Во поле жизней, воде многолиственной,

над децибелами и мегаваттами —

малое зёрнышко, хрупкая истина,

спелое, ладное, продолговатое.

Что в сердцевине прохладного кокона

под алебастровым спит обтекателем?

Как это сделано, кем это соткано

так филигранно, умно и старательно?

Свёрнуто, скручено, сваляно, скатано,

сплочено, схвачено, наживо стиснуто.

Как получаются друзы из атома,

как от аза начинается письменность —

так наполняется млечными сотами,

встречным, извечным, излунным и жертвенным

медный светильник, небрежно сработанный,

но обитающий в длани божественной.

За день до проводов доброго Старого

в тёмной и странно оформленной комнате,

в реющем сумраке зимнего марева

влажно мерцают бездонные омуты…

Плотью воды облачённая бережно,

кроткая капелька, тихое облако,

мой оберег, неразменная денежка —

в теле Инари[11], в изменчивом облике.

Блик перламутровый (кем это велено?

кто его сеятель? чем его выкупил?) —

в мир отзывается остро и зелено,

а под ладонями – нежно и выпукло,

и преломляет немой и измученный,

с вонью тоски и взрывчатого сахара —

в зеркальце поля, речную излучину,

пятнышко буйвола, семечко пахаря.

«О», очертание, руна сакральная,

бусина жемчуга, гемма сладчайшая —

в рисовой грозди на звёздной окраине,

над горемычными чёрными чащами.

Над безотрадными скудными долями —

горний подарок, судьбы приношение,

светлая, справная, лёгкая, вольная,

женственно, царственно-несовершенная…

Хлопьями света окно переполнено.

Блики мерцают на теле опаловом,

льются по льну. Утолённою полночью

снами становятся искорки палые.

Зимние ангелы зёрнышко жалуют

пухом крылатым, небесными стаями.

Год истекает и преображается

снегом несметным и незабываемым.