Каменные печки-дома, вязов и кустарника вязь.

Стоя на вершине холма,

более, чем сам, становясь —

вслушайся, вдышись. Торопись бремени подставить плечо.

Брейгеля-мужицкого кисть.

Старого Брабанта клочок.

Верный, как испанский клинок – лодку и купальню, мостки

выписал его колонок,

врезал в сердцевину реки.

Каждое зерно сберегал. За четыре века до нас

видишь, как лежит в берегах

твёрдый и туманный Маас.

Вётлы и прибрежный рогоз – в свежей и пушистой воде.

Утро. Наступивший мороз

веет от лесистых Арденн.

Снежная сырая постель, жёлтая небес полоса

светятся в голландском холсте,

прочном, как времён паруса.

Снег не проминая ступнёй, спелые угодья зимы

трогаешь… и копишь её

мельницы, низины, холмы,

птичий задремавший полёт, всякую лозину и тварь.

Море отражённое шлёт

призрачный прозрачный янтарь.

Чёрные фигурки сельчан – древними букашками в нём.

Клювы суетливо стучат.

Кормится лукавым зерном

то, что любят гёз и монах. Сытная дичина, дрозды

под приглядом буковых плах

споро набивает зобы.

Птицелов, кормящий с руки, каждому сторицей воздаст:

те, что на равнине реки,

так равновелики дроздам.

Тут вязанки он разжигал. Тут коптил и пёк про запас.

Тут в огне его очага

прахом разметался Клаас.

Время обретая, как дар, глядя на седые места

думаешь ли, где и когда?..

Там, куда глазам не достать —

видишь ли соборов кайму? Стрельчатые их чудеса

зыбятся в морозном дыму,

мстится, что растут к небесам.

Радуется жизни душа. Пепел укрывает туман.

Сладостно и горько дышать,

стоя на вершине холма.