В дни комендантского часа двигаются только духи, ветры да глаза охранников на блокпостах. Ты ночевал на дереве, любуясь месяцем и облаками, скрывающими его. Размышляя о том же, о чем до тебя размышляли все бодхисатвы и каждый из тридцати призраков Артура К. Можно ли положить этому конец?

Первый комендантский час на твоей памяти ввели после резни 1983 года. После этого комендантский час стал таким же привычным делом, как праздники Пойя. Он следовал за каждой вспышкой насилия, как за ливнем следует потоп. На юге, на севере и здесь, на диком-диком западе, правительство убирало людей с тротуаров, машины с улиц и свободу с повестки дня. Джонни как-то заметил, что комендантский час нужен, дабы правительство поддерживало порядок, ловило плохих парней и «обделывало дела, невозможные среди бела дня».

Твое дерево облепили бормочущие самоубийцы. Их узнать легче всех, не считая разве что прет: глаза у них изжелта-зеленые, шеи часто свернуты, они вечно болтают, пусть даже с самими собой. Ветер несет тебя от блокпоста к блокпосту, мимо пустынных дорог и безлюдных автобусных остановок. Коты патрулируют переулки, вороны сторожат крыши, существа без дыхания движутся медленней прочих.

По главной дороге грохочет грузовик, голубой «Ашок Лейланд», первая машина за все утро на обычно самом загруженном отрезке Голл-роуд. У блокпоста Бамба грузовик не замедляет ход, охранники не поднимают ни бровь, ни руку. Чуть погодя останавливают зеленую «тойоту», водителя вытаскивают из машины и обыскивают. Водитель указывает на наклейку на лобовом стекле — автомобиль медицинский, — и его отпускают.

Второй грузовик, красный, с деревянными бортами, ускоряется на блокпостах, охрана машет ему: проезжай. Грузовик сворачивает на Буллерс-роуд, ты запрыгиваешь на крышу. Дорога ухабистая, вонь стоит изумительная. Отсутствие носа не избавило тебя от запахов разлагающихся мерзлых тел.

На крыше грузовика ты не один. Рядом с тобой подпрыгивают на кочках другие существа без дыхания. Их продувает ветер, полосует по лицам. Забытые улыбки, изумленные глаза трепещут в воздухе, грузовик сворачивает на кладбище.

Там стоят еще два грузовика с откинутыми бортами, мужчины разгружают привезенное. Груз — трупы, не завернутые ни во что, податливые, одни еще не оттаяли, другие уже гниют. В воздухе тучи мух, предвкушающих пир. Рот и нос мужчин, разгружающих трупы, закрывают плотные маски — в основном из старых саронгов, — как у разбойников с большой дороги или наемных убийц; скорее всего, большинство из них таковые и есть.

Ты жалеешь, что у тебя нет камеры, негде проявить негативы, некому их показать. Еще ты жалеешь, что так мало пожил и изведал. Еще ты жалеешь, что не знаешь своих убийц. В униформе нет никого, хотя некоторые мужчины двигаются как солдаты, ровно и быстро, почти без разговоров и остановок.

У ворот кладбища — два копа и еще два каких-то громилы, не военные, не полицейские, проверяют удостоверения личности и записывают данные. Единственный пример порядка и организованности в этом хаосе тележек и каталок. На одних перчатки, на других полиэтиленовые мешки. На одних ботинки, на других тапочки. Никто не разговаривает, лишь изредка слышатся стоны, тела сваливают на каталки и везут к башням крематория. Стонут те, кто ворочает трупы, и призраки, наблюдающие за ними.

Люди в черном выкрикивают приказы, следят за тем, чтобы трупы складывали ровно. Если одна из тележек перевернется, за нею сразу же соберется извилистая ланкийская очередь.

Только что прибывший грузовик разгружается на парковке, половину груза второго уже переложили на каталки, в кузове третьего — пустые тележки, вернувшиеся из крематория. К третьему грузовику подходят трое мужчин, лица их наполовину закрыты, но по медленной их походке — скорее бычьей, чем человечьей, — ты узнаешь их. Балал и Котту покачиваются, словно буйволы, Водила топочет протезом.

На краю хаоса торчат светофорами Кассим с Ранчагодой, пытаются регулировать хаос, но лишь его умножают. Почти что на каждом трупе сидит его дух, точно суккуб, смотрит с детской тоскою, гадая, как же вернуть дыхание своей оболочке.

Ты глядишь на большую трубу, изрыгающую черный дым в небеса, где звезды отворачиваются и боги отказываются слышать. Ты вспоминаешь, как часто видел этот дым в воздухе над Коломбо. Тебя нет среди этих груд плоти, ты чувствуешь это нутром, которого у тебя больше нет. Тележки, каталки толкают к башне, везут к гигантской дыре в стене, опустошают в печь. Пекло приемлет тела, шипит, рыгает, духи стонут — лишь бы их услышали те, кто перестал слушать.

Снаружи визжат шины, доносятся крики. Вылетев из крематория, ты видишь майора Раджу Удугамполу, он размахивает руками. Воздух влажен от шепота, его разрезает вопль майора:

— Что вы творите, ослы?

Если закрыть глаза, его писклявые напевные интонации даже смешат: такое чувство, будто он озвучивает Багза Банни на сингальском. Но когда ты видишь его сутулую тушу орангутанга, тебе кажется, что этот голос стучит по твоей груди обоими кулаками, пока у тебя не треснут ребра.

— Мы опаздываем на два часа, ленивые ублюдки! Мои люди сами разгрузят. Везите остальной мусор. Сейчас же! Или я вас самих швырну в эту печь!

Поднимается суматоха, люди в черном — не военные, не полицейские — рычат на копов в штатском. Ранчагода с Кассимом орут на Балала и Котту, те толкают Водилу, а тот проклинает правительство, но выполняет его приказы. Копы лезут в кабину к водителю, мусорщики поливают из шланга кузов грузовика. Они смывают красные, коричневые, синие, желтые узоры — калейдоскоп из внутренностей мертвецов.

— Куда мы едем, сэр? — спрашивает Водила и заводит мотор.

Ранчагода улыбается ему неровными зубами.

— Сам как думаешь?

Детектив Кассим молчит, и Ранчагода не выдерживает:

— Ты бледный, как питту[76]. Нельзя столько думать. Они террористы, бандиты.

— Неправда.

— Откуда ты знаешь?

— Они были молоды. Я не согласен с этим. И никогда не был. В прошлом году попросил меня перевести. Жду до сих пор.

— ДВП угрожала военным, полицейским, их семьям. Мы защищаем наших близких. Тот, кто достаточно взрослый, чтобы убивать, достаточно взрослый, чтобы умереть.

— А их семьи? Их кто защитит?

— Значит, надо было лучше смотреть за детьми. Чего не едем, Водила?

— Ланку уничтожат. Сперва пожары. Потом потоп, — бормочет Водила, легонько притопывая уцелевшей ногой.

— Что ты сказал?

— Ничего.

Ты сидишь на крыше грузовика, он трогается с грохотом. Ветер доносит твое имя, его произносит голос, который ты не узнаешь без привычных театральных пауз.

* * *

— Я добьюсь, чтобы тело Маали вернули родным, — говорит Стэнли сыну.

— Нет никакого тела, аппа, — отвечает ДД еле слышно, глаза его блестят.

— Кто тебе это сказал?

— Криминалисты из ООН.

— Ты с ними встречался?

— Скорее, они со мной.

— Где?

— В клубе центра искусств.

— Тебе не следует там бывать.

— Почему?

— Там одни наркоманы и педики. Там скоро будет облава.

Твой дада и Стэнли поладили бы отлично. Сдружились бы мигом — быстрей, чем огонь пожирает дом, полный трупов горящих гомиков. Ты представляешь отца и Стэнли в нарядах чопорных тетушек, которые сравнивают гороскопы и выбирают свадебные платья для своих сыновей.

— Я ухожу из благотворительного фонда, — сообщает ДД.

— Я думаю. Э, это разумно, — отвечает его отец. — Вы с Маали были очень близки. Тебе нужно отдохнуть, развеяться. А как будешь готов, возвращайся в нашу фирму.

— Меня взяли в ООН.

— Ясно. Опять экология?

— Я набираю группу местных криминалистов для опознания тел.

— С этим типом, Раджапаксой?

— Группа будет вне политики.

— В этой стране ничего не бывает вне политики. Когда ты уже повзрослеешь?

Стэнли подается вперед, берет сына за плечи. Ты видишь, что Стэнли в ярости, но ДД этого не видит; из того, что ДД не видит, не знает, не понимает, можно строить соборы. Отец глубоко вздыхает. В профиль они с сыном похожи, как близнецы.

— Если мы не сделаем эту страну лучше, кто сделает? — говорит младший.

— Делай, что должен, сынок, — бормочет старший. — Делай, что должен.

И лишь когда с кухни возвращается Джаки, ты осознаешь, что перенесся в квартиру в Голл-Фейс-Корт. Ты гадаешь, что изменилось в комнате, и замечаешь, что со стены пропали твои фотографии.

Джаки прерывает минуту откровенности между отцом и сыном, как дэвэпэшник с ревуном, как головорез с избирательным списком. В руках у нее твоя записная книжка и листок с названиями пяти игральных карт.

— Я все поняла. Я знаю их имена.

Вид у ДД такой, будто он изнывает под бременем забот.

— Какие еще имена? О чем ты?

— Пять конвертов с названиями игральных карт…

— А, да. И те же названия в записной книжке рядом с номерами телефонов.

— Я знаю, чьи это номера, — говорит Джаки.

Ты не знаешь, то ли радоваться, то ли бояться за Джаки. Судя по выражению лиц отца и сына, они тоже этого не знают.

Джаки открывает твою записную книжку на страницах с закладками.

— Вот туз бубен. Это номер Джонни Гилхули. Хмыря из посольства. — Джаки обводит имя на бумаге. — Еще Маали упоминал какого-то Роберта Садворта из AP.

— Я работаю с AP. Никогда не слышал о Садворте, — говорит ДД. — Ты, наверное, имеешь в виду того чудика Энди Макгоуэна.

— Садворт? — Стэнли качает головой. — В «Локхид Системс» работает торговый представитель с такой фамилией.

— «Локхид» что? — переспрашивает ДД.

— Они продают оружие правительствам едва ли не всех стран СААРК[77].

— А дальше ты скажешь, что Маали торговал оружием.

— Сомневаюсь, — говорит Стэнли. — У торговцев оружием есть деньги на оплату квартиры.

Стэнли смотрит на сына, тот отводит глаза.

— Дама пик — это Эльза Матанги из КНФПСТМ, — продолжает Джаки.

— Аппа, ты проверил, о чем мы говорили? — спрашивает ДД.

— Я тебе уже сказал. Эммануэл Кугараджа связан с РОСИ[78], доверенными лицами «Тигров». И с ОИА, индийской внешней разведкой. В Великобритании его арестовали за оскорбление с угрозой насилия, но обвинения были сняты. Эльза Матанги собирала средства для «Тигров» в Университете Торонто. КНФПСТМ финансируют правительства Канады и Норвегии. И американский Фонд мира.

Либо Стэнли поручил сотрудникам своего министерства по делам молодежи выполнить домашнее задание, либо сочиняет сказки для своего легковерного сына.

— Разве есть такой фонд — мира? — спрашивает ДД.

— А бюджет у них такой же, как у американского Фонда войны? — подхватывает Джаки, но никто не улыбается.

— Если КНФПСТМ лишь прикрытие для ТОТИ или ОИА, легко догадаться, как было дело.

— И как? — спрашивает ДД.

— Те и другие не гнушаются затыкать рты своим сотрудникам.

Пауза, Джаки кашляет.

— У валета червей следующие имена. Байрон, Джордж, Хадсон, Гиннесс, Линкольн, Брандо, Уайльд. Почти все отвечают: ошиблись номером. Кто-то повесил трубку, когда я упомянула имя Маали.

Некоторые мужчины, которых ты пробовал, давали тебе свой номер, ты записывал, но никогда не звонил. Если просили твой, ты называл выдуманный, но только если они позволят себя сфотографировать.

— Может, тоже дэвэпэшники. Должно быть, прослышали о трупе, — предполагает Стэнли.

ДД качает головой, ерошит волосы.

— Маали дружил со всеми подряд. Мы это знаем, Джаки. А что король и десятка?

— По телефону короля пик ответили в штабе майора Раджи Удугамполы.

— Спятили вы все, что ли? — Галстук Стэнли колышется от сквозняка. — Удугампола — глава СОГ. Ты звонила ему напрямую?

— Я проверяла номер.

— Пожалуйста, скажи мне. Что ты не говорила с ним. — У Стэнли трясутся руки.

— Не говорила, — нагло врет Джаки.

Стэнли, прищурясь, впивается в нее взглядом, но решает поверить.

— Это не игра, Джаки. Удугампола — бандит. У него под началом головорезы, прошедшие обучение в ЦРУ. Слышала про Маску? Если Малинда с ним связан, нам всем лучше залечь на дно.

— Нам вернут коробки Маали?

— Министр Сайрил Виджератне дал мне слово.

— О'кей, — говорит Джаки.

— Что в этих коробках?

— Мы все хотим это знать. Дядя, вы звонили ему?

— Сколько раз повторять? Ты не веришь мне? Я сейчас ему позвоню.

— О'кей, — соглашается Джаки.

Стэнли Дхармендран заходит в комнату, снимает трубку и не глядя набирает номер. В нем масса нулей, они утруждают палец Стэнли, крутящий диск.

— Значит, Джонни — туз, СОГ — король, Эльза — дама, дэвэпэшники — валеты. А кто тогда десятка?

— Я уже тебе говорила. Десятка червей нарисована возле телефона этой квартиры.

— И что это значит?

— Может, там наши с тобой фотографии? — предполагает Джаки. — Или только твои.

ДД берет у Джаки записную книжку, перелистывает страницы.

— Ты здесь на Д. Джаки. В скобках: «кузен Дилан». Сколько лет этому блокноту?

Тебя пронзает боль — там, где некогда было сердце, — отдается в твои невидимые руки. Ты вспоминаешь все снимки в конверте «Идеальная десятка». И понимаешь, что, с твоей точки зрения, воровать эти снимки совершенно бессмысленно, но беречь их нужно сильнее прочих.