Ты уплываешь на крышу отеля «Лео», уже ночь, но казино еще открыто. Ночь никак не угомонится: машины глохнут, бродячие псы рычат, игроки в баре убеждают себя, что уж сегодня-то непременно сорвут банк. Ты никогда не отличался оригинальностью, ни при жизни, ни после смерти. Призраки только и делают, что слоняются там, где умерли. Это так же банально, как ошиваться возле могилы или бродить по своему прежнему дому. И так же бессмысленно.

Джаки сидит за столом одна, ей принес апельсиновый сок официант, похожий на быка, ты попробовал его в тот последний вечер, когда у тебя еще было дыхание. Джаки думает, что одна, и не видит ни тебя, ни самоубийц, они сидят на крыше в кружок — точнее, в удавку — и глядят на луну.

В три часа ночи на крыше отеля «Лео» царит умиротворение, не считая самоубийц, что висят на карнизе. Первый — густо накрашенный трансвестит средних лет в кандийском сари, цепях и браслетах.

— Я сделал это с тоски. Как и большинство из нас, видите ли. А еще потому, что я был буддистом. Я счел, что реинкарнация дешевле, чем перемена пола.

— Почему вы не ушли к Свету?

— Я всю жизнь провел в Междумирье, — отвечает она, бывший он. — Может быть, здесь мне и место.

Мужик в сари проходится вдоль карниза, как манекенщица по подиуму, приседает на корточки, смотрит вниз с головокружительной высоты на парковку или свалку мусора (в зависимости от капризов ветра). Крыша кишит призраками, большинство не местные, большинство самоубийцы, судя по желто-зеленым глазам и неумолчному бормотанию.

Ты кое-кого узнаешь, ты видел их несколько лун назад, когда Сена и доктор Рани поспорили из-за твоей никчемной душонки.

Девушка в галстуке, сгорбленная, с вонючей кожей (такое чувство, будто ее тушили в океане со времен короля Бувенекабаху) беседует с кем-то поблизости. Ты плаваешь во влажном воздухе и подслушиваешь. Это занятие теперь удается тебе лучше прочих.

Как и любое сборище невыносимых зануд, чей круг интересов узок, эти самоубийцы толкуют о самоубийстве.

— Почему Шри-Ланка на первом месте по самоубийствам? — вопрошает девица в толстых очках. — Неужели мы настолько более унылые или жестокие, чем весь остальной мир?

— Какая, на хрен, разница? — спрашивает согбенная фигура; дама с косичками сигает с карниза.

— Потому что уровень образования позволяет нам осознать, насколько мир жесток, — говорит школьница. — А уровень коррупции и неравенства не дает это изменить.

— И у нас легко раздобыть гербициды, — подхватывает горбун.

Ты паришь над ними и подслушиваешь. Видишь пять детей-солдат из числа «Тигров», их привезли в Коломбо на допрос и реабилитацию. В тюремном дворе они отыскали черный дурман и заварили чаек на всех пятерых. В загробном мире им очень нравится («никто на нас не кричит, не командует нами»), они прыгают с крыши весело, как трехлетки.

Толпа на крыше не дает усомниться в том, что уровень самоубийств на Шри-Ланке действительно очень высок: здесь старики, молодежь, люди средних лет, мужчины, женщины и все, кто между; брошенные любовники и любовницы, разорившиеся фермеры, беженцы от неудавшихся революций, жертвы изнасилований, студенты, завалившие экзамены, немало и тайных гомосексуалов. Все подплывают к краю крыши и ныряют вниз.

Тайные гомосексуалы подплывают поболтать с тобой, но тебе неинтересны некрасивые парни, тем более что ты и сам перестал быть красивым мужчиной. Заметив, что горбун пялится на тебя, ты подлетаешь к нему.

— Я повесился в порту Коломбо, когда португальцы сожгли мой корабль. Я утопился в Дияванна Ойя, когда лишился своих земель. Без денег не стоит жить. Если бы мог, я бы снова убил себя. Просто чтобы покончить с этим.

— Почему никто из них не уходит к Свету?

Горбун с обиженным видом сплевывает жеваный бетель. Ты провожаешь его взглядом.

— А вы почему?

— Я не убивал себя.

— Точно?

— Я пробовал, когда мне было четырнадцать. Но у меня не получилось, и больше я не пытался.

— Даже для самоубийства необходимо упорство.

— Видимо, Свет очистит вас от грехов и позволит начать сначала.

— Вы Помощник? Если так, то идите в жопу.

Ты смотришь на незнакомца, чье лицо ты почти не видишь, чью историю почти не понимаешь, и задаешь ему вопрос, который не мог выдавить из себя с тех самых пор, как умер:

— Если я помог умереть тем, кто хотел умереть, получается, я убийца?

— Откуда вы знаете, что они хотели умереть?

— Я видел, как они мучаются. Я знал это.

— Большинству из тех, кто ходит по земле, лучше было бы не рождаться вовсе.

— Так если я помог облегчить их страдания, получается, Свет должен вознаградить меня, верно?

Горбун устремляет на тебя пристальный взгляд и разражается смехом.

— Если вы жаждете утешения, то вы обратились не по адресу, идиот.

И с этими словами он, хохоча, бросается с крыши, но на землю не падает.

* * *

Ты не удивлен, что Джаки уже не одна. Ты удивлен, что к ней присоединилась женщина и что ты узнал в этой женщине Радику Фернандо, ведущую новостей. С сока они перешли на джин и ром, к восходу солнца обе курят на крыше и держатся за руки.

С шестого этажа ты видишь, что у отеля припаркована «делика», человек в медицинской маске ругает копа. Слаксы и рубашка Маски отутюжены, со стрелками, не то что мятая униформа копа. Тот, видимо, провел ночь в фургоне и не спал.

— В каком смысле «исчезла»?

— В офисе КНФПСТМ пусто, там никого нет. Вещи убрали, — сообщает заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода, из-за кругов под глазами похожий на лягушку-быка.

— Но наши люди двое суток следили за их офисом. Вы обыскали здание?

Рация трещит, Маска, выругавшись, подносит ее к уху. Слышится бормотание и помехи.

— Идиоты чертовы. Эльза Матанги вчера вечером села в самолет до Торонто. Она попала в аэропорт на автобусе с немецкими туристами.

— Но как, черт побери? — спрашивает Ранчагода. — Мы не видели, как она вышла.

— Этой загадкой вы займетесь на досуге. А мне нужно решение немедленно. Майор требует негативы.

Заместитель суперинтенданта Ранчагода поднимает голову, смотрит на восходящее солнце. На его фоне чернеют силуэты: на балконе курят две женщины.

— Кажется, у меня есть идея, — говорит Ранчагода.

Маска кивает, проследив за его взглядом.

— Идеи нам нужны. Так что вы придумали?

Ранчагода открывает бардачок: там бутылочка и мешок из холстины.

— Не уверен, что майор или министр одобрят вашу идею. Но я, пожалуй, согласен.

Ты глядишь на балкон, Радика Фернандо, опершись на перила, ерошит волосы Джаки. Целует ее на прощанье и уходит, но так изящно, будто говорит не «до свидания», а au revoir.

Ты впиваешься взглядом в седьмой этаж, ты сидел в этом — ныне пустующем — кресле и говорил Эльзе, что сыт по горло. Ты рассматриваешь тонированные окна казино, где сыграл в последний раз и обменял все фишки на деньги.