Безветренный вечер налит по края

зелёного неба. И звёзды-соседи

мерцают в доверчивой тихой беседе,

поди, догадайся, которая чья.

Густеющей стаей в искряный садок

неспешно сплываются. Ветви раздвинув,

сквозь частые грозди незрелой калины

какая-то ищет свою половину,

от музыки сфер отрешась на чуток.

Из тёмного логова мокрых садов

искомый лицо подымает навстречу

зениту, где шарики света лепечут

на темени тьмущей вселенских ладов.

Ему не хватало к закату любви,

и этой звезде без него одиноко.

Он мог бы туда, но не выслужил срока.

И та обнимает, как Леннона – Йоко,

вьюнками лучей осторожно обвив.

Чего же им больше? куда им спешить?

И хватит ли этим, печали вручённым,

огня, обречённого быть отлучённым

от суетной, глупой, бесстрашной души?

Но свет прибывает, и длится черёд,

хоть он не старался… а, может, нарочно

с серебряной ложкой во рту и в сорочке

родился на краткие годы и ночи —

услышать кремонские песни её.

Кастальский родник, оправданье стиха,

летучий кораблик, лазурный колибри,

безгрешное светлое пламя ex libri[10]

имён и гаданий… Чиста и тиха

июньская вечеря. Воздух свежей.

И пьётся, и дышится. Та, не другая —

трепещет, и мрак безмятежно свергает,

и каждое яблоко встречно сверкает

с деревьев познания истин и лжей.

Гори, не сгорая… Он счастлив тобой,

звезда Вифлеема, светило ислама.

С тебя начинаются люди и храмы,

и ты родилась от кого-то звездой.

И медлит библейский архангел с трубой,

беззуба химера распада и срама,

не в силе надменная Белая Дама,

когда обрамляет стемневшая рама

доставший до сердца клинок голубой.