВОГ. «Не настоящая у вас была», — говорит она противным голосом. И бросает мне эту хрень. А я ловлю ее и поймать не могу. В руках прыгает, летит на пол, я рыбкой за ней, хватаю, а она сука скользкая, опять из рук и все ближе к Ане.

Проснулся в ужасном состоянии, чем кончилось — не ясно, и это мучает даже больше, чем если бы там был взрыв и кишки по стенам. Внутренности, они что? Уже привычные. В теле какая-то разбитость всего, такое впечатление, что перед этим дня три не просыхал. Встал, поставил чайник на спиртовку. Постепенно и остальные начали вставать. А что — у нас сегодня выезд. Вспомнил детский анекдот про мужика, который поджег в поле скирду соломы и сидит, смотрит на односельчан, бегущих тушить пожар. «Ну вот, костер развести некому было, а греться все прибежали», — говорит он.

Так и наш личный состав — на кипяточек все, кряхтя, собрались. Тарасов вынул половинку черного хлеба, порезал, щедро намазал сверху тушенку. Есть не хотелось, но я пожевал. Когда еще придется пообедать? Нам ведь нельзя полностью сворачиваться, мало ли что произойдет.

Но всему конец приходит, вот и мы выдвинулись. Опять нам определили место чуть позади «шилки». И мы поехали. Пора.

* * *

В расположение я приехал совсем никакой. Продуло где-то, что ли? Но горло не болит и из носа не течет. Ладно, сейчас отдохнем, помоемся, всё пройдет. Вон, аспирина таблеточку на ночь съем, гранатовым сочком запью для укрепления иммунитету. И молодой организм победит мелкие неприятности.

Хорошо, что мне не пришлось участвовать в разгрузке и прочих неинтересных мероприятиях. Для этого срочники есть. Мы с Петей пошли докладываться командованию. Понятно, что начальник и так знает, но ритуалы должны соблюдаться.

Георгадзе оказался вне гарнизона. Сказали, что вроде в Ташкент срочно на недельку вызвали. На хозяйстве остался капитан Кубарев. И ладно, перед ним отчитаемся. И немедленно мыться, а потом спать. Даже на ужин не пойду. Устал как собака.

Начальник, чтоб тебе! Даже присесть не предложил. Так и стояли перед столом. Он, правда, тоже на ноги встал. Бубнов доложил, что прибыли, потерь нет, обслужили, похоронили. Кубарев с важным видом кивал, угукал. Как дошло до рассказа про гранату, оживился, подробности потребовал. Про эпизод с ведерком, который Петя расписал так, что я такой подвиг совершил, что кино снимать пора.

— Понял я всё, — подытожил Кубарев. — На орден тянешь, Бубнов. И кореша своего за компанию. Я тебе вот что скажу, — он демонстративно обращался только к моему спутнику, делая вид, что не замечает меня, — надо дождаться Шоту Николаевича. Приедет, будет решать — представлять вас или нет. Не горит. Ладно, отдыхайте до завтра. Свободны.

Вроде и не хамил начальник, а вышел я от него как оплеванный.

— Что-то ты бледноват, — заметил Бубнов, когда мы вышли. — Как чувствуешь себя?

— Да фигня, устал просто. Извини, я хотел до связистов дойти, вдруг домой позвонить получится.

— Домой хорошо, — хлопнул меня по плечу Петр. — Давай, удачи.

Однако пожелание осталось невыполненным. Вечно торчащий у себя Гриша тоже уехал по службе. А те гаврики, что за него остались, знать меня не захотели. Ничего, я вас всех запомнил. Это только кажется, что в молодости люди ничем не болеют. А я не злопамятный. Как отомщу — сразу и забуду. Вы мне, дорогие связисты, за всё заплатите!

* * *

Как и думал, на ужин не пошел. Помылся кое-как, и тут Женька прибежала. Платочек на голове сбился, сама бледная. Схватила, всего ощупала.

— Целый! А сказали, у вас граната чуть не взорвалась!

— Так не взорвалась же, — я прижался к приятным выпуклостям, но как-то ничего не шевельнулось. Я даже себе удивился. Обычно все работает как часы, а тут… Посттравматический синдром? Что там в анамнезе? Кошмары? Есть. Отсутствие либидо? Ставим галочку. Флэшбэки? Тоже постоянно вспоминаю гранату и погибших бойцов.

— Что-то ты бледный какой-то, — слово в слово повторила Ким Бубнова. — Температура?

Женя приложила ручку ко лбу.

— Давай я за градусником схожу.

— Ага, а то у нас своего нет, не разжились.

Я зашел в нашу с Копцом палатку, начальника не обнаружил. Во красавчик… Продолжает косить. Может, так и надо. Сдалось оно ему ловить гранаты? Лег, думал, в кровати дождусь Женю. Хрен там. Мигом провалился в какую-то черную дыру.

Проснулся от противного звона будильника. Как же хреново! Пропотел весь насквозь, во рту сухость, язык на наждачку похож. Неужели заболел? Пойду к Кубареву, он начальник, пусть посмотрит. На столе лежал термометр, что принесла Ким. Я было собрался потянуться к нему и взять, как почувствовал странное шевеление в ногах. Хоть и с трудом, но приподнял голову. А-а-а-а! Нет! Только не это! Змея! Натуральная, свернулась клубочком!

Меня мигом пробила новая порция пота. Пришлось даже проморгаться — так лило со лба вниз.

От моих телодвижений очнулась и она, приподняла голову и глянула на меня недобро. Ни фига не похожа на змеиного царя дочерь из мультика про волшебное кольцо. Голова желтая плоская, изо рта язык так и хлещет наружу. Она им вроде сканирует окружающую реальность. И что делать? Вот про этот аспект здешней жизни рассказывали, но про алгоритм действий при заползании гадины в постель не говорили.

Притвориться трупом? Да у меня грудь так и ходит туда-сюда.

Змея тем временем решила прогуляться вверх по телу. Проползла по ноге, выкатилась на живот. Покачала головой.

Сука, сука! У меня теперь свежий кошмар на подходе. Если выживу. Будет из чего выбирать.

Я лежал, замерев, и через какое-то время змея успокоилась. Свернулась клубком на животе, прямо в районе пупка.

Не дай бог, кто войдет и разбудит ее. Вопьется всеми двумя зубами. И этого, чую, будет достаточно. Я поднял глаза. В ткани палатки, прямо над кроватью был виден небольшой разрез. Отлично. Просто замечательно. Вот как ползучий гад сюда попал. Кто-то сделал дыру в палатке и закинул змею.

Тем временем афганский подарочек очнулся, пополз обратно вниз. К ноге. И так вяло, еле-еле. Я чуть не заорал, когда змея проползала мимо паха.

Наконец, гад окончательно с меня сполз, я медленно, по миллиметру начал подтягивать ноги к животу. Потом осторожно спустил их с кровати, пулей вылетел из палатки.

Тут-то меня и вывернуло на песок. Одной пустой желчью. Еле добрел до солдатского рукомойника над ровиком, вылил на себя воды. На голову, на спину. Вроде полегчало.

Вернулся к палатке, а там стоит Бубнов.

— У тебя глаза красные — вот настоящий вампир.

— Похрен. Там змея, — я ткнул пальцем внутрь.

— Да ладно…

— Кто-то подкинул ее к нам.

— Гонишь!

— Иди, смотри!

Пошли мы вместе. Вооружившись лопатами. Обыскали все. Змеи не было. Уползла.

— Ну и где?

Бубнов смотрел на меня как на вруна.

Я ткнул пальцем в разрез на палатке.

Лейтенант засунул туда руку, пожал плечами.

— Все это очень подозрительно. Ладно, надо готовиться к разводу…

* * *

Как сгорел адреналин, так и навалилась снова вялость и усталость. Я нацепил полевую форму, поперся к начальству.

Кубарев сидел в домике Георгадзе, что-то писал. На меня едва глянул, спросил:

— Что надо? Развод через сорок минут. Вы, товарищ лейтенант, за это время побрились бы, что ли? Форму на чистую поменять забыли? Вы же врач! Стыдно должно быть!

— Мне кажется, я заболел, Евгений Александрович… Ломит всего… наверное, температура…

— Хватит придуриваться, Панов! Симулянтов только здесь мне не хватало! Мамкины пирожки с повидлом по ночам снятся? Идите и приступайте к службе!

Он действительно такой придурок? Ну не хочешь сам осмотреть, не царское дело, так озадачь кого-нибудь. Пойду к себе, смогу там температуру померить.

На улице столкнулся с Дегтяревой. Не заметил даже, врезался в нее и на ногах не удержался, начал заваливаться. Спасибо Тоне, подхватила, не дала рухнуть.

— Привет, Андрей, что ж ты так… Ого, да ты горишь весь!

Она тут же начала осматривать меня, заглянула в глаз, оттянув нижнее веко, заставила открыть рот, недовольно цокнув языком. Ощупала шею.

— Да я сейчас к себе… Там таблетку…

— Пойдем к Кубареву! Тебе нельзя на службу!

— Так был минуту назад. Он сказал, что я симулирую, отдохнуть подольше хочу…

— А ну пойдем!

Она подхватила меня под руку, да так, что я и подумать не мог вырваться, и затащила в кабинет начальника.

— Антонина Дмитриевна! Я занят!

— Ты что творишь, сморчок? — прошипела Тоня ему в лицо, живо напомнив мне утренний инцидент с пресмыкающимся. — Не видишь, что он болен? Бледный, язык распух, обложен весь. Лимфоузлы на шее и подчелюстные вылезли. Щупал, нет? Слышишь, как кишки урчат? — заметила она звуки, издаваемые кишечником на максимальной громкости. — Давай живот посмотрим, — и не спрашивая разрешения, она оголила мне брюхо и сразу ткнула пальцем: — Глянь! Да тут печенка в малом тазу скоро будет! Болит? — она решила всё-таки узнать мое мнение, ткнув пальцами возле пупка.

— Ну неприятно… Я сяду, голова кружится что-то.

— Так вот, товарищ капитан, я сейчас возьму у него кровь, поставлю гемокультуру. Ты как думаешь, что там послезавтра вырастет? А? Ты же опытный врач, скажи мне, тупой селянке, какой результат будет?

Странно, но Кубарев молчал и только нервно облизывал верхнюю губу, на которой был едва виден шрам после ушитой в детстве заячьей губы.

— Товарищ Дегтярева, сейчас распорядимся… Здесь освещение просто… Не заметил…

Да он ее боится! Иначе чем всё это объяснить?

— А потом я рапорт напишу. Придумаю, на чье имя. Что ты здесь саботируешь работу! И не надейся, что я успокоюсь!

* * *

Как вышли от Кубарева, Тоня первым делом поинтересовалась у меня, где и какую воду я пил.

— Ну как и все. Привозную.

— Из колодцев брали?

— Тоня! — вспылил я. — Ты не уследишь за срочником, где он чего брал. Пил ли из чужих фляг? Пил. Вон, на дороге, когда нас афганцы подобрали — точно было.

— Ну вот и допился! — теперь уже на меня заорала Дягтярева. — Если это тиф… Нам надо изолировать всех, с кем ты контактировал.

— Я еще не заразный!

Прибежала испуганная Ким. В белом халатике, чулочках. И накрашенная! Может, у меня нет тифа, раз я так реагирую? И вроде внутри даже потеплело. Ладно, это внутри — ниже пояса. Может не все так плохо, как я себе накрутил?

— Вы спали вместе сегодня?! — Дегтярева опять перешла на злой шепот.

— Антонина Дмитриевна! — возмутилась Женя. — Это не ваше дело.

— Это теперь дело всей медроты! У него тиф!

В меня некультурно ткнули пальцем. Вот ведь… Все уже всё знают. Не военная часть, а проходной двор. С бабками-сплетницами на лавке.

— Не спали! — выпалила Ким и отвернулась.

— Половой путь передачи, Антонина Дмитриевна, при брюшном тифе исключен, — влез я в эту бесполезную перепалку. — За помощь спасибо, но хватит уже всех достава…

Организм мой дал сбой и включил экстренное головокружение, слабость и мощную тошноту. Я попытался удержать в себе содержимое желудка, и Тоня прихватила меня за талию, совсем не нежно, и потащила в более подходящее место.

— Пойдем уже, горе ты луковое… Понабирают детей, бляха-муха… Ноги расставь! И этому учить приходится!

* * *

Интересно всё-таки, почему же грозный и неприступный Кубарев так боится Тоню? Она здесь без году неделя, раньше его не знала, а уже крепко держит капитана за очень нежное место. За два часа он организовал эвакуацию безвестного летёхи в кабульский госпиталь, да еще при этом просил задержать с вылетом вертолет…

Пока ждали, мне успели ввести в мышцу левомицетин. Пять миллилитров три раза в день с курсовой дозой десять дней. Сто пятьдесят в сумме. Да у меня в конце не задница будет, а аквариум! Дополнительно воткнули в вену капельницу. Давай, доктор, лечись, для своих не жалко самых садистских методов.

Хорошо всё-таки, что в современной медицине всё стремится к дифференциации, и бактериологи не могут участвовать в лечебном процессе. А то гражданка Дегтярева залечила бы меня до самого конца.

А легче мне ни фига не становилось. Голова звенела уже как от недельной пьянки. Я хоть такую никогда не переживал, но какие муки народ после такого чувствует — видел неоднократно. Трясло меня от озноба не по-детски, потому что тридцать восемь градусов, да еще и с хвостиком из шести десятых — не самая комфортная температура.

Я с завидным для себя спокойствием отмечал признаки нарастающей интоксикации. Ким, изображающая Флоренс Найтингейл, готова была произвести любые медицинские манипуляции. Один раз только она удивилась, когда я спросил, сидит ли под столом змея. Что-то там такое вроде шевелиться начало. Или у меня глюки от интоксикации?

И ноги. Если бы можно было отключить их, я бы согласился. Суставы будто кто-то выкручивал, мышцы отрывали от костей. Как же хреново, мама. Выживу, стану блюзменом, напишу блюз брюшного тифа. Первая строчка уже есть.

* * *

Вертолет я помнил смутно. Что-то дрожало и гремело. Так я весь такой был, без постороннего участия. Даже не заметил, кто меня сопровождал, так я сосредоточился на бедствиях своего несчастного организма. Хотелось провалиться в спасительный сон, чтобы спать долго, до самого выздоровления. Но всё мешало, не давало уснуть, и я только вроде проваливался в какое-то забытьё, но лишь для того, чтобы тут же вынырнуть назад и ощутить на своих губах фляжку с разведенным гранатовым соком. Временами напиток был вкусным и даже на какое-то время спасал от надоевшей жажды, но в следующий раз он становился противным своей кислотой и терпкостью, и я отталкивал проклятую посудину, обливаясь липким соком, который, впрочем, кто-то вытирал. Не каждый раз, правда.

Потом меня выгрузили, запихнули куда-то на носилках и повезли. И ни одна сволочь не умудрилась за все время бесконечного наземного путешествия напоить! Я не выдержал и попросил пить. Сволочи, когда в кино кто-то говорит хриплым голосом «Пить», с трудом разлепляя засохшие губы, то тут же кто-то к нему мчится и зачем-то смачивает полость рта жидкостью. Мне же никто не ответил даже. Добавлю в свой блюз строчку о бездушных перевозчиках. Это будет самая грустная песня на земле. Дайте только выбраться отсюда.

Потом, наверное, было приемное отделение. Я уже совсем хреново соображал. Какая-то женщина ворчала стандартную мантру всех приемников на планете: «Что ж вы всё возите, мест нет совсем», меня совершенно невежливо швыряли с носилок на каталку, кто-то ругался про документы… Но для меня всё это было даже не как сон, а больше походило на телепередачу, которую не смотришь — так, мелькает что-то фоном, а ты своим занят.

* * *

Проснулся я от того, что какая-то животная тварь бесцеремонно открыла мне рот, запихнула под мышку холодную стекляшку термометра и наложила на плечо манжету тонометра. Я попытался посопротивляться такому вмешательству в личное пространство, но желания, как всегда, оказались гораздо больше возможностей.

— Тише ты, — незлобливо сказал женский голос. — Ну вот, градусник чуть не раздавил. Ртуть сам будешь собирать? Ты давай спокойнее, обход скоро.

И я снова забылся. Очнулся от доклада о телеметрии. Прислушался. Это мое, что ли? Хреново твое дело, Андрюша. Давление сто на пятьдесят, температура тридцать девять почти, пульс сотка. Как это называется, когда он реже, чем надо? Такое умное слово, я же знал его! Дайте подумать…

— Относительная брадикардия еще не очень выражена, — подсказал нужный термин какой-то мужик. Ангел? Нет, человек, только люди могут так больно щупать живот. — Печень плюс семь, селезенка… плюс пять. Стул когда был?

Я открыл глаза. Ну люди в белых халатах. А чего ожидать? В сияющих одеждах с крыльями за спинами?

— Не помню… — тормознул я. — Вчера… или позавчера…

— Клизму, — коротко бросил щупавший живот. — Анализы взяли?

— Сейчас будут забирать, — женский голос сзади.

И тут я понял, что клизма мне не понадобится.

— Извините, мне в туалет… — сказал я и попытался встать. Ага, как бы не так. Рухнул сразу.

— Кто там, помогите… — сказал мужик. — Сейчас, на горшок.

Ох уж эти инфекционисты! Все им интересно, что другим не очень. Спецы по соплям и говну. Обход двинулся дальше, а я с помощью санитара примостился на простой эмалированный горшок и освободил организм от накопившихся отходов. Многовато, как по мне. Чуть не по края. Под конец из меня чуть не лилось, и запашок… Аж глаза заслезились. Зато живот вроде отпустило. Да и в целом легче стало.

* * *

Первая неделя промелькнула, густо сдобренная капельницами, инъекциями, таблетками и анализами. А я всё валялся, и всё мне было по барабану — кто, что. Палата не очень большая, на восемь человек. Вот только знакомиться с постояльцами я стал, лишь когда вставать начал. Вернее, когда голова на место встала. Рвньше как-то не до того было. А то у меня день с ночью перепутался, вопросы с третьего раза понимал. Точно не до общения.

— О, очнулся, — сказал один из сидевших у небольшого столика, широкоплечий мужик лет сорока. — А мы уж, извини, думали, что ты того…

— Пока нет, — пробормотал я. — Придется подождать.

Первые пару дней я только пытался запомнить, кого как зовут. Это еще повезло, что попал в офицерскую палату. Для срочников был просто длинный коридор с двумя рядами двухъярусных кроватей. По самым скромным прикидкам — коек на сто, не меньше. И на всё это дело — аж одна медсестра на посту. Кстати, женщин я здесь видел обильно. Совсем молоденьких и чуть постарше, в белых халатах и просто гражданском платье. Это я из окна наблюдал.

Про сам госпиталь меня просветил Игорь Михайлов, совершенно нереальный срочник на должности прапора. Это только у нас в армии случается. Так вот, мы сейчас находились в бывших королевских конюшнях. Когда война началась, госпиталь был в палатках возле аэродрома. Там медики жили, там и работали. Кто эту фигню перенес, тому ничего не страшно. Они, правда, все уже по два года оттрубили и в Союз вернулись. А потом уже госпиталь сюда переселили. Коняшки у короля в очень пристойных условиях жили — просторно, высокие потолки, хорошая вентиляция и освещение.

Вот только места всем не хватает. И это при том, что лечат и в Шинданде, и в Кандагаре, и даже в Пули-Хумри. На все эти перечисления я только с умным видом кивал, потому что тупо географию Афгана не знал даже на тройку с натяжкой. Но тот факт, что кого можно, всех тарабанят по воздуху в Ташкент, новостью не стал. Про это я читал когда-то. А инфекционный госпиталь, значит, не открыли еще. Про него нам на военной кафедре в прошлой жизни капитан Коньков заливал. Как все правильно делать по фэншую. Этих с этими мешать нельзя, боксы такие, сякие, полубоксы опять же…

Первых пару дней своей новой осознанной жизни я просто присматривался. Шесть офицеров в палате, включая меня. От лейтенанта Панова и заканчивая майором Лапкиным. Это он первый весьма своеобразно меня приветствовал. Кстати, оказался замполитом стрелкового батальона. Уж не знаю, как он там про политику партии вещает, а здесь — мировой мужик. Без заморочек, простой как валенок. Выпить, бабы, что привезти в Союз… Понятные и привычные разговоры. Есть еще два срочника — старшина, который секретчиком какого-то отдельного замороченного батальона служит, и Ваня Коростелев, проныра и полезный во всяких вопросах. Я так понял, сюда его как раз с целью принеси-подай поместили.

А вот Михайлов — это уже коллега по интересам. Он партнер по преферансу. Вечером товарищи офицеры втроем пишут пулю. Ленинградку до девяноста в пуле, с прогрессирующими распасами, уходом за без трех и «сталинградом». По десять копеек вист.

У меня тоже поинтересовались, владею ли я. Признался, что да, но пока нет. Голова не варит. Коллеги по болезни — два брюшнотифозника и примкнувший к ним гепатитчик капитан Баркарь — не настаивали. А я просто смотрел. Днем читал замусоленного «Графа Монте-Кристо», одолженного замполитом, а вечером молча наблюдал за картежниками.

Лапкин и артиллерист Баркарь играли так себе, ни шатко ни валко. Звезд с неба не хватали, сложные расклады не рассчитывали, мизера ловили только учебные. А вот Михайлов, судя по всему, сознательно принижал свой уровень. Пару раз я замечал, как он специально огребает на распасах в ситуациях, когда его взяток и не было.

Шифруется, не хочет старших по званию в неудобную ситуацию ставить. Или по деньгам заманивает? Сейчас десять копеек за вист, потом предложит поднять до полтины.

Я говорить ничего не стал, а на третий день попросился четвертым. Играть начал осторожно, только «железные» игры без риска. Пару раз упустил мизер с неплохими шансами. Проиграл пятьдесят два виста.

На следующий день не выдержал. Обидно стало, когда Баркарь своим мизером перебил мне семерную. И тут этот деятель начинает игру с семерки, оставляя девятку с валетом. А остальная масть у меня. Получи, товарищ капитан, паровоз на восемь взяток.

Артиллерист крякнул, Лапкин присвистнул, Игорь промолчал. В итоге я выиграл двести вистов.

И только после игры секретчик тихонечко мне сказал:

— Ты этих оболтусов так явно не раздевай. Не привлекай внимание. Кстати, тебе позвонить не надо? Можно организовать, недорого.