Похоже, затевается снежок.

Он зреет в сером облаке над нами

чудными слюдяными семенами.

Неплотно перехваченный мешок

битком набит шестиугольным пухом.

По срокам, по приметам и по слухам

зиме давно пора начать посев —

да все никак не соберется с духом,

не до конца, как видно, обрусев.

Похоже, начинается снежок!

Он реет в сером воздухе над нами,

над плавнями, составами, домами…

Ни грузный шаг, ни заячий прыжок

не смогут избежать запечатленья

в легчайшем из пуховых покрывал,

когда на листьев медленное тленье

он лег – и чистый лист образовал.

Теперь, когда он всё успел очистить

и сделал всё и строже, и светлей,

проведены на нем изящной кистью

сквозные иероглифы ветвей.

Как снег идет!.. Какое наслажденье —

предчувствовать, увидеть, осязать —

и в памяти на нитку нанизать

изнеженных снежинок нисхожденье.

С какой-то элегическою ленью

пушинки-альбиносики летят,

летят, по миллиарду на мгновенье,

по промыслу, по щучьему веленью,

и почему-то таять не хотят.

Уже белей мелованной бумаги

дворы и крыши, склоны и овраги,

заснеженными площади лежат.

Как снег идет… Шуршит на каждом шаге…

Прохожие, бродячие дворняги

И прочие – ему принадлежат.

Мы счастливы присутствовать – не так ли? —

на этом удивительном спектакле,

где занавес подобен кисее.

А в нем и заключается сие

негромкое, но праздничное действо.

Мы все одним томлением больны,

и в этот час ни гений, ни злодейство

в своих поползновеньях не вольны.

Мы чувствуем, и, стало быть, живём.

А все, что утомилось бытиём

в событий торопливой круговерти,

затихло в летаргии, малой Смерти,

в неистощимой милости её.