Ты просыпаешься в присутствии единственного истинного Бога. Ты узнаешь ее, хоть и забыл ее имя.

Ты не просыпаешься, но не знаешь, что не просыпаешься. Самое приятное в забвении — то, что его не ощущаешь.

Ты просыпаешься в материных родовых путях, плывешь к свету и, достигнув его, кричишь с досады.

Ты просыпаешься голым рядом с ДД и не можешь вспомнить, какой сегодня день.

Ничего из вышеперечисленного.

Ты у белого стола, ты стоишь, хотя ноги твои не чувствуют тяжести ни твоего тела, ни души. На столе телефон с круглым диском и журнал учета. Ты в белых одеждах, на твоей шее ом, перед тобою толпа все орут, но ты их не слышишь.

Ты зажимаешь уши, моргаешь, и звук овеивает тебя, как неожиданный ветер. Все выкрикивают вопросы, на которые у тебя нет ответа.

— Я не могу здесь оставаться. Как мне отсюда выбраться?

— Мне нужно видеть моих баба. Где они?

— Я не утверждаю, что это вы виноваты, но ошибки случаются, разве нет? Вы можете отправить меня обратно?

Ты снова моргаешь, и звук пропадает. Ты оглядываешься и узнаешь это место. Оно до бесконечности набито кричащими душами и придурками в белом, которые не могут им помочь. И отныне, похоже, ты один из этих придурков.

Звонит телефон. Голос знакомый, хотя ты не помнишь, чей именно.

— Откройте журнал. Если нужны ответы, откройте журнал.

Щелчок.

Перед тобой журнал с изображением листа бодхи на обложке. Ты открываешь его. Там всего три коротких слова, написанных от руки на линованной бумаге; ты узнаешь свой почерк. В словах заключается мудрость тысячелетий, глубокая мысль, дошедшая с первой ревизии вселенной.

Там написано: Не все сразу.

Ты смотришь на лица людей, замечаешь стариков, подростков, людей в сари и больничных одеждах, людей с кругами под глазами и стонами на губах. И узнаешь одно лицо. Ты подмигиваешь ему, слышишь только его голос, оставшиеся кричат беззвучно.

— Я прихожу сюда каждую Пойю, — говорит мертвый атеист. — Просто чтобы проверить, не предложите ли вы чего-то нового.

— Имя?

Он ставит свою отрезанную голову на стойку, наклоняет ее вперед, уставляет на тебя глаза — стеклянные шарики — и усмехается; нос у него крючком.

— Избавьте меня от рутины.

— Чем я могу вам помочь?

— Мои дети стали большие. Превратились в трудных подростков. Мне неприятно их видеть.

— Значит, вы хотите уйти к Свету?

— А что там, на той стороне? Я спрашиваю каждую Пойю, и никто из вас, придурков, ни разу мне не ответил.

Он был первым призраком, который заговорил с тобой семь лун назад. Похоже, луны его не пощадили.

— Говорят, у всех по-разному.

— Это я слышал.

— Но, по сути, там казино, — продолжаешь ты. — Нужно выбрать напиток или карту, или…

— Или девственницу? Я рассказывал вам свою теорию о девственницах?

— По сути, нужно выбрать, куда вам дальше.

— И вы выбрали это место.

— Оно выбрало меня.

— Чушь какая-то.

— Мне жаль, если вам так кажется.

— Это сказано в вашем журнале?

— Да.

— Так я получу компенсацию за то, что меня пристрелили дэвэпэшники?

Ты смотришь на атеиста, на лежащий перед тобой журнал и решаешь не переворачивать страницу.

— Вращайте колесо. Такая игра. Ланкийская рулетка. Дэвэпэшники, которые вас застрелили, уже мертвы. Вы можете провести следующую тысячу лун, проклиная своих убийц. Или сыграть в рулетку. Что выберете?

Он хмурится, чешет голову, как скептик, который пытается объяснить чудо.

— Да пошел ты, — говорит он и уходит.

* * *

В ту первую луну после слабого старта ты отправил восемь душ к Свету и тринадцать на осмотр ушей. Моисей и Хи-Мен — твои непосредственные начальники, они дружно кивают, но не указывают, что делать, и не хвалят тебя. Все, кто к тебе подходит, мертвы, травмированы и напоминают тебе женщин и детей из приграничных деревень, эти женщины и дети визжали, припав к земле, пока их дома горели. По большей части ты следуешь инструкциям в журнале, хотя порой отступаешь от них.

Как в случае с дамой в строительной каске, которая спрашивает тебя, почему ей привелось умереть от взрыва бомбы ТОТИ, тогда как в 1983-м она спасла от погромов сотни тамильских рабочих. Почему она скончалась от травмы головы, хотя всю жизнь носила каску. Ты открываешь журнал, там говорится:

Карма с течением жизни выравнивается. Если те, с кем поступили несправедливо, достигнут Света, попадут в лучший мир.

«Лучший мир» — эвфемизм, часто встречающийся в журнале. Моисей говорит, это чтобы избежать богословских споров с верующими (правда, после смерти таких остается на удивление мало). Ты отвечаешь инженеру и ее каске, что, если хочет, она может жаловаться — или уйти к Свету. Результат будет один и тот же.

— Так уж заведено. На человека сваливается невероятное везение, а он давным-давно думать забыл о своей трагедии. И наоборот. Нужно лишь потерпеть.

Она улыбается, жмет тебе руку.

— Каску не снимать?

— Я семь лун таскал на себе фотоаппарат. Он только оттягивал мне шею.

— А если мне что-нибудь упадет на голову? — спрашивает дама.

— Что-нибудь обязательно упадет вам на голову, — отвечаешь ты.

— Я работала на стройплощадках в Канди, — поясняет она. — Можете мне не рассказывать.

— И что вы винили в случившемся — силу тяжести или холмы?

— Если вам все равно, — говорит дама, — я, пожалуй, останусь в каске.

* * *

Доктор Рани поздравляет тебя с достижениями. Приглашает Моисея и Хи-Мена отпраздновать на краю Голл-Фейс-Грин, напротив дома, где ты когда-то жил. Вы празднуете с восходом и прохладным ветром. Здесь, Наверху, всё так же, как Там, Внизу. Ты отмахиваешься от похвал:

— Мне случайно повезло. Я никого не завербовал. Я не выпил колу канду.

— Неправда, — возражает добрый доктор.

— Это шутка, что я в конце концов оказался здесь?

— Это шутка, что вы в конце концов оказались где бы то ни было? — спрашивает Моисей.

— Нет такого понятия — в конце концов, — добавляет Хи-Мен. — Есть вы. Но вскоре вас не станет.

— Я думал, мы сейчас не на работе, — говоришь ты. — Хватит проповедей.

— Мы довольны вашими успехами, — говорит доктор Рани.

— Могу я вернуться и выбрать другой напиток? — спрашиваешь ты.

— Если хотите, — отвечает Док. — Но это все равно что прийти в казино и попросить сдать вам те же карты.

К твоей стойке подходит Водила, теперь он выглядит так, будто все его тело — протез. Голова отделена от туловища, как и руки-ноги. Он не знает, кто ты. Да и откуда? Он протягивает тебе пальмовый лист, ты посылаешь его на сорок второй этаж. Он возвращается еще более травмированным, чем прежде, ты отправляешь его в желтую дверь, как и велит журнал.

Водила качает головой, уходит в коридор, там с ухмылкой маячит знакомая фигура в черных мешках для мусора. Рядом с Сеной вампиры в плащах, они приветствуют Водилу, как потерянного брата, тем более что тот, скорее всего, таков и есть. Ты предупреждаешь охрану, но, когда Хи-Мен добирается до того места, где был Сена, его и след простыл, вампиры тоже ушли, увели с собой новобранца Водилу. Если бы ты счел это проблемой, это была бы твоя проблема. И ты решаешь не напрягаться.

* * *

Мертвые любовники из Голл-Фейс-Корта подходят к тебе, держась за руки, и улыбаются. Парень тебя узнает.

— Вы жили в нашем доме, да?

— Давно.

Он поворачивается к ней, кивком указывает на тебя.

— Помнишь, Долли, это он когда-то трахал того темнокожего парня.

Долли сегодня в розовом шифоне, лицо у нее заплаканное.

— Мы серьезно поссорились, — поясняет она. — Мы считаем, нам пора расстаться. Пятьдесят лет прошло; наверное, медовый месяц закончен.

— Жаль, — говоришь ты.

— Мы устали смотреть на парочки под зонтиками. Они только лапают друг друга и врут друг другу, — говорит она.

— Так нас накажут за то, что мы совершили самоубийство? — спрашивает он.

Ты открываешь журнал и читаешь:

Вселенной безразлично, что вы делаете со своим мясным костюмом.

Ты повторяешь им эту фразу.

— Правда?

— В плоти нет недостатка, — добавляешь ты.

— То есть даже мы можем уйти к Свету? — уточняет парень.

— Если хотите.

— Но есть ли что-нибудь лучше, чем любоваться закатом с верхнего этажа Голл-Фейса? — спрашивает он.

Ты вспоминаешь Ниагарский водопад, Париж, Токио, Сан-Франциско и прочие места, куда так и не отвез ДД. Ты не знаешь ответа, но притворяешься, будто знаешь. Ты качаешь головой и видишь, что они улыбаются.

* * *

После смерти отца ДД собирает вещи, чтобы поехать в Гонконг. На похороны он приходит с белым парнем в очках, и ты задумываешься о том, о чем задумываться не стоит. Но, как ни странно, тебя переполняет чувство, очень похожее на гордость. Если тебя послали на землю помочь этому красавцу признать свою сексуальность, значит, все было не зря.

Лаки Алмейда вступает во «Фронт матерей» и проводит кампании в поддержку женщин, чьи дети пропали без вести. Ты навещаешь ее во снах, говоришь ей, что всё в порядке, ты ее не винишь, тебе жаль, что так получилось.

Джаки съезжается с ведущей новостей Радикой Фернандо, у них потрясающий секс, о тебе Джаки не вспоминает.

Ланка распадается. Война продолжается, люди утешают себя тем, что теперешнее их положение не так уж плохо по сравнению с тем, что было раньше, хотя во многих отношениях стало хуже.

Правительство отрицает, что взрыв, унесший жизни двадцати трех человек, произошел в правительственном учреждении. Министр — он выжил, хоть и был ранен, — заявляет, что здание якобы принадлежит некой азиатской рыболовецкой компании и его пригласили туда обсудить экспорт рыбы и морепродуктов. Министр благодарит своего врача, доброжелателей и астролога.

Верховный узнает о подразделении Махатийи и приходит в животную ярость. Два отряда предателей избивают в пещерах у Вакараи и бросают там, связанных; когда начался прилив, они все утонули. ТОТИ объявляет охоту на приспешников полковника Гопалласварми. Среди них и столичная организация под названием КНФПСТМ, в ее офисе устраивают взрыв, хотя там никого и не было.

* * *

Ты сообщаешь доктору Рани, что хотел бы родиться снова, но еще не сейчас. Ты наслаждаешься отдыхом между тем, что было, и тем, что будет. Ты покоишься с миром, хоть у тебя и нет могилы. Ты решаешь дождаться, пока твоя мать умрет, и доктор Рани соглашается, что это разумно.

Твое существование входит в колею, тебе это нравится, ты с нетерпением ждешь своих смен. Даже в грустные дни, когда тебе приходится оформлять маленьких детей или тех, у кого остались любимые, ты все-таки осознаешь, что каждая смерть важна, а вот каждая жизнь, похоже, не очень.

Ты уже не зовешь отца, ты знаешь, что его нет рядом и уже никогда не будет. И даже если бы он услышал, и даже если бы он пришел, он все равно не узнал бы тебя, потому что в его жизни ты был даже не на вторых ролях, а в массовке. Увидимся позже, дада. Мы так и не поздоровались.

Наконец появляется он — волосы всклочены, вид смущенный. Но ты не чувствуешь гнева, только печаль. Он оберегал ребенка, которого даже не знал. Сражался за страну, которой не существует.

Он в костюме, в котором его хоронили, глаза у него желто-зеленые, лицо пыльное и печальное, Стэнли Дхармендран ошеломлен, он явно не ожидал увидеть тебя. Он смотрит тебе в глаза, наклоняет голову.

— Мне искренне жаль, — говорит он. — Я сделал так, потому что…

— Неважно, — перебиваешь ты.

— Слава богу, у Дилана все в порядке.

— Это правда. Спасибо Любому.

— Можно мне поговорить с ним?

— Для этого надо будет связаться с вашим старым приятелем Дядюшкой Вороном. Но лично я не советую. Я могу записать вас на курс «Как являться во сне», занятия проходят на тридцать шестом этаже. Правда, результат предсказать невозможно.

— У него новый дружок-иностранец. Они вступают в половые сношения.

— Спасибо, что сообщили мне эту новость.

— Что, если они уедут в Сан-Франциско? Там полно СПИДа.

— Дядя Стэнли, вы никак не можете повлиять на то, что творится Там, Внизу. И чем быстрее вы с этим смиритесь, тем лучше.

— Что тогда?

— В смысле?

— Что теперь?

— Теперь я вас прощаю.

— Но я не знаю, где я.

— Значит. Дядя Стэнли. — Ты делаешь его фирменную паузу. — Вы попали. По адресу.