Диван да ковёр, пара стульев и столик удобный,

на нём размещаются книги и то, что съедобно,

и это – купе.

А в нём – человек попивает прохладное зелье

и движется с важной и невразумительной целью,

один, аки перст.

В служебном вагоне, где он – не угодно ли? – едет,

чудесно отсутствует даже намёк на соседей,

а рядом течёт

полуденный клейстер сгущённого насыпью зноя.

Да, есть проводница по имени, кажется, Зоя,

но это не в счёт.

Он смотрит вовне из дуплянки, из люльки, из ложи…

Почтенная женщина вежливо чаю предложит,

бельё принесёт,

но путник, увы, не знаток церемонии чайной.

Он смотрит в окно, сознавая, что день не случаен,

как, видимо, всё.

В прогалах деревьев мелькает посёлочков лего,

стечением листьев и сучьев, семян и побегов

прикрыт окоём.

Проносятся мимо фестоны зелёных массивов,

где белые кости стволов остаются красивы

в посмертье своём.

Потом проплывают пространства, где скошено жито.

И вот уж купе до возможных пределов обжито

составом вещей,

не хочется есть, и не требует отдыха тело,

и можно не думать… дистанция делает дело

и здесь, и вообще…

Итак, он летит по прямой, у момента в фаворе,

в пустом позвонке у состава, в задонском просторе.

Исчерпан компот;

теперь, не спеша, побеждённый дорожною ленью,

он цедит просвеченный солнцем мускат впечатлений:

ни дум, ни хлопот…

Но как-то не сразу, не вдруг – постепенно, неявно,

идёт наслоение и замещение планов,

и наш пассажир

магнитной головкой несётся вдоль стёртого трека

и кожей читает фрагменты ушедшего века,

его миражи.

Он помнить не может, но волей самой Мнемозины —

то сабли полоска сверкает крылом стрекозиным,

то смутная тень

от броневагонов мелькнет перед поездом встречным,

как призрак Голландца в его возвращении вечном

в сегодняшний день.

Он следует – вглубь и назад – соляными пластами,

и видит, как едут на юг новобранцев составы…

как бурый закат

глядит через щели теплушек на груз человеков,

которых ведёт за Урал, от аулов и Мекки,

судьба языка…

Червонного золота свет над подсолнечным полем;

упряжку быков и телегу с чумацкою солью;

степные огни

отряда комбайнов в короткие душные ночи;

другого отряда, что в яме амбарной хлопочет,

штыки да ремни…

По рельсам – потоки несущего жизнь антрацита —

и трактор тридцатых, рождённый ценой геноцида;

коня в поводу —

и танковых траков в горящем саду отпечаток,

и женскую руку, сломившую влажный початок

(для хроники дубль)…

Под радостным небом, по глади, когда-то ковыльной,

он катится к южным границам, прошитый навылет

в вагоне пустом

брезгливостью – с West’а и жадным вниманьем – с Востока.

И дальних хребтов ощущая немирное око, —

он помнит хребтом

блудливый оскал разодравших страну лицедеев

и прежних ура-патриотов с великой Идеей

бесстыдный инцест,

черты помышлений, побед, преступлений, поступков…

Он мчится внутри грандиозной Отечества ступки,

один, аки пест…

И скорый – локальное время стремительно порет

навстречу четвёртому Риму. (Помпее?.. Гоморре?..)

А он – подчинён

могучему кровному чувству… и с этим не спорят.

…Он едет по ровному дну колоссального моря

древнейших времён.