Дела принимают дурной оборот,

ревёт штормовая погода…

От мысов Бретани, от бранных забот

под режущим ветром на север идёт

норманнский корабль из похода.

С поклажей, пропахшей солёной треской,

идет он, гонимый звериной тоской

к утёсам далёкого фьорда.

Белёсыми хлопьями пены морской

покрыта свирепая морда.

Идёт, сотрясаясь, идёт напролом,

как лошадь, порвавшая сбрую,

к черте горизонта, встающей ребром.

Текут из ларей пополам с серебром

ячменные щедрые струи.

А шторм, безобразный седой коновал,

хохочет истошно и яро,

роняя зарницы, топя острова…

Терзают и давят валов жернова

смолёное тело драккара.

Во мраке густом устремился к земле,

кленовым листом затерялся во мгле

на волю отпущенный ворон,

и стонут варяги, как дети, сомлев

в ладонях безумного Тора.

А буря, осеннюю жатву творя,

грохочет над их головою,

бурлит ледяная купель октября.

И только один однорукий варяг

припал на весло кормовое.

Но души людские уже не вольны

управиться с ужасом чёрным…

Восходит совиное око луны,

то в тучу ныряя, то в гребень волны,

над их кораблём обречённым.

Иглой под рукой неумелой швеи

идёт он, борта окуная свои,

вдогонку за вороном вещим,

и призрачным светом сырой чешуи

глаза деревянные блещут.

Идёт он, обрывки снастей полоща,

на скорые смертные муки.

Раскручена вихря слепая праща,

и стонут варяги… и доски трещат…

и руны поёт однорукий.