Путей не выбирая, довольствоваться краем,

прохваченным хронической хворобою,

признать его заслугой гибрид ружья и плуга —

и вот – уйти в нездешнее, особое…

Не верилось? ещё бы! В реликтовых чащобах

тропинок каменистых червоточины,

здесь мир не знает злобы, и кварцем высшей пробы

оскаленные русла оторочены.

Забудь про «либо – либо». Союз ствола и глыбы,

паденье рек сквозь млечные туманности,

замшелые ланиты огромных мегалитов,

уснувших на полянах древней данностью.

Здесь хаос – и порядок, а воздух свеж и сладок.

Бурунное белёсое кипение

в теснинах и излуках. Но прочно держат буки

крутые склоны пальцами-кореньями.

Мерцая мельхиором, недремлющим дозором

стоят, переливаются узорами,

и светлым хризолитом короны их политы,

и весело сияют на лазоревом.

Холмиста и туманна моя Орлионтана[21],

хребтами молчаливыми очерчена.

Ложбины пахнут снегом, а на пригорке пегом

цветы смелы и стебли гуттаперчевы.

А к ночи над отрогом, над облачным чертогом

родится по чьему-то наущению

кусочек золотого, приветливое слово

прощания, а, может быть, прощения…

Останься неизменна, моя Лалангамена,

покинутое милое отечество,

где небо держит ветка, где рысь тебе соседка,

и вечный лес живее человечества.