Пока я передвигался в пределах палаты и потихонечку ходил в сортир, трудностей не возникало. Как пошел на поправку — местные врачи сразу вцепились в меня. Давай помогай там, сям… У нас некомплект. Но поначалу даже передвижения на довольно короткие дистанции приводили к головокружению и необычайной слабости. Как при классической аллергии на работу: пока дома на диване лежишь и тупо щелкаешь пультом, попивая пивасик, — все просто замечательно. Но стоит попасть на рабочее место — и сразу наваливается сонливость и слабость. Только у меня пульта не было. И пивасика тоже.

Сначала отбазаривался инфекционкой, карантином. Но тут к этому относятся сильно проще. Госпиталь небольшой, перегруженный. Все «варятся в одном котле». Дезинфекция и мойка, конечно, проводятся, но, когда срочники лежат во всех коридорах и ходят в один сортир… Сильно надеяться на карантин не приходится.

— Давай, Панов, вставай, помогай. Хватит бока отлеживать.

Во время одного из обходов меня дернул обратно на службу заведующий отделением, майор Сергеев.

— Меня нельзя к больным, — пошел я в отказ.

— К ним никто и не отправляет. Поможешь разобрать лекарства. Капельницы снаряжать.

Выяснилось, что недавно наши бравые военные грохнули необычный душманский караван. Вез он не оружие, а лекарства, которые десантники взяли и передали в кабульский госпиталь.

Делать было нечего, поперся в подвал к коробкам и ящикам. Надеюсь, саперы их уже проверили. Впрочем, там до меня столько народу перебывало, что все закладки должны были рвануть задолго до меня.

Лекарства оказались в основном французские, но были и английские. В помощь мне придали мускулистого, белобрысого прапорщика Тимофеева, который сразу взял быка за рога.

— Тащ лейтенант, может, спишем чего и толканем на кабульском базаре? У меня есть знакомые. Верное дело — это добро еще ни разу не оприходовал никто. А всем нам хорошо будет!

Вот же непуганные особистами идиоты тут работают. Когда секретчик мне за бабки предложил звякнуть в Союз — я мигом отказался. А ну как это провокация и примут с деньгами? Дача взятки должностному лицу при исполнении. Кандагарскому особисту даже делать ничего не придется.

— Я такой хренью заниматься не буду. Все сдам по описи.

Прапор погрустнел, а я закопался в ящики. Ну хирургические инструменты — это понятно сразу. Иглы для инъекций и переливания крови тоже. Не вызвали вопросов термометры, тонометры. Посмеялся над утками и подкладными суднами. Раненые душманы тоже ходят в туалет. Некоторые трудности возникли с комплектами для переливания крови. Они были упакованы в странные пластиковые пакеты. Пришлось читать инструкцию.

— А где капельница? — через плечо ко мне заглянул Тимофеев.

— Судя по картинке, это работает так, — я ткнул пальцем в иллюстрацию. — Накалываешь раненого, кладешь пакет под голову лежащему бойцу, он давит затылком, и плазма поступает в вену. Никаких стоек не надо. Очень удобно западники придумали. Для транспортировки в вертолетах самое оно — там рука отвалится держать капельницу.

Сердечные лекарства, обезболивающее и прочее я старательно записывал в специальную разлинованную тетрадь. Дозировки, сроки годности, противопоказания для применения… Почерк у меня был совсем не медицинский, аккуратный. Но и то задумался: а не попроситься ли в канцелярии госпиталя за пишущую машинку? Ведь от всех этих инструкций зависит жизнь людей. А ну как врач не поймет, что пациенту надо давать ренитек в дозировке 5 миллиграмм? Уже даже 20 вызывает резкое падение артериального давления и вплоть до исхода в реанимацию. Пока дотащат до палаты гробину дефибриллятора… Человек может уже и кончиться.

Финальным аккордом стал британский препарат под странным названием «Тонус 2». Почему два, а не три, не четыре? Загадка. Я погрузился в описание. Английский я знал более или менее, поэтому меня сразу насторожил список ингредиентов. Ладно, витамины и микроэлементы. Это пусть. Аминокислоты и аскорбиновая кислота. Спирт? Кофеин? И вишенкой на торте — strychnine. Я еще раз вчитался. Нет, не перепутал. Стрихнин. Тот самый, который яд. Я даже вспомнил из институтского курса летальную дозу. Она была очень простая. Один миллиграмм на килограмм веса.

— А это что за фигня?

Тимофеев добрался до коробок с «Тонусом». Заглянул внутрь, встряхнул на пробу один флакон с броской желтой наклейкой. Я опять заглянул в документы. Все по 250 миллиграммов.

— Похоже, какой-то стимулятор. Со стрихнином.

Про спирт я умолчал.

— Это же вроде яд?

Прапор открутил крышку, не пугаясь, принюхался. Смелый какой.

— В больших дозах — да. Но тут небольшое количество на прием.

— Раз «Тонус» — значит, стрихнин что-нибудь тонизирует, — задумался Тимофеев.

— Так и есть. В небольшом количестве стрихнин обостряет зрение, вкус, слух, тактильные ощущения. А еще возбуждает сосудодвигательный и дыхательный центры, тонизирует скелетную мускулатуру, а также миокард. Последнее очень хорошо в горных условиях, когда сердцу надо качать больше крови.

— Короче, десантуре.

— И спецуре.

Я посмотрел на хитрое лицо прапора. Не зря же ведь в армии их называют «кусками». Нет, не дойдет «Тонус» до спецназа. И десант его не попробует.

— Я все сдам по описи!

— Да успокойся ты, Панов! — Тимофеев зачастил, глазки заблестели, и в них явно начали мелькать цифры. — Я такую бутылку каждую по полсотни афгани сдам на базаре. А то и больше.

— Нет!

— Тебе двадцать процентов.

— Нет!

— Ладно, тридцать! Больше не могу!

— Паша, послушай, — я забрал бутылку из рук прапорщика, показал на этикетку. — Тут сказано, что максимальная дозировка одного приема — одна чайная ложка! Это четыре грамма!

— И что?..

— А то. Твои покупатели, к бабке не ходи, сразу выжрут целую бутылку. А потом еще, поди, второй догонятся. И знаешь, что будет при передозировке? Начнутся судороги, остановка дыхания. Ты будешь их реанимировать?

— Да не дураки же! — обиделся прапорщик. — Я предупрежу.

— Кого? А если они перепродадут? Нет и еще раз нет. Все сдам по описи главврачу.

Было у меня нехорошее подозрение, что главврач такой ценный препарат и сам может продать или раздать за ценные услуги своим хорошим знакомым. Затонизироваться под шашлычок. Как там пел Шнур? «…Я лично бухаю, но могу ускориться…»

— Ну и гад же ты, Панов! — Тимофеев сплюнул на землю, хлопнул дверью подвала.

* * *

На следующий день после разбора лекарств, сразу с утра по палатам забегали, начали наводить дополнительный марафет. Потом всех инструктировали, чтобы никто никуда — и вообще. «Ружей не брать, из автобуса не выходить», вспомнил я. Явно готовились к грандиозному шухеру под названием «визит большого начальства». А когда через пару часов под окнами появились хлопцы из ларца, одинаковы с лица, а еще один стал сторожить нас от внешнего вторжения у двери из отделения, то стало понятно — не просто генерал какой-то, а большая шишка.

В палату забежал срочник, Коростелев.

— Андропов сейчас приедет!

Вот откуда люди новости узнают? Никто никуда не ходил, у двери цербер торчит, а простой боец знает, что и как.

— И к нам придет? — полюбопытствовал Михайлов.

— Начальство? В инфекцию? — я попытался вложить в ответ максимум сарказма. — Это ж ему придется ОЗК надевать и изолирующий противогаз. Так что успокойся, характером твоего стула Юрий Владимирович не поинтересуется.

— Да интересно было бы глянуть, — объяснил свой интерес Игорь. — Ты, Пан, в ЦКБ работал, много вождей встречал?

— Ну было дело, — уклончиво ответил я. — Если что, физиологические процессы в их организмах протекают так же, как и у остальных. Включая пищеварение. А так, мемуары среди сотрудников ЦКБ не приветствуются. Ты же секретчик, должен понимать.

Все замолчали. В таких случаях шутят, что где-то родился мент. Мы увеличили поголовье сотрудников внутренних дел человек на десять, наверное.

— Идут! — крикнул торчащий у окна Коростелев.

Все повскакивали и ринулись занимать свои места в первых рядах. И я тоже поддался стадному чувству, поперся смотреть.

— Товарищи, предупреждаю, окна не открывать! — рявкнул из коридора опричник.

Не особо и хотелось. Стекла чистые, и так хорошо видно. Да и расстояние здесь плевое, метров тридцать, не больше. На всю свиту, включая Андропова, напялили пробковые шлемы. Колониальные головные уборы сползали и с кого-то даже упал. Хоть какое-то развлечение.

Главный чекист шел медленно, совсем не торопясь. Сутулиться больше начал вроде, седины больше. И постарел сильно с момента нашей последней встречи. Остановился, вытащил из кармана платок, снял очки, протер стекла. Надевая, мазнул взглядом по нам, не задерживаясь. И пошел дальше.

Даже если встретились, то что? Узнал бы он меня? Я сейчас на себя тогдашнего не очень и похож, наверное. Утром во время бритья заглядываю в зеркало, и иногда кажется, что там чужой кто-то смотрит. А я бы бросился ему в ноги и запричитал: «Юрий Владимирович, дорогой, заберите меня домой»?! Или попросил при случае Григорию Карповичу про некоего Панова напомнить, а то страдает тут парень? Не было бы ничего. Не то место и не та ситуация.

Процессия скрылась из виду, и все рассосались. Один неугомонный Коростелев торчал у окна, решив досмотреть до конца. Он и просигналил, мол, возвращаются. На этот раз я остался лежать.

* * *

И лежал весь следующий день. Меня охватила какая-то апатия. Из разряда: «Вся жизнь дерьмо, а солнце — долбаный фонарь». Помогаешь людям, лечишь их детишек, упираешься из всех сил — на выходе полный игнор, равнодушие. В душе поднялась волна злобы. Я даже, пугаясь себе, порадовался начавшейся вспышке азиатского гриппа, который, судя по слухам, гулял по Кабулу. Пусть Андропов почувствует на своей шкуре, каково тут. А потом усовестился. Ведь этот грипп добьет и так больные почки будущего генсека. Или главой государства он так и не станет? Вон Щелоков — прет как танк. На днях по радио объявили, что Анисимовича сделали кандидатом в члены Политбюро. Это был явно аппаратный провал председателя КГБ.

Мое мрачное настроение не смогли развеять ни однопалатники, ни посылка с подарками из кандагарской медроты. Женя прислала лично связанную безрукавку. С нежным письмом, в котором рассказывала почти все новости подразделения. Кто с кем, когда и прочее… Сама она шутливо обещала и дальше хранить верность и преданность будущему нобелевскому лауреату — Ким кто-то разболтал про наше с Морозовым открытие хеликобактер. От Георгадзе приехала фляга с грузинским вином. Бубнов отметился трофейными игральными картами. Фривольного содержания. Каждая карта содержала одну из сцен камасутры. Поднимают мне либидо, черти. А вот Копец прислал… ничего. Даже строчки не черкнул, гад такой. Чтоб ты свою «Анжелику» до пенсии читал и смотрел по телеку только бразильские сериалы!

Отдельным и самым ценным подарком были письма из дома. От Давида, на этот раз для разнообразия без намеков, и от матери с припиской от Феди. Типа горжусь, верю, но понапрасну не геройствуй. Так и представил, как он жует кончик уса и вещает: «Ты там жопу не рви, один хрен все награды начальство себе заберет». А от Анечки почему-то не было. И это совсем не радовало как-то.

* * *

Не успел позавтракать скромной госпитальной пищей, как меня дернули. Причем в лучших отечественных традициях — пойди туда, ну и так далее, не отходя от текста. Просто пришла медсестра Малыгина, гром-девушка, мечта художника Кустодиева, и позвала меня с собой. Так и сказала: «За мной, товарищ лейтенант, я вас проведу», и ушла, рискуя при неловком движении произвести массовые разрушения локального масштаба.

А что мне оставалось делать? Подтянул пижамные штаны, пригладил пятерней волосы на голове, больше по привычке, чем по необходимости, и пошел. Малыгина перла вперед, как ледокол «Ленин», раздвигая собой все помехи. Очень быстро мы вышли из нашего корпуса, и я ступил на неизведанную территорию. А хорошо жилось королевским коняшкам: аллейки ровные, дорожки широкие, клумбочки, газончики, все дела. Понятное дело, следы всенародного владения в виде неизбежных признаков тлена и распада уже сильно налицо, но и былое величие впечатляет. Что ж там такого этот король натворил, что его свергли? А на старых деньгах такой представительный дядечка с открытым и вызывающим доверие лицом.

Но долго размышлять о судьбах династий мне не дали. Боевая медсестра затащила меня в какой-то корпус без надписи на двери и подвела к такому же безымянному кабинету. Аккуратненько постучала, так бережно, как делают это только перед большим начальством. Кто-то произнес нечто разрешающее, я не расслышал. Хорошая звукоизоляция, однако.

Малыгина приоткрыла дверь, совсем немного, и, сунув в нее кончик носа, сообщила: «Панов, товарищ капитан». Оно понятно, только из одного ведомства капитаны имеют такую харизму, что даже медсестра инфекционного отделения сразу бежит к ним вприпрыжку и еле сдерживает внезапно возникший гипертонус мочевого пузыря.

Ну и ладно. У меня сфинктеры покрепче будут. Да и грехов я за собой не помню, по крайней мере за время службы. Так что не боюсь. Зашел, прикрыл за собой дверь, буркнул стандартное «Здражлаю».

— Здравствуйте, товарищ лейтенант. Вот сюда присаживайтесь, — показал он на стул. Простой такой, казенный, явно импортный, с севера. Я снова невольно начал считать кубические километры всякого барахла, которое приперли сюда из Союза. И снова очень много получается.

Молчит особист, даже представиться не хочет. Делает вид, что пишет что-то охренеть какое важное. Ничего, проведем рекогносцировку. Вот это стул, на нем сидят. Вот это сейф, в нем хранят. Вот обязательный портрет номер один, борода клинышком. И номер второй — закосивший от фронта любящий отец. Кстати, я ж его лицезрел недавно. На официальном портрете он, конечно, сильно здоровее выглядит.

И все. Шкаф, конечно, графин со стаканом, вестимо дело, вентилятор с резиновыми лопастями, сейчас бездействующий. Лаконичненько, короче.

Минут через семь с половиной капитан отвлекся от своих важных дел. Вздохнул тяжело, завязал тесемочки на картонной папке с надписью «Дело», спрятал ее в сейф и приступил к беседе. Я ведь уже грамотный и знаю, что допрос — он по повестке, а если просто потрындеть без протокола — то беседа.

— Я понимаю, вы не до конца выздоровели еще… Самочувствие как? Не помешает нашему общению? — поинтересовался он.

Мягко стелет, под интеллигента косит, сволочь. Поосторожнее с таким надо, а то не успеешь погоду в Кабуле обсудить, как дело в военный трибунал передадут. Придумают за что.

— Нормальное, — ответил я. — По поводу чего общаться?

— Командование, товарищ лейтенант, интересует, каким образом информация о вашем месте службы попала к иностранным журналистам. А это, кстати, сведения, составляющие военную тайну.

А вот здесь меня особист смог удивить. Я о такой фигне даже не думал. Где я, а где иностранные журналисты. О чем я и сообщил немедленно.

— Не могу знать, товарищ капитан. С момента призыва ни с одним журналистом не общался. В письмах сведений о местоположении не разглашал. У кого хотите спросите. Вот у нашего особиста Карамышева хотя бы.

— Хорошо, так и запишем, — отмахнулся особист. Похоже, его слабо вдохновляла эта фигня.

— А что случилось хоть, можно узнать? — спросил я, когда чекист закончил записывать. — И как к вам обращаться, если не секрет?

— А я не представился? Вот дурья башка, совсем закрутился, — капитан довольно естественно хлопнул себя ладонью по лбу. — Каверзнев Андрей Никитович. Шутить по поводу соответствия фамилии и места службы не советую. Надоело уже. Про журналистов могу поделиться. Начиная с позавчерашнего дня «Голос Америки», «Немецкая волна» и Би-Би-Си одновременно начали сообщать в новостных выпусках, что молодого советского ученого, лауреата международной премии Андрея Панова злые силы загребли в армию, отчего наука потерпела невосполнимую утрату. А потерпит еще большую, как только его убьют, цитирую: «бойцы афганского сопротивления», ибо бросили в самое пекло. Как-то так приблизительно.

— Так ведь бросили! — завелся я. — Или вам про рейд не рассказывали? А про сбитый вертолет вы в курсе?

— В курсе, — отмахнулся Каверзнев. — Это обычная жизнь советского солдата. Который что?..

— Что?..

— Обязан! — особист назидательно поднял палец. — Стойко переносить тяготы и лишения службы! Между прочим, в уставе записано.

О как шпарит… Прям как по писаному.

— А можно я вернусь в свою палату дальше переносить тяготы и лишения? Между прочим, можете заверить вышестоящие начальство, — я поднял глаза к потолку. — Тиф — это охрененные тяготы. Никому не порекомендую.

— Нет, нельзя. Мне нужно отчитаться по зарубежным публикациями и отработать твои контакты тут. Давай колись. Быстрее расскажешь, через кого вышел на репортеров — быстрее вернешься в палату. Ведь можно и другое место пребывания организовать! Про тюремные больницы слышал?

Вот уже и угрозы пошли. Но я почему-то не испугался.

— Даже не знаю, что и предположить… — я якобы в задумчивости начал тереть лоб, пытаясь не заржать вслух. Вот так Дава, вот так сукин сын! Я бы до такого не додумался. — Кстати, источник новости может быть и не у нас.

— В смысле? — встрепенулся особист.

— Ну вы же сами сказали — ученый, лауреат. Тема исследований открытая, одобрена Четвертым управлением Минздрава. Поэтому круг общения включает в себя не только отечественных ученых. Кто-то мог просто позвонить мне, невеста ответила, допустим, что буду не скоро, призван на службу. Вот коллеги из-за границы могли и проявить беспокойство.

— Вы запишите, пожалуйста, всех, кому известен ваш адрес, — особист пододвинул мне листик.

— Так тут и писать нечего. Невеста, мать, товарищ мой, работает в ЦКБ. Чазов Евгений Иванович тоже знает. Писать? — спросил я.

— Не надо. Вот эти три фамилии хватит, с указанием, кто и как. А как вы вообще у нас оказались? Добровольцем пошли?

— Хорошая шутка, — буркнул я, записывая орловский адрес. — Вызвали, сказали — сутки на сборы, согласно статье приказа об интернатуре. Правда, потом представитель военной прокуратуры сказал, что он уже не действует. Так что неизвестно даже, что я здесь делаю.

— Ну давайте вашу статью, диктуйте, — вдруг насторожился капитан. — Проверим законность вашего призыва.

А это как понимать? То пугал и грозил, и вдруг внезапно «добрый следователь».

— Пункт три приложения номер один приказа Министра здравоохранения СССР и Министра высшего и среднего специального образования СССР от двадцать седьмого марта 1967 года за номером двести сорок дробь сто восемьдесят семь, — отбарабанил я ненавистные слова.

— …восемьдесят семь, — повторил Каверзнев, записывая всю эту белиберду.

— Могу идти?

— Идите.

Ну я и потопал к себе. Попутно обдумывая всю эту бодягу. На верхах явно идет какая-то борьба «за Панова». То особист был злой, отрабатывал заказ из Москвы. То вдруг подобрел, типа сочувствует моему незаконному призыву. Может, он мою историю «продаст» еще кому-нибудь высокопоставленному? Или, например, Андропов меня все-таки узнал в окне и отдал команду разобраться по совести? А тут одновременно поступил сигнал про зарубежные публикации. Вот и у особиста сломался мозг.

В палате в кои-то веки убрали карты — забивали обычного советского «козла». То и дело слышалось: «пара», «дубль», «рыба»… Меня тоже позвали играть, но я отказался. Лег на кровать, накрылся с головой. Мне надо было подумать.

Может, подать официальную жалобу? Чтобы не замотали вопрос. Будет какая-никакая бумага, ответ Минобороны. Этот ответ можно дальше обжаловать. Я слышал, что советские зэки практикуют такой метод в тюрьмах. Устраивают вал жалоб — благо есть на что жаловаться — и дальше ломают многочисленными документами неповоротливую чиновничью машину.

— Пан, расскажи еще про медиков, — попросил Лапкин. — Достало это домино уже.

Благодарным военным можно было впаривать байки с бородой любой длины.

— Короче, один дружок пошел работать медбратом в больничку для ветеранов. Студент, по ночам дежурил. Вот приходит он на смену, а там в назначениях клизма очистительная. В рамках подготовки к обследованиям. Вот он зовет клиента в клизменную, говорит, мол, ложитесь на бочок. А дед мычит только что-то. Подумал товарищ, что у того последствия инсульта, у пожилых обычное дело. Ввел он наконечник, начал воду подавать, как положено, холодную и с мыльцем. И вдруг у мужика начинает изо рта струйка воды фигачить. Приятель испугался, на задницу сел. А ветеран только ржет, оказалось, что он в рот воды набрал.

Дружный гогот прервал очередной гонец. Что-то они сегодня зачастили.

— Панов! Где лейтенант Панов?!

К нам забежал какой-то запыханный сержант с ошалевшими глазами. Одетый в парадку, выглаженный и красивый.

— Ну я Панов.

— Идите скорее к главрачу! Там генерал Гуськов приехал. Награждать вас будут!