Отроги туч громоздятся с размахом,

достойным картины Рериха.

Уже с утра небосвод распахан

движеньем тяжкого лемеха.

Составом, рвущимся под уклон,

бригадой в панике брошенным,

идет циклон и гудит циклон,

неистовый и непрошеный.

Мильоны тонн воды волоча,

простёртый над континентом,

с землей сшивает свои обруча

змеящимся позументом.

Дойдя до нас через всю Европу,

он сделался лишь сильнее,

и глаз циклона, как глаз циклопа,

угрюмым огнем синеет.

Теперь из каждой облачной кручи,

белёсой, свинцовой, сивой,

он ливни выдавливает могучей

слепой центробежной силой.

И этой силой и пьян, и весел,

он так рычит поминутно,

что воды рек за пределы русел

стремятся потоком мутным.

Спешит, охальник, шумит, вражина,

творит по пути распутицу,

влеком косматой тугой пружиной,

как мельничный жёрнов, крутится.

И в третий день, растеряв понемногу

хозяйство свое лоскутное,

уходит рассерженным осьминогом,

чернильным пятном окутанный.

Еще грозит из последних сил…

Да был ли он или не был?

Скользит, кренясь на своей оси

к покатому краю неба.

А там, в степях, далеко позади, —

исчезнет. Куда и денется…

И выпьют степи его дожди,

как пьет из рожка младенец.

И млечный пар пойдёт от земли,

и скоро просохнут, верно,

и астраханские ковыли,

и огороды Оверни,

и солнце в росах зажжёт пожар,

и воздух станет высоким,

и коршун повиснет, слегка дрожа

в его восходящем токе.