— Эй! Куда ты?

Фургон застрял в пробке возле кладбища Борелла. Мусорщики-громилы уснули, Водила фальшиво мурлычет себе под нос ламбаду. Совсем как в оригинале.

— У меня работа, — говорит Сена. — И мне кажется, сэр зря отнимает у меня время.

— Что мне прикажешь делать?

Тебе не улыбается проторчать все семь лун в фургоне, битком набитом человечиной. Мусорные пакеты шуршат на ветру.

— Никто никого не может заставить. В том-то и дело.

Сена спрыгивает с крыши велорикши на автобус, а оттуда — на кладбищенскую ограду. Интересно, получится ли у меня выпрыгнуть из движущегося фургона, думаешь ты. Вообще-то так и умереть недолго.

— Если вам наплевать, почему вы умерли, мне-то какая разница? — кричит с тротуара Сена.

За Балалом и Котту — они храпят, изо рта свисает слюна — что-то шуршит. Из пакетов с мясом вылезают два призрака. В рваной одежде, с пустыми глазами, у обоих стрижки маллет, ты их узнаешь и догадываешься почему. Ты видел их трупы на берегу озера Бейра: порубленные на осьмушки, они валялись рядом с вашими с Сеной телами. Призраки — молодые парни, которых явно избили до смерти. Они направляются к тебе, вращая глазами.

Ты подскакиваешь, как балерина, которой вздумалось сделать тройной прыжок, и приземляешься у ворот кладбища возле смеющегося Сены. Оглядываешься и видишь, что призраки следуют за тобой. Ты вскрикиваешь, Сена хохочет.

Они молча плывут за тобой, мертвее мертвых. Ногтей у них нет: это всегда знак. Как и синяки на подошвах, и такой взгляд, будто они проглотили собственные мозги. В свое время ты видел таких: они висели ногами кверху на телефонных столбах, жарились на солнце у обочин, стояли, прибитые гвоздями к деревьям. И у всех было точно такое же выражение лица, как у этих двух. Правда, те трупы не шевелились.

— Невинные жертвы. Грешники, — говорит Сена. — Оба учились на инженеров. Толстый из Моратувы. Второй из Джафны. Их поймали, пытали и убили.

— За что?

— Серьезный вопрос. За то, что они сингальцы или тамилы? Или за то, что бедны?

— Средний класс пули тоже находят. Журналист Ричард де Зойса, активистка доктор Шридхаран, — говоришь ты. — И я, как ты сам указал. Правда, я не помню, чтобы меня пристрелили.

Ты не помнишь, чтобы тебя вытащили из кровати, как Ричарда, а твоя мать умоляла тебя пощадить. Ты не помнишь, чтобы тебе, как доктору Рани, угрожали те самые парни, которых ты учил.

— Эти ни в чем не виноваты. Вот в чем загвоздка. Мы-то с вами хотя бы в чем-то участвовали.

— Я ни в чем не участвовал.

— Ну да, как же.

— Я не был в ДВП. В чем я участвовал? Я не был в ТОТИ.

Ты повышаешь голос, но инженеры-зомби этого словно не замечают.

— Вы же вроде сказали, что сотрудничали с британцами?

— Разве?

Инженеры, убитые по ошибке, ахают, и ты видишь сначала тень, а потом и ее источник. Огромное существо идет не спеша, на четырех ногах, как собака. Прыгает по крышам машин, но ты видишь только копну волос, глаза и зубы.

То, что ты слышишь, тебя пугает. Голоса пронизаны страхом, томятся в темнице плоти, как пропащие души. Какофония жалобных воплей смахивает на поединок двух фальшивящих синтезаторов. Как будто на синтезаторе можно играть, не фальшивя.

У существа голова быка, тело медведя, оно вперевалку бредет к тебе, ускоряя шаги. На нем ожерелье из черепов, под шкурой его — лица, лица. Ты не в силах отвести взгляд от этих лиц.

— Идите медленно, — советует Сена. — Идите сейчас.

— Что это?

— Нарака. Демон. Страшнее, чем яка.

Сена затаскивает тебя на ветер, ты слышишь рычание. Оно достигает точки меж твоими ушами. Нестройные вопли тысячи голосов. Существо стоит на движущемся грузовике и глядит на тебя. Оно больше тень, чем форма, оно издает белый шум, как старенький телевизор, в котором включены все каналы одновременно, мертвые души в его брюхе кричат на соседних частотах. Ты следуешь за Сеной по ветру, просвистывающему кладбище.

* * *

Кладбище Борелла Канатте — живописное скопление деревьев, змей и надгробий. Ты не раз заезжал сюда погулять в тишине и покое. Сегодня совсем не так. Кладбище кишит калеками, призраками, рогатыми силуэтами, и непонятно, куда смотреть можно, а куда лучше не стоит. Они сидят на могилах, стоят за спинами скорбящих, облепили забор и деревья. Они пошатываются, точно их прокляли, глаза у них самых разных оттенков, шелушащаяся кожа как тальк. Студенты-инженеры, убитые по ошибке, замирают в воротах кладбища. Сена оглядывается и фыркает.

— Чего испугались? Вы же мертвы! Хуже уже не будет.

Эту сингальскую фразу ты слышал частенько, особенно в зонах боевых действий. Ее произносили гуманитарные работники, солдаты, террористы, крестьяне. Все плохое уже случилось. Хуже уже не будет.

— Нам же вроде бы следует держаться подальше от кладбищ? — спрашиваешь ты плывущего по дорожке Сену.

— Махакали сюда не войдет, — отвечает он.

— Кто?

— У него много имен, — шепчет Сена. — Марува, Маха Сона, Калу Балла, Кувени. Я знаю его как Махакали, пожирателя душ. Это самое могущественное из существ, что странствуют по ветрам. Это божество, перед ним преклоняют колени яки и демоны. Не какой-нибудь жалкий призрак, как мы с вами. Но помните: ни демоны, ни яки, ни их повелители не могут сюда зайти, если их не звали.

— Как мне это узнать?

— Вы о яках?

— О том, как я умер.

— Вам же вроде неинтересно.

— Ты же вроде говорил, что знаешь.

Сена теребит черный плащ.

— Я вам не Помощник, сэр. Я помогаю лишь тем, кто помогает мне. И если моя помощь вам не нужна, я могу уйти.

— Ты говоришь совсем как ООН.

Утреннее солнце завершает восхождение. Улица полнится машинами и людьми, что идут обедать. Ты окидываешь взглядом свою окровавленную одежду. Непохоже, чтобы ты тихо умер во сне. ТОТИ убили доктора Рани Шридхаран, правительство — Ричарда де Зойсу, ДВП — актера и сердцееда Виджайю Кумаратунгу. Кто же убил тебя?

В кронах деревьев тысячи глаз, на дорожке толпятся духи. На кладбище три похоронные процессии, и за каждой следует толпа призраков.

— Они любят похороны больше, чем живые любят свадьбы, — говорит Сена.

Преодолевая сопротивление, ты движешься против ветра, летишь над могилами умерших в Коломбо. Здесь лежат солдаты-герои, убитые политиканы, болтливые журналисты. Ты высматриваешь знакомые лица, знаменитостей вроде доктора Рани или принца Виджайи. Но видишь лишь духов, никому не известных и всеми забытых еще при жизни. Кругом погибшие от обстрелов, сожженные, пропавшие без вести, а между ними ты, и причина твоей смерти пока что скрыта от тебя.

— Почему призраки торчат здесь? — недоумеваешь ты.

— Здесь их тела, — поясняет Сена.

— А как же те, у кого нет могил?

— Опустите глаза. И не говорите ни с кем.

Зной не смущает призраков, резвящихся на дорожке. За двумя похоронными процессиями следуют духи и преты, самые голодные из всех призраков, они пугают и обворовывают людей.

Сена ведет тебя к крематорию, там не такая толчея, как на дорожках между могил. Два студента-инженера стоят у стены крематория возле бочки с углем. Сена сует руку в бочку, потирает ладони. Потом подплывает к стене и чертит на ней письмена. Шесть имен, написанных углем. Студенты-инженеры с благоговейным трепетом глядят на стену.

Капюшон сползает с его головы. Сена смотрит на студентов, потом на тебя.

— Это те, кто убили меня несколько месяцев назад. И вас двоих на прошлой неделе. А вчера ночью и сэра Маали.

— Это подтвердили достоверные источники?

— Я всех их заставлю страдать. Каждого. Вы поможете мне?

Студенты-инженеры кивают, Сена улыбается.

— И как ты заставишь их страдать?

— У меня есть план.

* * *

Ты привык, что люди, которым ты не доверяешь, уговаривают тебя заняться тем, чем тебе заниматься не хочется. Но не в этот раз.

— Извини, товарищ Сена. Я охотно научился бы писать на стенах. Но мне надо идти.

— Я вам не «товарищ», Маали-хаму. Вы либеральный буржуй.

— Почему ты зовешь меня «хаму»? Я тебе не хозяин.

— Нас с малых лет приучают звать заурядных людей «хаму» и «сэр». Как приучают всех, кто вырос в бедности. Я был слугой. С высшим образованием продавал на улицах овощи. В некоторые районы этого города мы можем попасть, только если будем называть богатых «сэрами».

Ты слушаешь ветер и думаешь о том, чего никогда не понимал.

— Мои друзья. Моя мать. Мне нужно их увидеть.

— Зачем?

— Попросить прощения у ДД. Сказать Джаки про коробку. Объяснить амме, что я виню во всем даду.

— Сэр, это трогательно, но у нас есть дела.

— Мне нужно их повидать.

— Я спас вас не для того, чтобы болтать байлу[25].

— Я не просил меня спасать.

— Никто ничего не просит. Никто не просит, чтобы его родили бедным, больным или педиком.

— Я не педик, — говоришь ты, как не раз говаривал прежде.

— Хаму сошел с ума, когда его сбросили с крыши? Или на очередной нарковечеринке в седьмом районе Коломбо?

— Я живу во втором. Кто говорит, что меня сбросили с крыши?

— Посмотрите на себя, вы же ломаный-переломаный. Видимо, и мозги тоже всмятку.

Ты оглядываешь себя, но замечаешь только отсутствие сандалии. Ни дать ни взять Золушка, разве что сводным сестрам из Миссури в смысле испорченности до тебя далеко.

— Все годайи[26] завидуют Коломбо-7. Мне приходилось горстями глотать таблетки, чтобы вытерпеть эти дурацкие вечеринки.

— Вы не помните, как вступили в ДВП, верно?

— Я не помню, как умер. Не помню, кто меня убил. Не помню, чтобы меня сбросили с крыши.

— То есть вам интересно только фотографировать бедняков, а не помогать им.

— О'кей, о'кей. Если я помогу тебе, ты перестанешь читать мне нотации?

— Конечно.

— И поможешь мне?

— Почему бы и нет?

Ты уже привыкаешь кататься на ветре, хотя и с трудом объясняешь это себе. Как будто сила тяжести — автобус, а ты висишь на ступеньке. Как будто задерживаешь дыхание, пока дыхание не начинает держать тебя. Как ковер-самолет, только без ковра. Ты паришь, как пьяненький атом. Но какой же ветер принесет тебя к ДД?

— Когда ваш труп кромсают на части, уже неважно, какой вы марксист — студент университета или завсегдатай кофеен. Либерал из простых или из буржуа. Все равно вас обгадят мухи и сожрут черви.

Мусорный плащ трепещет за спиной Сены. Он похож не на супермена, а на сломанный зонтик.

— И куда мы теперь? — спрашиваешь ты.

— К дереву мара[27] на окраине кладбища.

— Зачем?

— Я помогаю вам.

— Как?

— Я не верю почти ни во что. А в деревья мара — верю.

Ветки дерева мара простираются над густой травой и опрокинутым валуном. На каждой ветке кто-нибудь да висит, вцепившись когтями. Крысы, змеи, хорьки прячутся средь надгробий. Вокруг много теней, есть где спрятаться, хотя, казалось бы, никто из присутствующих не отбрасывает тени. Сена лезет на свободную ветку, ты следуешь за ним.

— И зачем мы здесь уселись? — спрашиваешь ты.

— Деревья мара ловят ветер. Как радиоприемник — частоты. И священные фикусы, и баньяны, да и, наверное, вообще любые высокие деревья, которые дуют ветер.

— Я думал, это ветер дует на деревья.

— Ваш дедушка думал, что Земля плоская. Вы хотите стать призраком или вампиром?

— А какая разница?

— Призраки летают по ветру. Вампиры направляют ветер.

— Что мы здесь делаем?

— Если вы успокоите ум, вы услышите, как вас окликнут по имени. Если вы услышите свое имя, сможете пойти туда. Сделайте это, пока ваш труп, так сказать, еще свежий. Через девяносто лун всем будет плевать на вашу задницу из седьмого района Коломбо.

— Мне больше нравилось, когда ты называл меня «сэром».

Ты фыркаешь, обводишь взглядом медитирующих духов. Сидящие на деревьях бормочут, раскачиваются туда-сюда. Сразу и не поймешь, кто медитирует, кто бьется в судорогах.

— Успокойте ум и слушайте, — говорит Сена.

— Последний раз я медитировал в 1970-е, — отвечаешь ты.

— Медитация только для тех, у кого есть дыхание.

— Тогда что я слушаю?

— Свое имя. Вы и это забыли? «Ловя твое имя, казнюсь я стыдом потаенным»[28].

— Где ты выучил эти стихи?

— Я учился в колледже Шри Бодхи, почему бы мне и не знать стихи?

— Ну а сейчас-то ты чего злишься?

— Слушайте!

Солнце начинает заходить, и свет принимается за свои фокусы. Похоронные процессии рассеиваются, и вот уже новые катафалки катят к новым могилам. Ты безмолвно и неподвижно вслушиваешься в песню в своей голове. Но ее нет. Нет ни Элвиса, ни Фредди.

Стоит тебе оглянуться, как дерево изменяется. Кора обретает иной оттенок кофе, листья в крупинках золота, кроны — то дождевой лес, то мох. Быть может, это игра света, или твоего воображения, или ни то ни другое.

В знойном воздухе слышно, как стонут машины, зевают собаки, скользят призраки. Ты избавляешься от мыслей, и к тебе приходят лица, эти лица ты узнаешь, но не помнишь имен. Здесь и высокий белый мужчина, и мужчина в короне, и темнокожая дама с рубиновыми губами, и усатый парнишка.

Лица превращаются в игральные карты. Туз бубен, король треф, дама пик и червовый валет мелькают перед тобой, и ты наконец слышишь. Сперва шепот, потом слово, потом несколько слов, потом миллионы. Шепотки сплетаются друг с другом, у одних выходит гармония, у других — белый шум.

Потом как муравьи с микрофонами, ползающие по трупу. Потом как галька в пластмассовых коробках, которые трясут ужасные дети. Потом как португальский, голландский и тамильский, на которых говорят одновременно. Воздушные волны полнятся ругательствами призраков. Голоса их шипят в эфире, визжат во вселенной, ревут на свободных частотах.

А потом ты слышишь имя. Его говорят один раз, затем повторяют, затем кричат:

— Его зовут Малинда Алмейда. Он работает в британском консульстве.

— Мы не знаем никакого Лоренцо Алмейды.

— Вы считаете, это шутка? Малинда Алмейда. У меня письмо от министра Стэнли Дхармендрана. Будьте добры, проверьте.

Ты узнаешь этот голос, тебе не раз доводилось слышать его раздраженным. Ты оглядываешься, и дерево превращается в мазки кисти, импрессионистское полотно — сплошь зелень и золото, глазу не на чем задержаться. Рядом с тобой товарищ Сена Патхирана, он улыбается. Шутливо отдает тебе честь, и ты исчезаешь на его мертвых глазах.