Утро и Море, – мир акварельный!..

Гаваней крики, рынков соблазны.

Блики на бивнях таранов галерных.

Разноязыки, разнообразны

люди и страсти.

Туда – без опаски,

разом шагнуть… Или просто всмотреться,

как примеряет гротескные маски

солнцем любимая древняя Греция.

Маститый ритор, седой и курчавый,

успешный в искусстве писать доносы,

клиента ждет, опершись величаво

на свой резной кипарисовый посох…

Гроза и горе Пелопоннеса —

пират присматривает подругу…

Купец, спаливший во славу Гермеса

чужими руками чужую фелюгу,

нарядный, идущий смотреть дискобола,

во рту катающий косточку финика…

Ты сам, лицо опускающий долу

с кривой усмешкой старого киника…

Кулачный боец, напустивший лужицу

кровавой слюны и костного крошева,

с песка приподняться напрасно тужится…

Купивший девчонку-наложницу дёшево

поэт, скандирующий на агоре

напыщенный стих о гетере Лесбии…

…Ангел с глазами, таящими горечь,

ангел с меча пламенеющим лезвием…

Ночь над Элладой. Море мерцает.

В мире – ни зла, ни страха как будто…

Лодки, наполненные тунцами,

держат на север, к рыбацкой бухте.

Спящих рабов расслаблены спины,

спят винограда тёмные плети,

а на холме у храма Афины

между колоннами бродит ветер.

В дом проникая сквозь ставни неплотные,

трогает пламя в узорных плошках…

В комнате – две египетских кошки,

слуга, и в кресле – начальник сотни.

Он цедит сок, слугою налитый

из звонкой глины (стекла? фаянса?),

забыв Кирену, где смял гоплитов

и их убивал, как Ахилл – троянцев.

И он не помнит могильной глины

и мертвых улиц с вороньим граем:

он слушает флейту младшего сына,

а мальчик играет, играет, играет…

Безвестный скульптор на козьих шкурах

лежит, насытившись девы стоном,

лежит и думает полусонно,

как завтра утром, в честь Эпикура

он будет зачатье статуи праздновать,

как будет, оставив горячую талию,

резцами из мрамора пальцы выпрастывать,

тянущие ремешок сандалии…

Три друга, поклонники Демокрита,

в прохладном саду под старой оливой

сидят на траве, холстиной покрытой,

беседой о сути мира счастливые.

Там сыр, и смоквы, и чаши трёхлетнего

в мудрой пропорции с горной водою…

Подсвеченный лунным великолепием,

пастух молоко вечернее доит.

В верёвках мускулов руки смуглые,

он стар, ему шестьдесят без малого.

И лунное олово с медью углей

сплавляются в бронзу лица усталого.

Чуть-чуть иного рисунка, чем ныне,

Весы и Дракон, Береники Волосы…

…Тихо смеются ручьи в долине

и ангел, раскрывший Небо над полисом.