Ты не помнишь, как пошел и заговорил или как тебя научили какать в горшок. А кто помнит? Ты не помнишь, как был в утробе, как вышел из нее, как лежал в инкубаторе. Или где был до этого.

Память приходит к тебе с телесными хворями. С насморком, болью, зудом, царапинами. Странно, ведь у тебя больше нет тела, хотя, быть может, гипнотизеры и правы, быть может, и боль, и наслаждение действительно существуют лишь в голове. Воспоминания приходят к тебе со вздохами, удушьем и расстройством желудка.

Это происходит всякий раз, как ты подносишь к глазам камеру. В ее стеклянном глазке мелькают проблески света, падающего на лица, теней, простирающихся по холмам, твоих фотографий, разбитых тобой объективов. Ты помнишь обрывки, ты возвращаешь себе куски.

Ты чувствуешь, как колет аппендикс, когда ты видишь Альберта Кабалану и Лакшми Алмейду на пляже Пасикуда, они держатся за руки накануне десятилетия сына. Тогда они еще играли в бадминтон в смешанных парах. Через несколько лет Берти уйдет, а Лаки привыкнет выпивать днем. Он еще не знает о болезни внутри, она не знает о тете Далрин.

Ты беззвучно щелкаешь Nikon 3 ST и видишь мужчину, с него сорвали одежду, избили его, смеющаяся толпа собирает дрова для костра. Из-за этого снимка тебе позвонила смуглая леди с большими губами. Пиковая дама, чье имя не вспоминается, как ты ни морщишься, как ни стонешь.

Ты нажимаешь на треснувшую кнопку и видишь неразорвавшийся пояс смертника, его хозяина убили «при попытке к бегству», ты сфотографировал его при свете свечи. У братской могилы в Сурияканде тебе не нужен был свет: заря золотила рисовые поля. Прищурясь, ты смотришь на трупы, протянувшиеся до горизонта, всюду мертвые дети, насколько хватает глаз. Перед казнью мальчишек заставили написать родителям предсмертные записки, будто они покончили с собой. С ними расправились за то, что они дразнили сына директора школы, а тот, как выяснилось, был знаком с одним полковником из СОГ.

Ты не помнишь, сколько раз изменял ДД, но стыдно тебе было только однажды. Ты не помнишь, как голосовал за Дж. Р… как потерял тринадцать лакхов за три минуты или как сообщил отцу то, что его сломило. Но ты знаешь, что все это делал.

Ты не помнишь Сену. Ни как вы познакомились, ни как ты попал на митинг, ни как попытался его поцеловать. Ты не помнишь, как умер. Как это случилось, кто был рядом. И почему ты предпочел бы этого не знать.

Может, тебя убили за то, что ты слишком хорошо выполнял свою работу, как многих журналистов и активистов за последние десять лет. А может, тебя прикончили из-за того, что ты издевался над тем, у чьего отца нашлись влиятельные знакомые. А может, ты свел счеты с жизнью, ведь ты уже пытался. Все сценарии правдоподобны.

Но главный убийца в этой безбожной вселенной — случайная комбинация игральных кубиков: это знает каждый игрок. Обычное невезение, какое бывает в этих вонючих джунглях. То, от чего не застрахован никто.

Камера полнится грязью. Ты встряхиваешь ее — а не надо бы — и дергаешь все, что висит у тебя на шее. Подносишь Nikon к лицу; в объективе уже не бурое. Там разбито стекло, расплываются краски. Ты видишь мертвых после обстрела в Килиноччи. Ты видишь искалеченную собаку, окровавленного мужчину, мать и дитя. Ты сделал этот снимок с крыши рушащегося здания, и по мере того, как ты смотришь на это, дыра в животе твоем ширится, вот она уже бьется у горла. Это отнюдь не самое страшное фото в твоей коробке, но по какой-то причине оно печалит тебя сильнее всего.

Ты возвращаешься к последнему воспоминанию. Ты в казино и поставил все фишки на черное.