Вода не щиплет глаза. Даже успокаивает, как теплое полотенце, пропитанное корицей и лемонграссом, такие полотенца подают в отелях на юге, где ты частенько бывал с богатыми мужиками. Вода не синяя, не сине-зеленая, а белая. Того самого белого цвета, который, как сообщила тебе некогда детская книжка, складывается из всех оттенков спектра. Хотя, когда ты начал посещать уроки живописи и смешал все краски, которые нашел в палитре, у тебя получился черный.

Струи воды кружатся, утягивают тебя в глубину, мимо косяков угрей, рыб, мимо камней, поросших водорослями. Камни под водой обретают причудливые формы, обнаруживают щели, скрывающие источники света. Капли дождя пронзают поверхность воды над тобою, пузыри опускаются на дно бассейна. Ты ныряешь глубже и оказываешься у входа в пещеру, загороженного катящимися волнами и зазубренным валуном.

Стены, потолки и полы цвета разлившегося яичного желтка, твои глаза круглятся от света. Ты движешься к нему, потому что больше некуда. По бокам стены, у ног журчит ручей, впереди свет. Стены и потолки превращаются в зеркала, каждый изгиб бросает отраженный отблеск на другой. И если идти медленно, наклонившись под определенным углом, поймаешь свое отражение. Глаза твои меняют цвет с зеленого на голубой и карий. А вот уши не меняются.

— Вы как раз вовремя, Маал, — говорит доктор Рани. — Вечно вы все делаете в последний момент.

Она сидит за тонким столом, уставленным посудой, точно на банкете на одну персону.

— Так Свет — всего лишь зеркала? Не рай, не Бог, не родовые пути матери?

— Я не надеялась, что ты придешь, путха, — отвечает доктор Рани. — И рада, что ты здесь.

— И что теперь?

— Тебе надо выпить.

— Я не хочу пить.

— Садись.

Ты садишься за стол. Из посуды на нем только чашки всех цветов и размеров — точнее, емкости для питья. Всего пять штук. Чайная чашка с жидкостью золотистой, кружка с лиловой, рюмка с янтарным ликером, кокос с соломинкой и миска готуколы, панацеи от кашля и простуд, синяков и укусов насекомых, этой кашей ланкийские аммы пичкают беспомощных малышей.

Доктор Рани улыбается тебе и впервые не поднимает ни журнал, ни бровь.

— Чай — если хочешь забыть. «Портелло» — если хочешь вспомнить. Арак — если хочешь простить мир. Рекомендую. Тамбили — если хочешь, чтобы тебя простили. Кола канда — если хочешь попасть туда, где тебе самое место.

— Я так понимаю, о том, чтобы отпить из каждого по глотку, не может быть и речи?

— Правильно понимаешь.

— И всё? А если я люблю кофе?

— Не любишь.

— А если меня тянет выпить «Портелло», но при этом я хочу, чтобы меня простили?

— Если бы ты хотел взвесить все плюсы и минусы, нечего было тянуть до седьмой луны.

— Я был в плюсе. Моя жизнь — в минусе.

— На глупые шутки времени тоже нет.

— Так что же мне выбрать?

— Думаю, ты и сам знаешь.

Ты обводишь взглядом зеркала, женщину в белых одеждах. Ты встаешь из-за стола, подходишь к ней и обнимаешь ее, как никогда не обнимал свою мать.

— Я надеюсь, ваши дети проживут долгую жизнь. Я надеюсь, вы с мужем связаны навсегда.

Ты не знаешь, зачем это сказал, знаешь только, что говорил искренне.

— Очень любезно, Маал. А теперь пей.

Ты снимаешь сандалию, кладешь на пол. Снимаешь анкх, панчаюдху, смятые капсулы на шнурке, кладешь все это на стол. Вытираешь камеру банданой, кладешь бандану к цепочкам. Потом кладешь на стол и камеру.

Ты ни минуты не сомневался. Опьяняться тебе уже некогда, жажды у тебя не осталось, как и пристрастия к сладкому: нечего утолять. Свежая кола канда неотличима от испортившейся. Старая шутка. Ты тянешься к склизкой зеленой каше и выливаешь ее в глотку. Зажимаешь нос, задерживаешь дыхание и ждешь, когда она перенесет тебя туда, куда тебе нужно.