Ты хочешь спросить вселенную о том, о чем хотят спросить вселенную все люди. Зачем мы рождаемся, зачем умираем, зачем вообще это все? А вселенная в ответ: «Не знаю, придурок, уймись уже со своими вопросами». После смерти ничего не понять, равно как и до смерти, в Междумирье всем правит случай — так же, как Там, Внизу. Вот мы и выдумываем истории, потому что страшимся темноты.

Ветер доносит твое имя, ты мчишь на призыв сквозь воздух, сталь и бетон. Ты пролетаешь над Островом рабов, с каждого порога доносится шепот: «Алмейда… Малинда…» Потом ветер дует по оживленным улицам Дехивелы, ты слышишь новые голоса: «Дэвэпэшник… активист… Алмейда… Маали… исчез…»

С Острова рабов до Дехивелы одним духом, быстрее, чем на вертолете. По крайней мере, смерть избавила тебя от пробки на Голл-роуд, от водителей на Парламент-роуд, от блокпостов на каждой улице. Ты минуешь рассеянных прохожих на убогих столичных улочках, смертных братьев и сестер драгоценных усопших и быстро забытых. Ты лист на ветру, тебя увлекает прочь незримая сила, и ни противиться ей, ни управлять ею ты не можешь.

Шри-ланкийский визионер Артур Кларк[69] говорил, что за каждым живым стоит тридцать духов: именно настолько число мертвых превосходит число живых. Ты оглядываешься с мыслью, что, пожалуй, великий человек даже преуменьшил.

За каждым живым, кого ты видишь, прячется призрак. Над одними парят хранители, отгоняя вампиров, прет, демонов и раху. Перед другими стоят почетные члены этих последних групп и шипят им в лицо праздные мысли. У некоторых на плечах сидят дьяволы и наполняют их слух желчью.

Сэр Артур провел тридцать лет своей жизни на этих кишащих призраками берегах и явно стал ланкийцем. Австрия убедила весь свет, что Гитлер — немец, а вот Моцарт — тот австрияк. Шри-Ланку веками грабили морские пираты из Лондона, Амстердама и Лиссабона: можем мы предъявить права хоть на одного научного фантаста и провидца?

Дождь плюется молнией, гром пускает ветра. Ты сбился со счета, сколько раз с момента твоей безвременной кончины уже шел дождь. То ли в этом году муссонные ливни начались раньше, то ли вселенная оплакивает тебя и твою глупую маленькую жизнь. Сегодня слезы падают крупные, как чернильные капли, из грозовых туч на головы смиренных.

* * *

— Я видел список пропавших без вести, — говорит один европеец в плаще другому.

— Нашел знакомые имена? — спрашивает его коллега, проводя пальцем по машинописному листу, убранному в полиэтилен.

— Маали Алмейда. В списке он значится как активист-дэвэпэшник. Он не был ни тем ни другим.

Европеец в плаще — Эндрю Макгоуэн, военный корреспондент и твой бывший друг. Лицо у него красное, мокрое — то ли от слез, то ли из-за дождя.

Ты вернулся туда, где все началось, — на берег озера Бейра, дождь перестал, толпа собралась у храма. Это необычно: сегодня не Пойя[70] и милостыню не раздают. С краю толпы дородные европейцы в легких синих дождевиках высятся баррикадой. Подъезжает фургон, из него вылезают семеро полицейских. Среди них твои дорогие друзья, заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода и детектив Кассим, они идут последними; такое чувство, будто они здесь, чтобы наблюдать за беспорядками, а не сдерживать их.

Копы и европейцы в дождевиках впиваются взглядами друг в друга, как хорьки и змеи. Толпа рокочет, как небо над головами. Ты озираешься. Вонь оскверняет ноздри, которых у тебя больше нет. От бесконечных дождей вода в реке поднялась, залила берега озера Бейра. Дорога вокруг озера замусорена мятым пластиком, усохшей рыбой, гнилыми объедками и волглой бумагой. Вид у всех изумленный — кто бы мог подумать, что в этом грязном озере водится рыба?

Толпа глядит на полицейских, те уговаривают пропустить их, и на европейцев, те уговаривают полицейских уйти. Тебя более занимает то, от чего отвернулась толпа. Возле реки тоже стоят европейцы, одни фотографируют, другие держат зонты над теми, кто с камерой. А фотографируют они на берегах озера Бейра кости. Отсыревшие кости разложены на полиэтилене, на каждой — игральная карта. Фулл-хаус тузов и валетов, бубновый стрит с хай-комбинацией начиная с девятки, и пять карт порознь, совсем бесполезных.

Карты трепещут перед твоими глазами, короли, дамы, валеты в бешеном вихре, как титры в начале фильма о Джеймсе Бонде, если бы его сняли во время Лета любви[71]. На этот раз тебе кажется, будто тошнота подступает от земного ядра, сквозь подошвы просачивается в твои ноги, набивает глиной живот и горло. Карты лежат на костях, позвонках, ребрах, конечностях. Ты насчитал пятнадцать черепов, в том числе и тот, который принадлежал тебе. Единственная часть твоего тела, которая утонула, а не вернулась в холодильник.

* * *

— От Малинды нет вестей?

— Нет.

— Те скелеты забрали криминалисты из ООН, — говорит Стэнли Дхармендран.

— При чем здесь ООН? — спрашивает ДД.

— Они приехали в Коломбо на конференцию.

— Какую?

— Все это чепуха. Происки оппозиции. Она мутит воду.

— Закажем еще каракатицы?

Отец и сын редко звали тебя с собой в акваклуб «Выдры». Наверное, потому, что чаще всего говорили именно о тебе. Отец полагал, что вправляет сыну мозги, сын ходил ради бесплатного угощения. За свининой в горчичном соусе Стэнли рассказывает сыну, что брошюру КНФПСТМ под названием «Матери пропавших без вести» на заседании парламента поднял над головой некий Раджапакса, член Партии свободы. «Морги забиты трупами ни в чем не повинных жертв, — заявил молодой член парламента из Белиатты. — Так давайте хотя бы опознаем их, подарим их семьям мир».

— И он прав, — говорит ДД, набивая свой красивый рот пряным холестерином.

ДД не лучший любовник из тех, что у тебя были, но самый красивый, идеальная десятка. Ты влюбляешься не в лицо или тело, но в самый большой и важный из органов — кожу. А у ДД она гладкая, черная, блестящая, без синяков. Как бы ты хотел потереться об нее носом, прикоснуться к ней пальцами. Ты пытаешься, но чувствуешь только запах пота и хлорки. Не так уж и много, но хоть что-то. ДД кутается в полотенце.

— Легко кричать, когда ты в оппозиции, — отвечает его отец. — Пусть юный Раджапакса попробует вести войну, вот тогда и посмотрим. Если ему придется иметь дело с ДВП, как он поступит?

— Аппа, мы говорим об опознании трупов.

— Мы говорим. О том, что позволили. Иностранным чертям. Лезть в наши дела.

— Разве индийских военных позвал не его превосходительство президент? Они что, ангелы?

— Я голосовал против этого, Дилан. И тебе это известно. Не грызи ногти. Сколько тебе лет?

Криминалистов ООН пригласил Раджапакса — учить местных специалистов устанавливать личность умерших в соответствии со списками пропавших без вести. Ходили слухи, будто наши палачи проходят обучение в ЦРУ. Команда из ООН остановилась в столичном отеле «Оберой» и проводит конференции для чиновников. Как им удалось раньше копов заполучить кости — еще одна неразгаданная загадка на этом острове тайн.

— Они запрашивают записи стоматологов и группы крови. Как будто наши идиоты, жующие бетель, ходят к стоматологам.

ДД озирается, принявшись за моллюска в специях.

— Очень красиво, аппа. Тот журналист у бассейна плохо тебя расслышал.

Стэнли выворачивает шею и видит незнакомца в полотенце, тот пьет арак и что-то царапает в блокноте.

— Пустая трата времени и денег.

— Как и всё, — вздыхает ДД.

Стэнли поднимает глаза от тарелки, смотрит сыну в лицо.

— Не надо так, Дилан. Ты говоришь как Маали.

— Тебе-то откуда знать, как он говорит? Ты хоть раз с ним разговаривал?

— Он талантливый малый. Надеюсь, он в безопасности. Но мы должны смотреть фактам в лицо.

— Вот тебе факт. В 1989 году Гринпис включил Бейру в число самых грязных озер мира — под номером сорок шесть.

— Маали — умный молодой человек. Но иногда лучше быть глупым.

— С тех пор как Шри-Ланка обрела независимость, мы потеряли двадцать процентов лесов. В последние десять лет на Шри-Ланке самый большой в мире уровень самоубийств. И об этом не пишут ни в заголовках, ни в спортивных новостях.

— Если его арестовали, я бы обеспокоился. СОГ пленных не берет.

— Тогда где труп?

Стэнли долго смотрит на Дилана.

— Ладно тебе, пап. Это смешно.

— Министр Сайрил Виджератне попросил меня наладить связь с криминалистами из ООН.

— Для чего?

— Чтобы помочь им в расследовании. Чтобы убедиться в том, что они соблюдают регламент.

— На Шри-Ланке есть регламенты?

— Если он жив, быть может, он не хочет, чтобы его нашли.

— И ты был бы этому только рад, верно?

— Если ты не поможешь мне, я попрошу Джаки.

С тех пор как не стало мамы ДД, третье место за этим столом чаще всего пустовало. Джаки сидела тихо, смотрела на плавающих и на официантов. Сейчас она переводит взгляд на дядю Стэнли, достает из бордовой сумочки три предмета. Два обрамленных рентгеновских снимка из злополучного арт-проекта и цепочку с деревянной капсулой.

— О'кей. — Джаки кладет предметы на стол.

Стэнли со вздохом смотрит на сына.

— Дилан. Я не могу поверить, что ты отдал ему цепочку аммы. Она носила ее двадцать лет.

ДД поднимает глаза, качает головой.

— Это не его.

— На ней кровь. Твоя или его?

Клятву на крови в Яле придумал ДД — своеобразное братание по моде нью-эйджа. Кажется, его мать с отцом тоже клялись друг другу на крови — в рамках индуистского ритуала. Когда ДД обмолвился об этом отцу и Джаки, ни тот ни другая не пришли в восторг. И больше он об этом не заговаривал.

— Если те части тела не его, лучше об этом знать, — говорит Джаки.

— Верно, — соглашается Стэнли, ДД бросает свою деревянную цепь с твоей кровью в нетронутую пепельницу и стремительно уходит в раздевалку.

* * *

Стол в морге окружает толпа брюзжащих призраков. Кости выложили на длинные полосы целлофана, принесли два кондиционера — охлаждать помещение; пятеро мужчин в белых халатах, склоняясь над костями, берут их серебристыми инструментами. Еще в кабинете присутствуют три государственных патологоанатома — видимо, для того, чтобы учиться у специалистов и попутно шпионить за ними.

Ты взираешь на эту сцену с высокого потолка, наблюдаешь за прочими призраками — они, как мухи, облепили стены. Рабы-кафиры[72] жмутся в уголке, мертвые проститутки парят над своими костями, юноша со следами укусов на боку разглядывает арсенал серебристых инструментов, англичанин в мятой белой шляпе сидит зевает. Ты узнаешь двух студентов. Глаза у них лиловые, языки висят.

— Куда вы смотрите? — насмешливо спрашивает знакомый голос. На Сене просторная рубаха и черный плащ, но уже не из мусорных пакетов. — Думаете, вас похоронят по-человечески? Посмертно присвоят рыцарское звание? — Он смотрит на англичанина. — Вас просто сожгут в печи крематория. Вот и всё.

— Но ведь есть радиоуглеродный анализ и… — произносит студент-инженер из Джафны.

— И что это даст? Они выяснят, что этого парня полвека назад сожрал крокодил? Как тебя звать, сынок?

— Винсент Сальгадо, — бормочет застенчивый парнишка в коротких штанах.

— Думаете, Винсенту Сальгадо поставят памятник? — глумится Сена. Он расхаживает за спинами мужчин в белых халатах, трется об них. Один за другим криминалисты лезут руками под халат и начинают чесаться.

— Маали-хаму! И вы здесь? Какого черта, неужели вы совсем меня не слушали?

Ты не можешь объяснить, почему ты здесь и что надеялся увидеть, лишь только, что тебя сюда потянуло и уйти ты не смог.

— Что, если ваш замороженный череп выловят из Бейры?

— Бросят его обратно, — отвечает Сена. — Вероятность того, что они сопоставят кости с именем и фамилией…

— Меньше, чем родить сиамских близнецов, а это один к двумстам тысячам.

Видимо, факты из «Ридерз дайджест» мозг забывает последними.

— Может, о нас расскажут в новостях, — говорит мертвый матрос.

— И где вы это увидите? — интересуется мертвая проститутка.

— Я заглядываю в окна квартир в Навам Мавата, — отвечает матрос, поправляя шапочку. — Там хороший сигнал. Хотите со мной? По каналу «Рупавахини» идет «Моя прекрасная леди».

Мертвая проститутка с улыбкой качает головой.

— ООН предлагает помощь криминалистов правительству Шри-Ланки, — говорит Сена. — В конце концов крохотную заметку об этом опубликуют на последней странице газеты. Думаете, они признают, что трупы достали из Бейры? Размечтались, дурачки.

Твой взгляд падает на стоящий сбоку негатоскоп, к нему прикреплены рентгеновские снимки. Два легких, забитых слизью, три зуба мудрости под рядом коренных. Снимки вынули из рамок (те стоили дороже снимков), ты хранил их как напоминание о недолгой карьере художника, еще одном занятии, которое ты любил, но так и не довел до конца.

* * *

— Это экстренный выпуск новостей Радиовещательной корпорации Шри-Ланки. На берег озера Бейра вынесло останки пятнадцати неопознанных тел. Команда экспертов-криминалистов ООН совместно со шри-ланкийскими патологоанатомами пытаются установить личности умерших. Пресс-секретарь правительства утверждает, что трупы попали в озеро до 1948 года и никак не связаны с нынешней политической ситуацией.

Джаки выносят первое предупреждение за то, что пустила в эфир новость без согласования с начальством. Ее босс, некий Сом Вардена, говорит, что ему звонил министр и «сделал строгое внушение»: впредь он такого не потерпит.

Ребята из ООН пишут отчет, местные сливают его министру, тот показывает его министру по делам молодежи Стэнли Дхармендрану, тот обсуждает отчет с сыном, тот показывает его кузине. Оба плачут весь день, потом успокаиваются. Следующие несколько дней Джаки изучает газеты, после чего делает сообщение, из-за которого ее увольняют.

— Удалось установить личности двоих из пятнадцати умерших. Один — Сена Патхирана, организатор «Джанатха Вимукти Перамуна» по округу Гампаха, другой — Малинда Алмейда, военный корреспондент, уроженец Коломбо. Оба предположительно погибли от рук головорезов из правительственных карательных отрядов. По заявлениям ООН, только в этом году было похоронено 874 неопознанных трупа, 1584 гражданина Шри-Ланки пропали без вести. Вы прослушали экстренный выпуск новостей Радиовещательной корпорации Шри-Ланки.

Она прочитала новость совершенно спокойно, и на твоем имени голос ее не дрогнул. Ее уволили тут же, охранники — платили им мало — выставили ее из конторы. Она едет на рикше в Голл-Фейс-Корт, лежит на кровати, глядя на вращающийся вентилятор, листает твою записную книжку и плачет.

— Спасибо, милая, — шепчешь ты. — А теперь найди даму и короля.

Она не слышит тебя. Включает громче печальную музыку, глотает две успокоительные таблетки.

— Негативы у дамы и короля, девочка. Теперь или никогда. Найди пластинки. Ты знаешь, где искать.

Ты шепчешь, шипишь, орешь, визжишь, но она тебя не слышит.

* * *

— Слыхал? Малинду Алмейду убили.

— Кто? Власти?

— Может и ТОТИ. Кто знает?

— Зачем убивать фотографа?

— «Тигры» убивают всех, кто их критикует. Особенно тех, кто наполовину тамилы.

— Я думал, он дэвэпэшник.

— Кто сказал?

— Разве сейчас поймешь?

Два журналиста в пресс-клубе, вы работали вместе, но они тебя лично не знают. Оба — военные корреспонденты, сидят в столичной редакции, пишут тексты правительственных пресс-релизов. Ты плюешь на них, но слюна испаряется, не коснувшись их сальных волос. Ветер вновь доносит твое имя, ты летишь за ним, оставляя продажных писак с их непроверенными репортажами.

— Жалко, черт побери. Алмейду сбросили с вертушки в Бейру.

— У меня зять военный.

— Свистит твой зять. Станет президент гонять вертолет из-за какого-то дэвэпэшника.

— Он не был дэвэпэшником. Он фотографировал бхишанайю[73]. И я не говорил о президенте. Мы все прекрасно знаем, кто у нас выполняет грязную работу.

— В колледже я видел Малинду в роли Гамлета. У него получился не Гамлет, а омлет.

— Как если бы подающий в крикете был левшой.

— Так себе зрелище, нет?

Компания мужчин в пивной, ты их видишь впервые. О тебе они не знают ничего, о том, о чем говорят, — и того меньше. Хотя Гамлета ты и правда играл скверно. Ты ловишь другой ветер.

Они говорят: когда о тебе молчат, это еще хуже, чем когда тебя обсуждают. Может, это и справедливо для ирландских писателей за решеткой[74], но никак не для мертвых ланкийских репортеров. Опускается темнота, и ты слышишь лишь гул своего имени, его катают на языке, на него плюют.

Тебя обсуждают в индийском посольстве: посол созвал экстренное собрание Отдела исследований и анализа — то есть шпионов, — чтобы выяснить, не платил ли тебе кто-то из них. Все, кроме И. Э. Кугараджи, качают головами, и собравшихся распускают.

Игроки в казино болтают всякую чушь. В «Пегасе» балкон на шестом этаже обтягивают мелкой проволочной сеткой, бармена, который ласкал тебя на лестнице, увольняют без предупреждения. Призраки отеля «Лео» интересуются тобой так же мало, как люди ими.

Ты никогда не стремился к славе. Несмотря на уход отца и безразличие матери, эта подростковая мечта никогда тебя не привлекала. Ты никогда не искал популярности, хотя обретал ее всякий раз, как надевал красную бандану в зоне боевых действий. Ты не рвался ни с кем дружить — и в итоге дружил со всеми. Интересно, думаешь ты, если вести дойдут до севера и востока и тебя туда отвезут, упомянет ли кто-нибудь твое имя. После смерти, куда ни кинь, всюду границы и баррикады.

— Ты объявила об этом по радио? До того, как мы сообщили его матери! — Когда ДД в гневе, ритм его речи напоминает отцовский. — Где были твои мозги?

— В его записной книжке на странице «валет червей» девять имен. Все ответили, что я ошиблась номером. Некоторые грязно обругали меня, когда я упомянула Малинду.

— Придется сказать ей.

— Они ненавидели друг друга.

— Иначе тело не отдадут.

— Я слышала, от него остались куски.

Джаки всхлипывает, прикусывает губу.

— Мы проведем поминальную службу. И потребуем расследования. И сделаем все как положено.

Нет ничего сексуальнее, чем когда ДД перечисляет список дел, за которые не возьмется никогда.

— Я снова набрала номер трефового короля. Трубку долго не брали. Потом чей-то хриплый голос спросил, не из СОГ ли я.

— СОГ? Не ЦРУ? Не КГБ? Ты вообще соображаешь, что делаешь?

— Я пытаюсь выяснить, каким образом череп Маали оказался в Бейре. А всем, похоже, плевать.

* * *

Девчонка играет с огнем, думает, это сладкая вата. ДД и Джаки приехали к твоей амме, она валялась на диване. У нее только что закончилась долгая смена и заканчивается третья чашка чая. Когда ей сообщили известие, у нее задрожали руки.

— Это жизнь, — говорит твоя родительница. — Я так и знала, что этим кончится. Глупый мальчишка. Никогда меня не слушал.

— О'кей, — отвечает Джаки.

— Не говорите так, тетя. — ДД теребит висящую на шее костяную фигурку. — Его убили. Аппа проводит расследование.

— Зачем? — Амма таращится в пустую чашку. — Все равно никого не поймают. И его уже не вернешь.

— Мы должны быть уверены, что труп его.

— Знаете, он рано начал врать. Оговаривал слуг. Когда ему были нужны деньги, приходил ко мне и сообщал: «А папа сказал, что ты жадина». Ему тогда было всего восемь лет.

Твоя амма не предложила им чаю, на нее это не похоже. Она всегда ставит чайник, особенно для тех посетителей, кого терпеть не может. Она отпивает глоток и улыбается им.

— Кто из вас был с ним близок?

ДД и Джаки глядят друг на друга.

— Она, — говорит ДД.

— Не я, — возражает Джаки.

— Он не рассказывал вам, что пытался покончить с собой? — Лакшми Алмейда приподнимает бровь — как в тот раз, когда ты сообщил ей о тете Далрин.

Твой любовник и твоя подруга переглядываются и отводят глаза.

— Когда его отец ушел, Маали обвинил в этом меня. Забросил все занятия, куда отправил его Берти. Фехтование, бадминтон, скауты-волчата, регби. И как-то за завтраком заявил: «Амми, если „Битлз“ распадется, я покончу с собой».

— «Битлз»? — спросил ДД.

— Я думала, он больше любил «Стоунз», — добавила Джаки.

— Он так шутил. «Если восстание 1971 года провалится, я покончу с собой», «Если в „Либерти“ покажут еще хоть один фильм с Джерри Льюисом, я покончу с собой». Лишь бы на него обратили внимание. Лишь бы сделать мне больно.

— Неправда, тетя. Он любил вас. — Актер из ДД никудышный, а лжец еще хуже.

— Он украл у меня снотворное. Но не хватило, слишком мало. Хватило только на то, чтобы выставить меня никудышной матерью. Несносный ребенок.

— Мы все потрясены, тетя Лаки. Что уж теперь говорить.

— Вы никогда не спрашивали его, почему он это сделал?

Джаки смотрит на чайник и стоящие рядом с ним чашки, из которых никто не пил.

— Я знаю, почему он это сделал. Потому что отец его бросил и забыл о нас. Я единственная осталась рядом, вот и попала под удар.

Ты хватаешь чайник и обрушиваешь его на голову аммы, подносишь неровный осколок к ее горлу, велишь ей забрать эти лживые слова назад. А потом, вздрогнув, приходишь в себя, видишь нетронутую шею аммы и осознаешь: отныне люди вольны рассказывать о тебе что угодно, а ты ничего не сможешь с этим поделать, черт побери. Ты мечешься, налетая на стены, и вопишь.

— Он рассказывал обо мне? Говорил, что я плохая мать?

— Не так чтобы часто, — врет Джаки и наливает себе чаю.

— Я сейчас заварю вам свежий. — Амма встает.

— Он говорил, что вы подливаете джин себе в чай. — Джаки отпивает глоток, морщится. — Я думала, он сочиняет. Похоже, нет.

ДД закрыл лицо руками. То ли всхлипывает, то ли дремлет. Потом поднимается на ноги и произносит, потупясь:

— Тетя, мы приехали, чтобы сообщить вам об этом. Вы обещаете нам держаться? А похороны я организую.

— Я слышала, там хоронить-то нечего. — Амма вновь поднимает бровь.

— Он хотел завещать свой труп науке. — Джаки осушает чашку и улыбается — редкий случай. — Вот чего он хотел.

Милая девочка, думаешь ты. Единственная, кто помнит.

— Думаю, лучше всего кремировать останки. Не то чтобы он был религиозен, — говорит Лаки.

Я никогда не просил надгробие, думаешь ты, и ругаешь амму за каждый черный день с тех пор, как появился на свет. Она и не знала, что снотворного ты наглотался в тот день, когда понял, что тебе нравятся парни и ни отец, ни мать ничего не могут с этим поделать. Мир не крутится вокруг тебя и твоего паршивого брака, дражайшая матушка.

У дверей они обмениваются обязательными фразами.

— Помнишь, как он уехал в Ванни на три месяца? Помнишь, Дилан?

ДД кивает.

— Он тогда сказал мне, что никогда меня не любил и что я во всем виновата.

ДД обнимает твою амму. Джаки ограничивается кивком.

— Порою он говорил обидные вещи, но на самом деле так не думал.

— Еще как думал, — возражает твоя мать.

Она закрывает дверь, идет к дивану, убедившись, что ни Камалы, ни Омата поблизости нет. Глядит в окно, дает волю слезам. Они сперва капают, потом струятся, потом льются рекой. Твоя амма никогда не плакала ни при тебе, ни при ком-то; сейчас она плачет.

Сперва тебе хочется появиться перед нею, пусть даже это ее смутит. Ты сказал бы ей, что вероятность уцелеть в авиакатастрофе и вероятность уцелеть, если тебя похитили головорезы из СОГ, одинакова: тридцать восемь процентов. Но потом ты решаешь поступить наоборот. Ты решаешь — лучше поздно, чем никогда, — через несколько дней после своей безвременной смерти оставить мать в покое.

* * *

О Междумирье тебе почти ничего не известно, хоть ты и научился седлать ветер. Не все призраки это умеют, поэтому многие из них торчат в душных комнатах, бьются головой о воображаемые стены.

Если поймать правильный ветер, он отнесет тебя куда нужно. Хотя редко когда на тот порог, куда тебе необходимо попасть.

— Слышали о Маали?

Если ветер — битком набитый автобус, то услышать свое имя — тук-тук, что трещит от двери к двери. Своего рода телепорт, но не как в «Звездном пути» или «Семерке Блейка». Только что ты сидел на дереве, дожидаясь ветра, и вот уже ты в кинозале посольства, где Джонни Гилхули смотрит крикет на гигантском экране.

— Он объявился?

— Можно и так сказать. Голову и кости нашли в озере Бейра.

— Господи Иисусе.

Джонни говорит в кирпичик трубки, якобы это последняя модель телефона, хоть тебе и не верится, что кто-то захочет по доброй воле таскать в кармане булыжник, излучающий радиацию. С ним в зале двое мужчин постарше, ты их знаешь. Кажется, они спорят, но ты не понимаешь о чем.

— Знаю. Это ужасно. Мы все потрясены.

Джонни чешет татуировку на ляжке — змея пожирает собственный хвост. Ты придвигаешься ближе к раковине телефонной трубки. Эту отрывистую речь не узнать невозможно — отточенные годами интонации человека, рявкающего на своих помощников в зонах боевых действий.

— Джонни. Это же не наши, верно?

— Не глупи, Боб. Просто будь осторожен. Может, даже возьми отпуск.

— Думаешь, на меня охотятся?

— Кто-нибудь видел, как ты мило болтаешь с полковником и майором?

— Нет, конечно.

— Даже прочие журналисты?

— Энди Макгоуэн? Вряд ли.

Роберт Садворт, корреспондент AP, три четверти часа вместе с тобой вжимавшийся в валун под обстрелом в Омантаи. Тот, кто питал слабость к деревенским девицам и за год, что провел на острове, не написал ни единой статьи.

— Я не его имел в виду, Боб.

— Думаешь, на Маали охотились? Но кто?

Тут подъезжает рикша, за рулем не Скотти из «Энтерпрайз» и не Вилла из «Либерейтора», а ты в номере отеля, на кровати храпит смуглая девица, Боб Садворт в полотенце, волосы растрепаны, явно с похмелья.

— Просто будь осторожен, Боб. Вот и всё.

— Это угроза, Джонни?

— Не впутывай меня в свои дела и в мои тоже не лезь.

— Мое дело — журналистика, а твое?

Ты толком не понимаешь, где именно находится этот номер, но за окном невдалеке высится красная башня отеля «Лео». Садворт курит сигарету, прихлебывает светлое пиво. Голос в трубке — обазиатившийся Джонни Джорди[75], фоном птичьими голосами спорят два старика.

— Я не маленький, Боб. Ты обедал с израильтянами. Встречался с «Тиграми». И, насколько я понимаю, вряд ли ты пишешь о контрабанде оружия.

— А тебе есть что сказать, Джонни? Маали был нашим товарищем.

— Я и не говорю, что не был.

— Я здесь делаю свое дело. И всё.

— Я думал, ты журналист.

В трубке щелкает, Роберт Садворт смотрит на бутылку пива на столе, на дамочку на постели и решает не трогать ни одно, ни другую.

* * *

Обшитый деревом кабинет, на стенах — фотографии сторонников ОНП. ДС, Дадли, сэр Джон, Дж. Р… винтажная коллекция избранных говнюков без воображения и сострадания, неспособных привести этот рай на земле к процветанию. Ты вихришься в кабинете, точно дурной запах, оседаешь на столе красного дерева, тебя так и тянет врезать по морде обоим, но вместо этого ты плюешься бранью, которой они не слышат. На столе — папки, конверты, обувная коробка, не принадлежащая в этом кабинете никому из тех, кто еще дышит.

— Я так понимаю, речь о Малинде Алмейде.

— О фотографиях КНФПСТМ, — поправляет Эльза Матанги.

— Я видел эти фотографии. Вам повезло, что вас не посадили.

— Мы лишь хотим вернуть свое, сэр. Остальное можете забирать.

— Очень великодушно. Кто их опубликует?

— Мы не журналисты.

— Откуда нам знать, что они сделаны в 1983-м?

— Когда же еще?

Расхожий миф, окружающий беспорядки 1983 года, гласит, что они начались на кладбище Борелла, на похоронах тринадцати солдат, убитых ТОТИ на севере: то было, как выяснилось впоследствии, крупнейшее наступление «Тигров». Несчастливое число тринадцать кажется мелочью по сравнению с горами трупов, выросшими впоследствии. По правде говоря, бунт, организованный в конторе, не особенно отличается: сердитые мужчины в галстуках множат на циклостиле избирательные бюллетени для пьяных мужчин в саронгах.

— Похоже, у вас большая фотостудия. Как вы увеличиваете лица и прочее?

— Этим занимался Малинда. Говорил, у него есть знакомый.

— Я вам не китаец с косичкой. Почему я должен отдать их вам?

Он открывает коробку, достает конверты. Туз, король, дама, валет, десятка. Разномастные. Стрит.

Эльза смотрит на него со знакомым тебе выражением. Так, будто обдумывает, проявить ли дипломатичность, и решает: не стоит.

— О событиях июля 1983 года так и не заговорили в открытую. Но если о них забыли, это не значит, что их не было. И если удастся привлечь к суду хотя бы одного убийцу, вы вернете себе доверие тамилов. Без этого вам никогда не выиграть войну.

Министр берет в руки конверт с пометкой «Дама пик», вытряхивает его содержимое. На стол перед Эльзой падают фотографии. Крупные планы, увеличенные Вираном из магазинчика «Фуджи-Кодак», за щедрое вознаграждение и минет в придачу. Танцующий Дьявол, мужчина с палкой, мальчик с канистрой бензина, зверь с бурым мясницким топориком. Лица увеличены, почти узнаваемы.

— Если эти снимки увидят, страну снова охватит пламя. Разве этого вы хотите?

Эльза собирает снимки, надеясь, что их не отберут. Стол завален черно-белыми фотографиями людей, поджигающих других людей. Эльза складывает фотографии, министр берет в руки два снимка. Откидывается в дорогом кресле, спрашивает:

— А с этим вы что намерены делать?

Один из снимков — увеличенная копия второго. На оригинальном снимке дети с палками измываются над обнаженным тамилом. На заднем плане «бенц», номерной знак не видно, а вот человека на заднем сиденье — да. Он выглядывает в открытое окно, наблюдает за беспорядками. Лицо его непроницаемо, губы плотно сжаты. На другом, расплывчатом, снимке — лицо этого человека крупным планом. Министр Сайрил Виджератне показывает Эльзе фотографию и шипит:

— С этим вы что намерены делать?

— То есть вы признаете, что это вы? — Эльзе хватает ума не улыбнуться.

— Полегче, мисс. Вы не первая обвиняете меня в том, что это я устроил беспорядки. Можно подумать, это в моей власти. Толпа рассвирепела, и тамилы, к сожалению, попали под удар. Вот и всё.

— Ни в чем не повинные тамилы?

— К сожалению.

— Так почему вы не остановили их?

— В событиях 1983-го виноваты ваши люди, а не я, — говорит министр. — Разбуди спящего льва — и он тебя растерзает. Не забывайте об этом.

— Откуда толпа узнала, в каких домах живут тамилы?

— Вы не слишком-то грамотно разыгрываете свои карты, миссис Матанги.

— Мисс.

— Я отдам вам фотографии. Разумеется, кроме этих двух.

— Разумеется.

— Но мне нужны негативы. Где они?

— Об этом могут знать подружка и дружок Маали.

— Это дети Стэнли. Я не могу их трогать.

— Только одну из них.

— Если принесете мне негативы, прочее можете оставить себе.

— Будь у меня негативы, они бы мне не понадобились.

— И окажите мне еще одну любезность.

Эльза пытается прочитать улыбку министра и понять, чего он хочет.

* * *

Ты плаваешь под потолком и слушаешь, как министр Сайрил рассказывает Эльзе Матанги о британском торговце оружием с израильской военной техникой; правительство желало бы пообщаться с ним, но по условиям нового договора с китайцами не имеет на это права. Это оружие можно было бы отдать полковнику Махатийе, говорит министр, при условии, что полковник с его помощью вырвет у Верховного власть над «Тиграми». Но Махатийя не доверяет ни военным, ни британцам. И правительству нужен посредник.

— Только не говорите об этом вашему партнеру Кугарадже. Наши источники утверждают, что он связан и с «Тиграми», и с индийской разведкой.

— Думаете, я этого не знаю?

— Взамен вы получите все фотографии, разумеется, кроме этих двух. И вас не посадят в тюрьму. В вашем положении это предложение мечты. Лучшего предложения вы никогда не получите.

— Меня убьют, вот что я получу. Или вы, или они.

— Мы убиваем только плохих людей. Те, кто угрожает нашей стране, — люди плохие, хуже некуда.

— А те, кто погиб в 1983-м?

— Это было давно. Незачем вспоминать. Если, конечно, вы не хотите, чтобы те события повторились.

— А если я отвезу негативы в Канаду и сообщу журналистам, что правительство Шри-Ланки поставляет оружие террористам?

— Вы все же умнее этого. Я должен узнать ваше решение, прежде чем вы уйдете из этого кабинета.

Министр мог бы сказать не «прежде чем», а «если», но этого не потребовалось. Тому, у кого власть, незачем угрожать в открытую: его угроза и так ясна.

— Если КНФПСТМ согласится на это, мы хотим, чтобы Индия не участвовала. И мы требуем защитить мирное тамильское население.

— Не КНФПСТМ. Лично вы. Кажется, вы забыли об Алмейде. Мы не убивали его. А вот насчет вас и Куги дать гарантий не можем.

— Мы в такие дела не лезем, сэр.

— Гибель коллеги вас явно не очень расстроила.

— Я потеряла много коллег, сэр. Нам к этому не привыкать.

— Как и мне, дорогая, — отвечает сын великого человека и дядя парнишки в боа из перьев. — Не забывайте об этом.

— Постараюсь.

Эльза никогда не играла в покер, но у нее получилось бы здорово.

— Даю вам времени до конца выходных. Не больше. Мне нужны негативы, и в воскресенье вы явитесь ко мне на совещание.

— Можно мне пока забрать фотографии?

Министр взял трубку, буркнул приказ.

В кабинет вошли вооруженные люди в черном, не военные и не полицейские, и выпроводили Эльзу Матанги. Один остался, чтобы собрать конверты. Эльза без улыбки покачала головой, когда ее выводили из кабинета.

Министр положил трубку, кивнул.

— Сорок восемь часов. Время пошло. Мне нужны негативы и ваше слово, сейчас. Снимки пока что останутся у меня.

* * *

— Если мне еще хоть раз позвонят насчет Маали Алмейды, я отправлю тебя — да, тебя лично — в Джафну выполнять поручения индийцев.

Кухонным ножом он вскрывает конверт, едва не отрезав себе кончик пальца.

— Чертов ублюдок. Такое чувство, будто призрак этого гомика явился испортить мне день.

Если б ты только знал, думаешь ты. Если б только знал.

— Мендис, ты слышал меня?

— Да, сэр, — робко пищит дюжий капрал, расставляющий папки в углу.

— Ты говорил, ко мне пришли?

— Да, сэр. Двое копов.

— Пусти. И не зови меня к телефону, если только не позвонит сам знаешь кто.

— Да, сэр.

Дюжий молодчик выходит в дверь возле шкафа. Прямоугольный кабинет завален папками, картами, на столах груды оружия. За стеклом в шкафу (ключ вставлен в замок) — «Узи», калашников, браунинг тридцать восьмого калибра, гранаты, пули дум-дум. На столе в углу множество телефонов и табличка с именем: «Майор Раджа Удугампола». Тебе доводилось сиживать возле этого стола, просить об одолжениях и взамен получать приказы.

Дюжий молодец возвращается с двумя полицейскими. Один дородный и молчаливый, второй поджарый и разговорчивый. Майор хмуро глядит на них, продолжая вспарывать конверты.

— Заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода. Детектив Кассим. Я выбрал вас по рекомендации. У вас много работы.

— Сэр!

Оба вытягиваются в струнку, избегая встречаться взглядом с большим человеком.

— Много мусора осталось в «Лео»?

У Кассима руки чешутся достать блокнот, в котором записаны точные данные. Но, видимо, ему вспомнилась история о том, как майор Раджа сломал нос рядовому за то, что вертелся в строю.

— Семьдесят семь, — рявкает он.

— Не врите. Я думал, сорок с чем-то.

— На прошлой неделе привезли еще, сэр, — сообщает Ранчагода.

— Я попросил ввести комендантский час. Министр сделает. Вы займетесь транспортом. За кладбище отвечает СОГ. У вас достаточно машин?

— У нас есть три грузовика.

— Ха! Этого мало. Водителей я найду. Придется сделать несколько ходок. Еще до меня доходят очень плохие слухи.

— Какие, сэр?

— Что мы нанимаем преступников. Говорят, они скармливают трупы кошкам. Лучше бы оказалось, что это ложь.

— Хороших мусорщиков отыскать нелегко, сэр. Никому нельзя доверять. Наши негодники не святые, но не убивают и не торгуют наркотиками, — говорит Ранчагода, Кассим стоит, потупясь.

— Вот и хорошо.

— А насчет кошек мне ничего не известно, сэр.

— О'кей. Посмотрим. Приступайте. Выметайтесь.

Копы уходят, звонит телефон. Ты, вздрогнув, выходишь из задумчивости — ты вспоминал, как обменивался конвертами в приемной. В этот кабинет тебя пускали всего дважды. Один раз похвалить за труды, второй — сообщить, что более не нуждаются в твоих услугах.

Рядом с телефоном мигает лампочка, майор берет трубку.

— Да?

— Могу я поговорить с майором Раджей Удугамполой?

— Кто это?

— Этот номер был в записной книжке моего друга.

— Какого друга?

— Малинды Алмейды.

Щелчок.

— Мендис!

Майор со стуком швыряет трубку на рычаг, ждет капрала.

— Бабуин чертов! Я же сказал, никаких звонков.

— Сэр, это была ваша частная линия.

— Но этот номер никто не знает.

Лампочка у телефона мигает снова.

— Ладно, пошел вон!

Майор ждет, пока капрал закроет за собой дверь.

— Да.

— Как вы познакомились с Малиндой?

— Мисс, вы позвонили в штаб-квартиру армии Шри Ланки. Это секретный номер. Вас найдут и возьмут под стражу.

— Тогда откуда у Маали этот номер?

— Я Раджа Удугампола, майор армии Шри-Ланки. Я уже сделал заявление для печати. С 1984 по 1987 год Алмейда в качестве фотографа выполнял задания армии. Лично я с этим засранцем знаком не был. В последние три года он не имел к армии ни малейшего отношения. И если вы еще раз сюда позвоните, я вас прикончу.

Он швыряет трубку на рычаг, прибирает стол. Письма кладет в лоток, конверты сует в мусорную корзину. Лампочка снова мигает. Майор готов разразиться бранью, но сдерживается — и радуется этому.

Голос в трубке такой громкий, что его слышно в коридоре.

— А, Раджа. Только не говорите, что я отказываю вам в поддержке.

— Сэр, я это очень ценю.

— Будет вам комендантский час. С полуночи до полуночи. Этого вполне достаточно.

— Да, сэр. Более чем достаточно. Спасибо, сэр.

— Президент спросил меня зачем.

— И что вы ему ответили, сэр?

— Сказал как есть.

— А он?

— Он ответил: «Вы уверены, что двадцати четырех часов будет достаточно?»

Говорят, смех звучит как музыка, но это один из множества обманов, которыми мы себя пичкаем. Одни смеются очаровательно, другие жутко, а третьи так, что кровь стынет в жилах. Майор Раджа Удугампола и министр Сайрил Виджератне гогочут в унисон; никогда еще твои — недавно осмотренные — уши не слышали более мерзкой музыки.

— И вот еще что.

— Слушаю, сэр.

— Надо взять еще кое-кого.

— Кого, сэр?

— Эльзу Матанги. Вы найдете ее…

— Я знаю, сэр. В отеле «Лео».

— Установите наблюдение за ней. И по моему приказу возьмите ее.

— Как с нею быть, сэр?

— Обращайтесь с ней как с королевой.

— Информация или кара?

— То и другое.

— Тогда я задействую Маску.

— Любого яку, какого пожелаете. Только не облажайтесь.