Путник в пыльном плаще паломника устало вытер со лба пот и огляделся. Дорога уходила вдаль, в сторону видневшихся на горизонте гор. Обманчиво близкие, после двух дней монотонной ходьбы по безлюдной местности они все так же высились где-то далеко впереди, смазанные вязким движением нагретого летнего воздуха. Вздохнув, путник покосился на тенистые заросли деревьев справа, указывавших, что там есть родник или озерцо. Это место напоминало ему нечто ранее виданное, а фляга была пуста, так что, свернув с дороги, он направился в ту сторону и через пару минут со вздохом облегчения опустился на колени перед ручьем, берущим начало из бьющего из-под камней ключа, пробегавшим пару десятков метров и растворявшимся в травах. Принюхавшись,чтобы убедиться в пригодности источника для питья, путник осторожно попробовал, после чего смочил рот, сбивая жажду, умылся, набрал флягу и только потом начал пить небольшими глотками, катая воду во рту.

Спереди и сбоку раздался звук открываемой бутылочной пробки. Замерев на секунду, прислушиваясь словно дикий зверь, путник возобновил питье, так как кто бы там ни был, он явно либо не видит его, либо не интересуется им. Да и в любом случае немедленной угрозы нет, так что сперва следует утолить насущные потребности, а уже потом разбираться, кто потребляет бутилированные напитки в такой глуши у живописного прохладного ручья.

На другой стороне небольшой рощи был припаркован красный спортивный кабриолет, очень диссонирующий с окружающей пасторалью. Возле него на земле были расстелены покрывала, на которых расположились двое рыжих и изрядно обгоревших на солнце подростков. Парень по поводу жары был раздет по пояс сверху, оставив на себе только брюки, и с удовольствием утолял жажду пивом, которое, судя по стекавшим с бутылки каплям, охладил в роднике. Его спутница, наоборот, была раздета по пояс снизу, щеголяя в длинной мужской рубашке, и с интересом рассматривала путника, изредка бросая взгляд на бутылку, видимо ожидая свою долю. В машине на заднем сиденье спал третий, чьи ноги торчали над краем кузова.

Опустошив половину бутылки, парень передал её девчонке, взмахом руки показал путнику, что тоже его видит, затем пошел к машине и разбудил спящего. Торчавшие ноги исчезли, после чего их обладатель сел на сиденье, сочно потягиваясь. Увидев его силуэт, путник вздрогнул.

— Давно не виделись, брат Валент! — проснувшийся выбрался из автомобиля и подошел к садку, в котором охлаждались бутылки. — О! Идеальный расчет времени, места и количества пива. Будете? Или все еще блюдете ограничения?

— Вы меня поджидали?

— Разумеется. Места тут красивые, но проделать такой путь просто ради пикника — слишком заморочено даже для меня.

— Откуда вы знали, что я здесь буду?

— Не переживайте — ваша хитрость удалась. Орден Одаренных может отследить всех, с кем вы общаетесь и был уверен, что как только вам вздумается выйти к людям, они тут же узнают где вы и кому передали тот компромат, о котором я вам рассказал. Но, упиваясь своими возможностями, они забыли про банальную почту. Жители маленьких ферм относят свои письма в специальные ящики на перекрестках дорог, в которых несложно оставить пакет ни с кем не повстречавшись. Но очень большой и толстый пакет вызовет вопросы, да и мало ли что с ним может приключиться? Так что вы решили доверить столь важные документы почтовым службам разных департаментов.

Валент только молча кивнул, внимательно глядя на Старпома, который, стоя на другом берегу ручья, рассказывал это все, дирижируя бутылкой.

— Правда знали бы вы, насколько гюйонские почтальоны небрежны! У месье Вуковича, которому вы адресовали свои посылки, ящик очень маленький, так что они оставляли эти пакеты на подоконнике в его подъезде. Где я их и обнаружил.

— Вы были у Инспектора?

— Не в гостях. Вообще, у нас с ним та же ситуация, что и с вашим покойным наставником. Тут прилично было бы выразить свои соболезнования, однако не думаю, что вам они сильно нужны.

— Верно думаете.

— Хорошо. Тем более, что для меня это потеря не меньшая, да и знал его я может и не так близко как вы, но точно дольше.

— Инспектор… — с каменным лицом прервал эти рассуждения Валент.

— С ним все чудесно. Я за этим проследил лично. У меня есть слабость к умным и принципиальным людям. Даже если они пытаются меня поймать. Ваши пакеты он передал кому следует не читая, что было весьма разумно с его стороны, так что, если Секретная Служба Его Величества найдет в своих штанах яйца, чтобы пустить это все в ход, Предвозвестника Силуса ждут веселые времена. Что касается меня, то я проследил адреса, с которых они были отправлены, и прикинул ваш маршрут.

— Это невозможно сделать с такой точностью.

— Невозможно, если не знать, куда вы направляетесь.

— И куда же я, по вашему, направляюсь?

— Домой… Когда человек теряется, его всегда тянет домой. А вы определенно потерялись.

Старпом замолк и они с Валентом некоторое время стояли как вошедшие в клинч фехтовальщики, пытаясь передавить друг друга взглядами. Затем Валент раздраженно скривился, признавая правоту оппонента, и бросил взгляд на маячащие вдалеке горы. Старпом понимающе кивнул.

— Вы думаете, что потеряли наставника, и, вдобавок, иллюзии насчет Церкви. Вы думаете, что вы за него отомстили, как смогли и теперь не знаете, что вам делать дальше.

— Думаю?

— Как бы вам сказать, — Старпом задумался, — или, может, лучше показать?

— Показать? Что?

— Портить сюрприз не в моих правилах. Или вы мне не доверяете?

— Нет, — честно признался Валент с подозрением косясь на протянутую руку.

— Понимаю. Но знаете, для меня физический контакт — просто формальность.

Способности Валента не почувствовали опасности, но он все равно отшатнулся и…

…

Раскинув руки, Аргус лежал посреди бескрайнего поля диких трав. Их аромат, терпкий, чуть горьковатый плыл в горячем воздухе разгара лета, щекоча ноздри. Небо. Чистое, без единого облака небо. Свет… Такой яркий, что краски блекнут, и возникает ощущение нереальности происходящего. Тишина. Абсолютная, обволакивающая тишина, позволяющая расслышать биение собственного сердца. И покой. Абсолютный, пугающий покой. Живые не знают такого состояния. Жизнь суматошна, тороплива, наполнена мыслями, чувствами и страхами. И болью… Боли не было. А боль — непременный спутник жизни. И значит, он мертв.

Аргус, наконец, нашел в себе силы привстать. На нем была та же роба, а на робе остался порез от ножа, но крови не было. Не было также ставшей уже привычной боли в суставах — не в его возрасте биться на мечах и лазать по лестницам. В голове промелькнула шальная мысль и в следующую секунду почтенный ментор, взбрыкивая ногами, минуты две пытался, как в молодости, прыжком встать на ноги. И это получилось! Он все еще кое-что умеет! Счастливо улыбнувшись, Аргус прислушался к своему дыханию — оно было тяжелым, но ровным, без одышки и хрипов, после чего быстро стрельнул глазами по сторонам: не видел ли кто его дурачеств?

Поле, посреди которого он стоял, справа упиралось в густые заросли ивняка и осоки, судя по которым там должен был протекать ручей или речка. За ручьем местность снова шла вверх, и там, на вершине холма, высились руины каменного здания. Возможно, те самые — из Видения. Больше тут идти было некуда, так что Аргус спустился к воде. В свое время он прочел много сочинений касательно судьбы души после смерти и устройства загробного мира. Судя по тому, что утверждали их авторы, в зависимости от того как человек умер и каким был при жизни, после смерти он оказывался на берегу одной из рек царства мертвых, коих было пять: река Ненависти, река Боли, река Страха, река Слез и река Забвения.

Однако, тихо журчавшая у его ног речка с прозрачной водой и чистым песчаным дном ни на одну из них не походила. По берегам не скитались души мертвых, набираясь сил и смелости войти в её воды, течение не несло в ледяной холод Бездны недостойных, да и вообще, вряд ли могло унести что-то тяжелее щепки, а сама речушка была метра три в самом широком месте и глубиной по щиколотку. Конечно, это все может быть обманом…

Поразмыслив, Аргус зачерпнул горсть воды и выпил. В реке Ненависти вода должна была быть горькой, в реке Боли — обжигать, а в реке Страха — отдавать гнилью. Про реку Слез никто из авторов не уточнял, но подразумевалось, что любой разумный человек понимает, что та будет соленой. Также не особо много написано было про реку Забвения, но там тоже понятно — скорее всего, её вода делает что-то с памятью и кто после что-то сможет про неё рассказать?

Вода на вкус была чистой и свежей, однако Аргус сделал неприятное открытие — ему хотелось пить. А в текстах прямо говорилось, что голод и жажда терзают только грешников, навечно застрявших в глубинах Бездны. Или дело в том, что он еще на этом берегу? Задрав полы робы, Аргус, после некоторого колебания, ступил в воду, которая, судя по чистоте, должна была быть обжигающе холодной, но была, скорее, прохладной, и в несколько шагов пересек речку. После чего дождался, пока уляжется поднятая муть, и снова напился.

Странно… Аргус допускал, что река мира мертвых для каждого будет выглядеть по-своему. Возможно, она будет бурным потоком только для грешника… И раз он так легко её пересек, не значит ли это, что он праведник? Но тогда почему вода по-прежнему утоляет жажду? Взгляд упал на сочные ягоды, прятавшиеся под листвой в траве вдоль берега. Протянув руку, Аргус сорвал пару и внимательно рассмотрел. По виду ягоды походили на землянику, но семечек было мало и они были значительно крупнее, а на вкус — сладкие, с легкой кислинкой. Больше есть незнакомых ягод не стоило, так что, встав, Аргус зашагал к развалинам.

Тогда, в Видении, он был слишком ошарашен происходящим, чтобы внимательно оглядываться вокруг. Но сейчас его никто не торопил, так что озадаченный противоречивыми выводами Аргус, поднимаясь, зорко ловил каждую деталь. Согласно преданиям, Святой Сын читал свою первую проповедь среди руин имперской виллы, в буквальном смысле провозглашая новое учение на развалинах старого мира. Но чем ближе он подходил, тем яснее было, что это здание не имперской постройки. Видение было известно давно, и при чтении описаний воображение рисовало нечто древнее, из каменных блоков и с широкими плитами пола, как в замках и церквях. Однако сейчас, приглядевшись внимательно, Аргус понял, что здание, чьи развалины он наблюдает, не древнее и даже не старое — на изломах стен явственно проступали формованные выемки, намекавшие, что постройка была сложена не из камня, а из пустотелых блоков. Плиты пола были отлиты из бетона и, встав на них и приглядевшись, он увидел проушины, предназначенные для того, чтобы перемещать их краном.

Связано ли это с тем, что те, кто описывал данное место, просто не понимали, что видят, или же с тем, кто на него смотрит, Аргус не знал. В конце концов, если мир живых меняется, то почему не может, в соответствии с приносимыми ими представлениями, меняться мир мертвых? Или все это вообще — иллюзия умирающего мозга, пытающегося увидеть то, что, как он думал, должен увидеть? Но дверь была на месте. Подойдя к ней, он еще раз огляделся по сторонам. Тогда, в видении, его словно что-то толкало пройти именно через дверь. Сейчас, однако, такого чувства не было. Обязательно ли это делать или, все-таки, можно обойти?

Решив, что здесь не то место и не та ситуация, чтобы оригинальничать и идти против устоявшихся правил, Аргус толкнул дверь и та, с тяжелым скрипом, распахнулась…

…

Валент очнулся и, резко сев, осмотрелся. Его перетащили поближе к машине и положили на его собственном дорожном плаще. Место из видения все еще накладывалось на реальность, так что на миг ему показалось, что он видит на возвышенности руины здания. Потом наваждение пропало. Старпом, сидевший рядом, понимающе кивнул.

— Как самочувствие? Думаю, у тебя есть куча вопросов.

— Что это было?

— Серьезно? Ординатор Ордена Чистых, ученик Ментора Аргуса спрашивает, что это было?

— Видение. Но оно должно указывать на вас⁈

— С чего бы? Потому, что я — Ересиарх? Мне казалось, вы потом переменили свое мнение и начали считать меня неким Альвой?

— Но если Видение не указывает на Ересиарха…?

— А оно когда-то на него указывало? Если да, то как это вяжется с появлением в нем вашего почтенного наставника? Если же нет… — Старпом посмотрел на растерянного Валента и тяжело вздохнул. — Серьезно? Ты настолько… Думаю, после такого мы уже можем перейти на «ты»? Так вот — ты серьезно сейчас думаешь, настолько ли Аргус был вольнодумен, чтобы сойти за Ересиарха?

— Конечно нет!

— Конечно да! Воспоминание о Первом Храме выжжено у Ересиарха в памяти, так что если на мне Печать Тайны и Сестра Ливия не могла прикоснуться к моему разуму, значит она прикоснулась к чьему-то другому. Значит, Ересиархом мог быть кто-то, с кем она тогда была в контакте. Только вот это видение было со стороны. «Отстраненное», как его у вас называют.

— Это все не важно! — наконец взяв себя в руки, Валент решительно встал, — Но данное видение вызываешь… ты. Раз уж мы на «ты». Так что я склонен думать, что это какой-то трюк. Возможно, Видение можно подделать.

— Все можно подделать… Вопрос только в целесообразности. Какой мне смысл подделывать видение с твоим покойным ментором?

— Ты сказал, что я думаю, что отомстил за него…

— С конца начинаешь…

— Хочешь сказать, что он не мертв?

— Пока только телом.

— Разумеется! Душа бессмертна!

— Тогда смысл скорбеть по пустой оболочке? А тем более мстить за нее, навлекая на себя гнев сильных мира сего?

— Я не собираюсь упражняться с тобой в богословии! Что тебе от меня надо⁈

— Поможешь мне Аргуса вернуть? — Старпом откинулся, наслаждаясь выражением на лице Валента. — Старик, конечно, верил во всякую чушь, но был в этом последователен и честен. Таких людей сейчас очень сильно не хватает. Думаю, он заслуживает второго шанса.

— Вернуть… — переспросил Валент севшим голосом, — не думаю… Душа человека после смерти принадлежит Всемогущему!

— Или Безликому.

— Учитель прожил жизнь в соответствии с Его учением!

Гордо провозгласив это, Валент с недоумением уставился на Старпома, которого буквально порвало от хохота и он минуты две откровенно и до слез смеялся над этим. Затем достал две бутылки пива протянув одну Валенту.

— Теперь ясно, почему ты Аргусу так нравился! Умеешь поднять настроение — этого не отнять. Да держи уже бутылку, выпей, может отпустит.

— Я не совсем понимаю причину подобного веселья.

— И лицо попроще сделай… Ох… Говоришь, Аргус жил в соответствии с учением? И что это меняет?

— В каком смысле?

— Святой Сын — лжец. Как и все ваши священные тексты. И утверждать обратное — богохульство.

— Это чушь!

— Серьезно? — сорвав кроненпробку щелчком большого пальца, Старпом отпил глоток, пряча издевательскую ухмылку. — Ну тогда скажи — кто может знать истину о вашем боге?

— Истина о Нем известна лишь Ему, но это не значит, что Святой Сын и Священные тексты лгут.

— А что они делают, если не говорят правду?

— Они говорят правду!

— То есть твой бог настолько прост, что его может понять человек и настолько примитивен, что понятого хватило на не очень толстую книжку?

— Не надо пытаться переиначивать мои слова! Я не говорю, что Всемогущего можно понять или описать словами, но Святому Сыну было дано откровение!..

— Которым он не мог поделиться с другими. Вон — попробуй объяснить им, кто ты и что ты от них хочешь, — слушавший это все с выражением вялого интереса Старпом указал на муравейник, — даже если какой-то гений поймет, что с ними пытается общаться некое превосходящее их разумом существо, что толку? Муравьи «говорят» запахами. В их языке нет слов, позволяющих объяснить другому муравью, что такое человек. А в нашем языке нет слов и понятий, чтобы объяснить, что такое бог.

— Но мы это делаем!

— Нет — вы лжете, так как пытаетесь объяснить это через аналогии. А любые аналогии ложны.

— Это не так!

— Хорошо. Тогда как ты объяснишь Церковь?

— В смысле?

— Она построена на мнении, что бог аналогичен смертным правителям. И что ему тоже нужны золотые дворцы, толпы слуг, сгорбленные спины подданных, трон, с которого он будет судить, карать, награждать, говорить вам как жить, что есть, с кем спать, — Старпом сделал сочный глоток и тяжело вздохнул, — Ты серьезно думаешь, что всемогущему и мудрейшему существу, способному творить миры, это надо? Серьезно думаешь, что ему хочется вами править? Что ему интересно разбирать ваши дрязги?

Покосившись сперва на притихшего Валента, затем на внимательно слушавших это все Близнецов, он грустно усмехнулся.

— Заметь — мудрецы уходят не в правители. Они, со словами: «Ебитесь тут сами, как хотите», валят в отшельники. Так как не то, что видевшему мир с рождения божеству — умному человеку подобное уже не интересно. За короткую словно выстрел человеческую жизнь можно успеть понять, какая это все херня. И учение вашей церкви, как и любой другой — тоже херня, так как придумано людьми, которые друг друга-то зачастую понять не могут, но силятся говорить от имени богов. А то, что Святой Сын — лжец, он и сам не скрывал никогда. От меня во всяком случае.

— Кичишься своим долгожительством? — лицо Валента стало задумчиво-отрешенным. — Но ты и сам лжец, не так ли? И, разбираясь во лжи, должен знать, что она бывает разной. Не только ядовитой и корыстной. Есть ложь любящего родителя, который рассказывает ребенку неправду о мире, чтобы уберечь его от царящей в нем жестокости. Есть ложь заботливого сына, говорящего родителям, что у него все хорошо, дабы не тревожить их старые сердца своими бедами. Есть, наконец, ложь милосердного врача, который говорит пациенту, что все будет в порядке, и он обязательно поправится.

— Для служителя церкви в вопросе ты разбираешься на удивление неплохо.

— В ней много лжи, я не спорю. И даже не буду спорить о лживости Святого Сына и его учения. Уверен — тут ты с громадным удовольствием сказал мне правду. Но не сам факт лжи делает её злом, а намерения, которые за ней стоят. И я верю, что даже если Святой Сын не знал всей правды о Нем, так как человеку это и правда не дано, то, что он вложил в свое учение, было вложено туда из лучших побуждений.

— А вот тут ты совершенно прав! Задумка была тупой, о чем я ему сразу и сказал, но побуждения у него были самые лучшие.

— То есть, ты все-таки Ересиарх?

— Со Святым Сыном пообщаться хочешь? Лично?

— Это угроза?

— Согласись, что это очень иронично, когда верующий человек воспринимает предложение встретится с основоположником своего учения как угрозу?

— А как я еще… — Валент замер недоверчиво глядя на Старпома. — Погоди — ты серьезно можешь позволить мне поговорить с ним при жизни?

— Да. Правда, возможно, ты будешь разочарован. Возможно — шокирован. Есть шанс, что сойдешь с ума. Но да — я могу устроить тебе прижизненную встречу с тем, кого вы считаете Святым Сыном.

— Если это опять какая-то твоя уловка…

— То что? Чё ты мне сделаешь-то? — Старпом насмешливо хмыкнул. — Ну и поверь — я этого хочу даже больше чем ты.

— Почему?

— О! У тебя будет такое лицо… Но! Есть одна загвоздка. Его надо найти.

— Найти?

— Да. А прячется он хорошо. Поэтому мне и нужен твой наставник. Хочу спихнуть это все на вас двоих — у меня и так дел по горло. Ты в деле?

— Если речь идет о подобном… Естественно, я не могу отказаться.

— Вот и отлично. Меч все еще тебя слушается?

— Да, но сразу предупреждаю — я не подниму руку на невинных.

— Я сейчас думаю не о том, как заставить тебя их убить, а как удержать от того, чтобы ты в праведном гневе всех подряд там крошить не начал.

— Кого «их»? Где «там»?

— Пошли поедим, и я тебе обрисую суть проблемы. И выпей, наконец, пиво, пока оно не нагрелось.

…

Послушно скинув с себя робу, похожую на монашескую, Ведьма развела руки в стороны, позволяя рассмотреть себя. Пара наемников Чойса, которые её привезли, вопросительно посмотрели на массивного человека с широким обрюзгшим лицом. Тот в свою очередь, бросил быстрый взгляд в сторону высокой женщины, старательно скрывавшей свой возраст обилием косметики, а та переадресовала его скрюченному юноше с иссохшими руками и ногами, полулежащему в специально изготовленном колесном ложе.

Впалые глаза юноши с трудом повернулись в обведенных синяками глазницах, затем полуоткрытый рот дернулся, издав нечленораздельный звук. Следом за ртом зашевелился палец на правой руке. Дотянувшись до одной из клавиш на панели, закрепленной у запястья, палец ткнул в неё и так же медленно пополз к следующей. Тем временем в проволочный лоток ложа выкатился белый шарик с буквой. Затем еще один. Все присутствующие почтительно ждали, пока калека наберет таким образом сообщение. Когда лоток заполнился, женщина развернула шарики таким образом, чтобы написанное ими можно было прочитать и отошла, давая мужчине прочитать. Тот понимающе кивнул и повернулся к наемникам.

— Обрейте ей голову.

— Простите, господин Вольфган, но… Но зачем?

— Потому, что я сказал! Исполнять!

Наемники переглянулись, затем один из них достал нож и нерешительно подошел к Ведьме. Та покорно опустилась на колени, но когда лезвие коснулось волос вскинула руку и схватила его за запястье. Все присутствующие испуганно отшатнулись и только схваченный испуганно застыл. Отобрав у него нож, Ведьма проверила заточку и с не дрогнувшим лицом собственноручно срезала свои волосы.

— Она своевольна… — напряженно наблюдавший за этим Вольфган нервно улыбнулся, — но подчиняется вам.

— Да… — наемник, получив обратно нож, с облегчением кивнул. — Мы захватили её дружков…

— Однако ты её боишься?

— Не то, чтобы боюсь, господин Вольфган…

— Она показала свою силу, пока вы её везли?

— Я не знаю, была ли это она…

— Не ври мне.

— Просто там такая штука… Мэтти… Он доебывался…

— Следи за языком, мужлан!

— Простите, господин Вольфган. В общем, он приставал к ней всю дорогу. Хвастался, что уговорил её взять в рот. А потом выпрыгнул из самолета. Просто так. Без парашюта.

— Идиот.

— Он не из наших. Просто оказывал разные услуги господину Чойсу.

— Где сам Чойс?

— Убит. Местные подкараулили его, когда он вез деньги, и попытались свалить все на киттов.

— Иронично. Он всегда любил делать грязную работу руками местных и вот как все обернулось.

Подойдя к Ведьме, Вольфган осмотрел ранее скрытую волосами татуировку на голове, затем заставил открыть рот, а в довершении принес лампу и гинекологические инструменты и, не стесняясь присутствующих, внимательно изучил полости тела с другого конца. После чего вымыл руки и, вытирая их полотенцем, подошел к смущенным этим зрелищем наемникам.

— Когда имеешь дело с ведьмами, надо убедиться, что они ничего не скрывают. Ваш этот Мэтти еще легко отделался.

— Да, господин. Как скажете. Ну так что? Это то, что вам надо?

— Ну, пока что я вижу расписанную татуировками девку. Чтобы понять, что это медиум, необходимо провести опыт.

— Это долго? Просто вы обещали оплату сразу.

— Нет. Еще буквально пару минут.

Взяв Ведьму за руку, Вольфган подвел её к калеке. Женщина, стоявшая возле ложа, помогла тому поднять бессильную конечность и вопросительно взглянула на Вольфгана.

— Могу я тоже к вам присоединиться?

— Да, госпожа Патриция. Как пожелаете.

Патриция взяла калеку за вторую руку, а затем кивком приказала Ведьме сделать то же самое. Со стороны выглядело, как будто все четверо просто застыли, держась за руки, однако сами они в этот момент качались на волнах. Это был океан. Громадный океан антрацитово-черной воды, над которым нависло серым опалом мрачное небо. Патриция удивленно огляделась и вскрикнула, узрев калеку, который тут превратился в еще более уродливый ком из четырех сплавленных вместе тел.

— Что такое, госпожа Патриция? — Вольфган, которому это, видимо, было уже не в новинку, усмехнулся, — Что вас так тревожит?

— Магистр…

— Это его истинное лицо. Мудрость и знания не всегда приглядны внешне.

— Конечно…

Патриция замолчала, испуганно косясь на калеку, а затем… В этот раз она не кричала, а наоборот, словно попыталась втянуть в себя все когда-либо вылетавшие из её рта звуки. Колыхания воды и какие-то доставшиеся от бесконечно древних предков чувства, заставившие все волосы на теле встать дыбом, подсказали, что под их спинами проплыло нечто громадное.

— Там… Внизу… — спросила после долгого молчания испуганно вращающая глазами, словно пытаясь заглянуть за свой затылок и в то же время отводящая их, чтобы ненароком не увидеть то, что она видеть не хотела бы, Патриция. — Оно опасно?

— Они… Их там много. И если они нас заметят, то все, что вы считаете собой, будет ими немедленно поглощено, так как терзающий эти сущности голод неутолим.

— Кто они такие?

— Те, кого наш язык не в силах описать, а разум — понять. Как и это место. Поэтому для нас оно выглядит как океан. Океан был колыбелью жизни. Истоком всего. И отчаявшись понять, что мы видим, мы возвращаемся к своим корням.

— То есть, это все иллюзии?

— Нет. Весь наш мир — иллюзия. Мы — иллюзия. Мы — всего лишь сигналы внутри нервных клеток, запертых в костяной шкатулке и судящие о мире вокруг, опираясь на ту информацию, что доносят до нас наши органы чувств. И если бы вы знали, насколько их возможности ограничены… А вот это все — настоящее. Это то, что мы наблюдаем непосредственно мозгом.

— Вы хотите сказать, что мир на самом деле выглядит так?

— Та часть, что мы способны осознать. Человек не привык смотреть мозгом и не готов к тому, что он может увидеть. Поэтому наше сознание обманывает нас, подсовывая знакомые и понятные образы в стремлении уберечь само себя от реальности.

— А где духи, к которым мы взываем во время наших ритуалов?

— Их нет. Точнее, возможно где-то тут и плавают обрывки их сознаний, но это всего лишь что-то вроде постепенно затухающего эха.

— Значит, все это было ложью?

— Все есть ложь, госпожа Патриция, как я уже сказал. Иллюзия и ложь нашего сознания самому себе.

— Тогда… зачем?

— Зачем мы все это делаем? Ради знаний и силы. Силы, которая позволит нам продолжить жить. Потому что нет не только духов. Нет и загробного мира, где бы они могли обитать. Наши души не уходят в вечность. Они разлагаются так же, как и наши тела.

— Погодите… То есть не важно, что ты делал — результат будет один?

— Да. Настоящему миру плевать, праведник вы или грешник. Убийца или жертва. Хранили ли вы себя или распутствовали. Думаю, вам это должно принести облегчение.

— О да… Хотя немного обидно… — Патриция вздохнула. — Я готова жить даже в Бездне. Лишь бы жить…

— Ради этого мы все и затеяли. В смерти нет смысла, так что зачем умирать? Мы знаем, что возможно этого не делать. Теперь надо только узнать как, — Вольфган покосился на калеку, который все это время молча плавал уродливым комом плоти, глядя вверх всеми своими четырьмя лицами. — Ну что, Магистр, вы удовлетворены? У нас теперь есть настоящий медиум.

— Это подозрительно… — самая старая на вид голова калеки скривилась. — Настоящий Медиум… На вольном корабле…

— Это не просто Вольный Корабль… — довольно оскалился Вольфган. — О! Далеко не просто.

— Медиум — редкость. Ведьмы не отпустили бы её.

— Другого Медиума у меня для вас нет.

Все четыре головы калеки повернулись к Ведьме и еще раз внимательно осмотрели её. Затем он внезапно разжал руку и Патриция, вереща и барахтаясь, улетела вверх, стремительно потерявшись в небе.

— Отпусти его…

— Меня? — не понял Вольфган и немедленно улетел вслед за Патрицией.

Оставшись наедине с Ведьмой, калека снова замолчал и некоторое время они качались на волнах нездешнего океана, слушая тишину и чувствуя всем телом, как под ними скользят невидимые твари.

— Зачем ты здесь?

— Потому, что те двое сюда привезли, — спокойно ответила Ведьма.

— Я не спрашивал: «Почему?». Я спросил: «Зачем?»

— За знаниями.

— Я могу их тебе дать.

— Не можешь.

— Откуда тебе знать?

— Четыре лица. Ты — аксолотль. Хвостатая жаба, которая так боялась умереть, что стала старой, не став взрослой. Северный шторм вынес тебя на свет и ты, спасаясь от него, скинул кожу, отрывая ноги и жабры. А потом поплыл к знакомому берегу с которого уже один раз сполз в воду. И тут ты опять пытаешься перестать быть жабой. Ты не хочешь быть жабой. Ты хочешь быть змеем. Ты завидуешь его чешуе, ты мечтаешь о его острых клыках, о его быстрых крыльях.

— Откуда ты знаешь о змее?

— Девушка с глубоким колодцем дала его кожу. Он скрыт от глаз Одаренных, но с кожей в руках можно увидеть его. А затем еще раз.

— Как он выглядел?

— Как твой страх. Скользкие холодные твари боятся его, так как он пожирает вас.

— А ты не боишься?

— Змей лишен тепла, но любит его. Он греется об горячих людей.

— Ты считаешь себя горячей?

— Он считает.

— Как ты это поняла?

— Другого бы он сожрал.

Повисла тишина. Ведьма качалась на волнах, держа калеку за руку и глядя вверх. Вода не была холодной и не была теплой. Она была никакой, поэтому иногда казалось, что они парят в пустоте.

— Зачем ты здесь? — снова повторил вопрос калека, — У тебя уже есть сила. И ты уже много знаешь.

— У каждого есть своя дорога. И её придется пройти до конца, после чего заглянуть за край, чтобы увидеть себя. Без этого сила и знания не значат ничего.

— Ты поэтому покинула свое племя?

— Племени нет.

— Что с ним случилось?

— Они дошли до конца своей дороги. Дальше пришлось идти одной.

— Я не доверяю тебе.

— Ты не доверяешь себе. Остальное — лишь отражение этого.

Расцепив руки, Ведьма проследила как калеку уносит вверх, затем закрыла глаза и раскинувшись, принялась наслаждаться собственным падением в странное небо.

….

Для сторонних наблюдателей все это заняло меньше секунды. Наемники удивленно крутили головами глядя как Патриция и Вольфган, а мгновение спустя и калека с Ведьмой расцепили руки, тяжело дыша и переглядываясь. Затем Вольфган достал из кармана пиджака чековую книжку.

— Отлично… Это действительно то, что нам надо. Вот ваши деньги. Дворецкий проводит вас к выходу.

— Спасибо, господин Вольфган! Если что, то мы к вашим услугам!

— Обязательно… — брезгливо поморщившись, Вольфган повернулся к человеку, который больше походил на охранника, нежели на вышколенного дворецкого. — Карл, проводи господ и позови сюда Том.

— Да, господин…

Калека, тем временем, набирал какое-то сообщение. Дождавшись, когда посторонние уйдут, Вольфган подошел к его ложе, прочитал написанное на шариках, переглянулся с встревоженной Патрицией и успокаивающе кивнул.

— Я ценю ваше мнение, Магистр, но, как я и сказал, другого Медиума у нас нет. Тем более, что её способности впечатляют. Даже если это все, что она может, одна такая «прогулка» уже встряхнет наших единомышленников. Оргии и мистерии это, конечно, хорошо, но люди начинают скучать, — в лоток выкатились еще несколько шариков, но Вольфган даже не стал читать. — Ваши идеи стоят денег. Немалых денег даже для меня. Том не может забавлять их вечно. Надо показать прогресс, чтобы они продолжали платить. Вы можете что-то предложить? Я так и думал. Патриция, Магистру надо отдохнуть. Увези его в его покои, а я пока отдам Том распоряжения относительно нашей новой гостьи.

Он повернулся в сторону только что вошедшей девушки, чья смуглая кожа резко контрастировала со светлыми, почти платиновыми волосами и голубыми глазами. До Тайги, несмотря на широкие плечи и крепкое телосложение, ей было далеко, но северная кровь в ней угадывалась, несмотря на цвет кожи. В основном по росту, так как Ведьма, при своих метр шестьдесят семь, если верить имевшемуся в лазарете ростомеру, не доставала ей даже до подбородка. В лице девушки имелась характерная для Форбурга суровая мужественная угловатость, но пухлые губы и глаза придавали ему скорее испуганное выражение.

— Том — это фрау Алиса. Она — Медиум. Та комната на вашем этаже приготовлена для неё. Проводи и объясни наши правила.

— Да, господин Вольфган. Как прикажете.

Подняв с пола робу, она накинула её на Ведьму и увела. Проводив их взглядом, Вольфган, заложив руки за спину, уставился на украшавшую комнату картину. Так прошло минут пять, прежде чем послышался цокот каблуков и из-за шторы буквально вылетела Патриция. Резко остановившись, она удивленно уставилась на все еще любующегося пейзажем Вольфгана.

— Как Магистр? — спокойно спросил тот.

— Я думала, вы уже ушли…

— Я не могу уйти, не убедившись, что вы все правильно поняли.

— Что именно?

— Что Магистр будет настаивать на том, что мы должны избавится от Медиума. Он ведь этого хочет?

— Он говорит, чтобы мы ей не доверяли.

— Но перед этим разорвал связь, дабы остаться с ней наедине. Не очень-то вежливо с его стороны, вы не находите?

— Вы не доверяете Магистру⁈

— А вы звучите удивленно.

— Но вы же сами говорили, что он нам поможет.

— Говорил. Но есть кое-что, о чем я умолчал, — Вольфган некоторое время помолчал. — Он готов принять наше содействие в поиске Тайны, но не готов ею делиться.

— Вы хотите сказать, что он лжет?

— С появлением Медиума мы близки к цели как никогда. И его это не устраивает. Он хочет владеть Тайной единолично. Но зависит от нас. Его тело немощно и искалечено. Однако разум все так же силен и коварен. Поэтому он будет добиваться своего чужими руками. Понимаете?

— Понимаю…

— Раз так, то куда вы тогда шли?

— Никуда…

— Тогда вернитесь к Магистру и приглядывайте за ним. Теперь он будет не помогать нам, а мешать. Но это хорошо. Это значит, что мы на верном пути.

…

Комнаты располагались в башне, возвышавшейся над особняком. Том и Ведьму сопровождал странный дворецкий, который запер за ними. Оставшись вдвоем, они прошли через комнату со столом и оказались в небольшом зале, куда выходило шесть дверей. В нем гулял, разговаривая сам с собой, мужчина, который покосился на них и продолжил свой странный диалог. У стены, сидели две женщины. Их торсы срослись в районе таза. Заметив Ведьму, они немедленно принялись шушукаться между собой.

— Терри и Жозеф, — Том указала рукой в сторону мужчины. — С Терри можно иметь дело, а вот Жозеф — полная сволочь. Вон там — сестры Шу. Я — Том. Как мне представить тебя?

— Другие использовали имя «Алиса».

— Как будет угодно. Твоя комната там.

Комната оказалась маленькой и довольно странно обставленной, напоминая тюремную камеру «люкс». Кровать, прикрученная к полу, и решетки на окнах намекали, что местные обитатели не очень хотели оказаться в данном месте. Однако матрац был вполне удобным, имелась уборная и даже душ, отделенные от комнаты брезентовой занавеской. Немного удивлял слив душа, сделанный прямо в полу, причем не под ним, а ближе к середине комнаты, словно кто-то планировал, что эту комнату будут отмывать из брандспойта.

— Вот тут ты и будешь жить. Скоро обед, так что приведи себя в порядок и приходи. Опоздаешь — останешься голодной, — Ведьма кивнула. — В остальную часть дома ходить нельзя, но можно попросить Карла принести книги из библиотеки. Она тут большая. Можешь попробовать с кем-нибудь поболтать, если не любишь читать, но Терри и Жозеф — собеседники так себе. Терри скрытен, а Жозеф, как я уже сказала, та еще мразь. Сестры Шу общаются только друг с другом.

— А ты? Ты любишь поговорить?

— Нет.

— Почему?

— Есть причины.

Развернувшись, Том вышла. Ведьма походила по комнате, смыла под душем налипшие на тело после бритья головы волосы и снова вышла в общий зал. Увидев её, мужчина, вытянув палец, громко заржал.

— Лысая, лысая!!! Лы-са-я!!! Ты знаешь, кого так обривают?!! Шлюх!!! Ты — шлюха!!!

— Ты — Жозеф?

— Я со шлюхами не разговариваю!

— Ты сам первый обратился и разговариваешь.

— Ты хочешь сказать, что я — лжец? Не смей называть меня лжецом, шлюха!

— Вот ты опять разговариваешь.

— Я тебя сейчас ударю! — замахнувшись, мужчина остановил руку с демонстративно развернутой ладонью. — Прямо по твоему шлюшьему лицу!

— Не ударишь…

— Ты играешь с огнем, слышишь⁉

— Терри, уйми его, — скомандовала Том.

Лицо мужчины застыло, потом сменило выражение. Рука медленно опустилась. Он начал пятится, испуганно косясь и разговаривая сам с собой.

— Жозеф, ты дурак… — теперь голос был тихий и с сельским акцентом. — Не высовывайся, а то ты сам знаешь.

Зазвенел звонок и дверь, через которую Том провела Ведьму внутрь, открылась. Стол в комнате оказался накрыт. Перед каждым стулом стояла табличка с именем. Прочитав её Том ткнула пальцем.

— Твое место — там. Нельзя нарушать порядок рассадки.

Заняв места все начали есть. Молча, если не считать бормотания на неизвестном языке сестер Шу и реплик Терри-Жозефа своей второй «половине».

— Двойной человек душой, — поев, Ведьма, налила себе кофе, пододвинула поближе десерт и решила нарушить тишину, — Двойной человек телом. Живущая в двух мирах. Ты тоже двойной человек?

— Я? — Том, которой адресовался вопрос, подняла голову, — Я не хочу об этом говорить.

— Почему?

— Потому, что это — богохульное отродье!!! — судя по всему, Жозеф снова взял контроль над телом. — Давай! Покажи этой шлюхе, что ты там прячешь! Я-то знаю твой секрет! О да! Я все про тебя знаю!

— Замолчи! — рявкнула Том, покраснев.

— Стыдишься⁉ Ну тогда я сам покажу! Вот! Смотри, шлюха! Смотри!

Вскочив, Терри-Жозеф расстегнул ширинку и, достав член, начал трясти им и возить по столу. Сестры Шу глупо хихикали, глядя на данный перфоманс. Том тоже вскочила, швырнула в него чашкой и выбежала прочь. Понимающе кивнув, Ведьма вернулась к кофе и десертам. Обиженный подобным пренебрежением к устроенному представлению Терри-Жозеф тоже удалился, не переставая выкрикивать оскорбления. За ним ушли Сестры Шу. Ведьма встала из-за стола последней, послушала как дверь за ней закрылась на дистанционно управляемый засов, а оставленный стол кто-то начал убирать, и пошла в свою комнату.

…

За ужином все прошло более чинно. Все тихо поели без лишних вопросов и размахиваний гениталиями, после чего разошлись по комнатам. Ведьма снова встала из-за стола последней, забрав с тарелки Терри-Жозефа недоеденный кусок штруделя. Ровно в десять свет погас, видимо, выключенный централизованно. Судя по наступившей тишине, местные обитатели легли спать. Достав штрудель, Ведьма хитро усмехнулась и прикрыла глаза.

В этом месте грань очень тонка. Её веками грызли и расшатывали разными ритуалами, так что до той стороны всего лишь шаг. Нездешний океан мягко принял её в свои объятья. От кусочка выпечки шел дым. Конечно, один тонкий след не даст точности. Это будет не документальная хроника, а, скорее, парад метафор. Однако, этого хватит, чтобы понять, с кем имеешь дело. Отправив его в рот, Ведьма некоторое время полежала, затем выгнувшись, сделала стойку, выкинув ноги вверх и свечой ушла вниз в черную воду, где горел источающий такой же дым огонек, изредка заслоняемый скользящими в темной воде тенями.

Маленькая уютная игрушечная деревушка. Маленькие домики, населенные куклами с одинаковыми, простенько вырезанными лицами. Терри уже не помнит своих односельчан. А вот и он сам. Скромный, тихий богобоязненный парень, достойный член местной общины. Общины, у которой есть мерзкий секрет. Поэтому в тенях домов и укромных закоулках колышутся белесые опарыши. Местные знают о них, видят их, морщатся, но стараются не замечать. Здесь так принято.

Тень. С виду, это обычный дом, но над ним возвышается, словно стена замка, мрачная тень. Вот кто настоящий господин этого места. Все знают, кто здесь на самом деле решает, кому жить, а кому умереть. И его, в отличие от соседей, Терри помнит хорошо. Лицо вырезано со всем старанием, пальцы — не просто досочки, а проработаны вплоть до перстней на них. Он почти из плоти и крови. Но изъеден до дыр своими грязными тайнами. И Терри стоит подле него. Его плоть тоже изъедена. Нельзя стоять рядом и не сгнить. Терри терпит и боится. Червь с плетеным, словно женская коса, телом сомкнул его губы и служит поводком. Лицо своего страха он помнит даже лучше, чем лицо матери.

И это место тихо гниет до тех пор, пока однажды гнойник не лопается. Смрад становится нестерпим. И тогда все начинают спрашивать друг у друга: «Почему ты не сказал? Разве ты не видел?» Все видели. Но все задают друг другу этот вопрос, окружив сапоги усатого великана в мундире с надраенными до блеска пуговицами, который смотрит на деревушку с высоты двух колоколен, и его грозный голос, словно рев корабельного гудка, прижимает всех к земле. Всем страшно, всем хочется бежать без оглядки, но великаны поменьше окружили деревню, в середине которой, в следе от громадного подкованного сапога, лежит разломанное изъеденное тело, покрытое белесыми шкурками его грязных тайн.

Терри смотрит на это в ужасе. Ему тоже задают вопросы. Ведь он стоял ближе всех. Как он мог не видеть то, чего старались не видеть все? Как мог не замечать то, что не хотели замечать остальные? Но что он может сказать о том страхе, что все еще цепко держит его? Не его! Это не он вообще! Он — Жозеф! Неприятный тип, которого все ненавидят за то, что он всегда говорит правду. Громко кричит о ней, указывая на неё пальцем. Да! Он не Терри. Он — Жозеф! Он говорил правду, стыдил вас за молчание, а вы его за это ненавидели. Ну и кто теперь прав? Кто?

Оттолкнувшись, Ведьма взмахнула руками и устремилась вверх. Вынырнув в реальность, она отдышалась, после чего включила душ и села под струи воды. Вот как появился Жозеф. Вот почему он такой невыносимый и громкий. Только вот не Жозеф в этой парочке сволочь, как считает Том. Не он…

Спать не хотелось, так что, дотянувшись до робы, которую она сбросила при входе в душ, Ведьма снова прикрыла глаза, пускаясь в путешествие по памяти тех, кому это одеяние принадлежало ранее. Так могут делать многие. Гораздо больше, чем принято думать. Но большинство из тех, кто умеет нырять в эти воды, боится. Боится того, что таится в глубине. Боится рисковать. Рисковать никогда больше не вынырнуть с этой темной, давящей глубины. Свечи, благовония, стук бубнов — у каждого свои меры предосторожности, свой способ отсчитывать время там, свои ориентиры, указывающие, куда всплывать, свои способы обманывать поджидающих там чудовищ.

У всех, кроме неё. Ей уже нечего бояться. Она утонула еще в младенчестве, сделав свой первый неосознанный нырок. И то, что другие называют ею — просто отражение настоящей её, которое сделала не смирившаяся с потерей мать. Другие это не одобрили — ведьма должна уметь терять. А попытка забрать из зазеркалья то, что оно забрало, таит угрозу для всех. Соблюдая меры предосторожности, расплату можно отсрочить. Но рано или поздно настоящая она найдет лазейку. Это всегда случается и странно, что удалось продержаться так долго. А раз что-то неизбежно, то надо встретиться с этим лицом к лицу. Найти свой край, встать на него и заглянуть в глаза настоящей себе, глядящей с другой стороны.

И это не заранее проигранный бой, как уверены многие. Шанс победить есть. Но это означает бунт. Бунт против устоев. Бунт против Владык. Бунт против сил за пределами человеческого понимания. И если ты решил бунтовать, то тебе нужны союзники. Сильные союзники. Те, среди которых она родилась, прошли свою дорогу до конца — это правда. Дальше идти у них нет ни сил, ни отваги. Поэтому она пошла одна. Пошла искать таких же бунтовщиков. Потому что они должны быть. Потому что, как бы ни славословили Владыкам, как бы ни превозносили их силу и мудрость, есть причина, почему они еще не здесь. Почему не воцарились над миром. Есть те, от кого они прячутся в темных глубинах. И имя им: «Человек с копьем».

Когда-то давно мир был мрачен и жесток. И человек в нем был добычей для хищников, таящихся во тьме. Тьме этой стороны и тьме потусторонней. Так было долго. Очень долго. Настолько, что темнота до сих пор пугает, ибо те, кто не боялся и уходил во тьму, просто не выжили. А потом пришел он — первый охотник. И он сделал копье. Его острием он убивал тигров, медведей, могучих зубров. Копье положило конец господству зверобогов. Теперь зверь стал добычей. А затем, взяв копье, человек сделал шаг во тьму той стороны. Бестелесные твари, живущие в ней, не имели сердец, которые можно поразить. Но копье уже сделалось знаком. Знаком силы, знаком охотника, знаком того, что человек стал чем-то большим, чем был. И твари оказались уязвимы к этой силе. Они боялись того, кто видел их как просто странных зверей, которых можно убить. И боятся до сих пор.

Поэтому тысячей голосов, они шепчут, пытаясь внушить страх. Пытаясь убедить, что это невозможно, что они неуязвимы, непобедимы, бессмертны. Если ты в это поверишь, они обретут над тобой власть. А не поверить в это тяжело. Слишком уж они страшные, слишком не такие, слишком могучие. Но если ты готов взглянуть этому страху в глаза, если ты уверен в своем копье и руках, что его сжимают, если ты охотник, то они станут всего лишь добычей.

Собравшиеся здесь — не такие. Плывя в темных глубинах от огонька к огоньку, Ведьма раз за разом убеждалась, что собравшиеся здесь боятся. Они страшатся тех, кто таится в окружающей её бездне, заискивают перед ними, мечтают уподобиться им, принеся в жертву самое ценное, что имеют — добытую в такой тяжелой борьбе человечность. Но бунт приводит к жертвам. А этими она готова пожертвовать. Осталось найти союзника.

…

— Они не просто так настаивают, чтобы мы не менялись местами.

— Не понимаю, о чем ты? — Том с подозрением покосилась на Ведьму. — Тут так положено.

— Эта еда не принесет тебе радости.

— С чего ты взяла?

— Мы все тут двойные. Тебе начали давать возбуждающее снадобье.

— Возбуждающее? — Том с подозрением принюхалась к еде. — Откуда ты знаешь?

— Сабейский чеснок. Вызывает жар в мужских чреслах. Я хорошо знаю этот запах.

— То есть ты все-таки шлюха!!! — радостно заорал Жозеф.

— Можешь попросить прямо, а не повторять одно и то же.

— О чем я могу просить шлюху?

Вместо ответа Ведьма сложила вместе средний и указательный палец, сочно облизала и, запрокинув голову, принялась совать их в рот. Остальные застыли, глядя как она, распаляясь, погружает пальцы все глубже и глубже в глотку, её язык с влажным хлюпаньем выталкивает их обратно, дыхание становится тяжелым, а свободная рука начинает непроизвольно шарить по телу, лаская его.

— Шлюха… — это был уже не истеричный Жозеф, а тихоня Терри.

— Куда он ушел? — остановившись и вытерев слюну с подбородка, насмешливо осведомилась Ведьма. — Или его не интересуют женщины?

— Ты… Ты… Ты добилась своего…

Сказав эту загадочную фразу, Терри-Жозеф ретировался из-за стола. Сестры Шу тоже удалились, оглядываясь и перешептываясь. Ведьма перевела взгляд на Том, которая сидела, навалившись грудью на стол, с перекошенным от боли лицом.

— Ты тоже можешь попросить, — Том яростно сверкнула глазами, — или страдать дальше.

— Уходи! Оставь меня в покое!

— Хорошо…

Взяв кусочек с тарелки сестер Шу, Ведьма удалилась. Сестры её разочаровали. Их рождение было для родителей шоком. Но и облегчением. Здоровые девочки быстро покинули бы дом, не оправдав затрат на свое воспитание. Врожденное же уродство сделало их выгодными для небогатой семьи, принося деньги и внимание от людей, которые приходили смотреть на такую диковинку. Когда же любопытство иссякло, сестер продали в бродячий цирк, получив взамен крепкого бычка. Мерзкая для сытых людей сделка, но понятная и приемлемая, если каждый день вынужден думать, чем кормить большую крестьянскую семью.

Сами же сестры, привыкнув с детства жить за счет демонстрации себя удивленно-шокированной публике, не видели смысла стремиться к чему-то еще, считая, что внешность обеспечит им кусок хлеба в любом случае. И это было иронично, так как две женщины с отталкивающей внешностью были в этом удивительно схожи с женщинами, наделенными красотой.

Это же место было, по их мнению, настоящим подарком судьбы. Разъезды с цирком изрядно утомляли, так что они с готовностью приняли местные правила в обмен на стол, кров и покой. То, что для целей хозяев сестры оказались бесполезны, стало их личной трагедией, поэтому они приложили все усилия, чтобы толк от них все же был. Так же, как были частью друг друга, сестры Шу желали быть частью чего-то большего.

Оставалась Том, но она, даже несмотря на предупреждение, съедала все до крошки и видимо делала это специально, так как странные манипуляции Ведьмы пугали её больше, чем подмешанный в еду возбудитель. Терри-Жозеф же притих. Больше не было ни выкриков, ни шокирующих перфомансов. Только странный, очень странный взгляд исподлобья.

Тем не менее, спать Ведьма легла спокойно. Ур как-то заметил, что пребывая в состоянии измененного сознания, она на удивление хорошо следит за окружающей обстановкой. И это было полностью верно, так как это было не отключение сознания, а переключение на вторую половину, которая смотрела на мир иначе. И «иначе» не всегда означало «лучше», поэтому кратно увеличивались шансы проворонить то, что в нормальном состоянии заметил бы даже слепой. Однако всяких злоумышленников засекать выходило проще, так как прятались они по законам обычного мира, оставляя за собой иные следы и даже не подозревая об этом.

Вот и Терри-Жозеф старался не шуметь, но выдал его отнюдь не звук. Его внимание, сосредотачиваясь на разных вещах, было похоже на луч фонаря, шарящий в темноте. Тихо пробравшись в комнату, он закрыл дверь на задвижку и, остановившись у кровати, медленно потянул одеяло.

— Ты мог бы просто попросить… — вздрогнув от неожиданности, Терри-Жозеф отскочил и начал искать, откуда идет голос. — Теперь тебе придется встать на колени…

— Ни звука, шлюха, или…

Это был блеф, так как ситуация складывалась не в его пользу. Он неплохо подготовился, заранее приготовив не только сделанную из постельного белья веревку, чтобы связать жертву, но и кляп, дабы та не смогла позвать на помощь. Чувствовался опыт. Однако Ведьма была под кроватью и это лишало его шанса быстро навалиться, заткнуть глотку или сдавить горло. А тащить оттуда упирающуюся и орущую жертву — значит поставить на уши весь особняк, в котором он больше пленник, чем гость. Но дороги назад у него не было. Терри-Жозеф плюхнулся на колени, запоздало поняв, что сделал именно то, что говорила Ведьма, отчего огонь ярости, притушенный было пониманием ситуации, вспыхнул с новой силой и попытался схватить ту за руку.

— Ты стоишь на коленях. Как скоро ты будешь молить о пощаде?

— Если ты издашь хоть звук, хоть один маленький звук…

— То тебя схватят, изобьют и посадят в клетку.

— Но прежде я удавлю тебя!

— Разве ты не собирался сделать это с самого начала?

— Молчи!

— Она молчала? Это ей помогло? Той, чья коса стала поводком, на котором тебя держали, словно дворовую шавку?

— Ты ничего не знаешь! — Терри, теперь точно Терри, а не Жозеф, отшатнулся.

— Тогда почему ты прекратил? Почему остановился? Думаешь, кто мог разболтать твою тайну?

— Какая разница⁉ Я туда все равно не вернусь!

— Вечно бегать нельзя. Слышишь шаги? Они пришли за тобой.

Удивленно вскинувшись, Терри прислушался. Сначала его лицо изображало только недоумение, а затем исказилось в гримасе ужаса. Вскочив, он кинулся бежать, в тщетной надежде где-то укрыться от преследовавших его призраков. А затем спящий особняк потряс тоскливый, скорее звериный, чем человеческий вой.

…

Вольфган посмотрел на тело, качавшееся в петле из самодельной веревки, затем на Карла. Тот пожал плечами.

— Следов насилия не видно. Он определенно повесился сам.

— Ты опросил всех?

— Да. Новенькая лопочет ерунду, а Сестры Шу говорят, что слышали рыдания и крики. Что-то вроде: «Я не хотел!» и «Это было случайно!»

— А Том?

— Госпожа Патриция забрала её к себе.

— Интересно. Снимай его и волоки в мертвецкую. Пусть Поль развлекается. И прикажи здесь прибрать.

Вольфган вышел, крутя цепочку с массивным оккультным символом и принялся спускаться по лестнице. Дойдя до жилого крыла, он остановился и прислушался. Сперва все было тихо. Затем одна из дверей, скрипнув, приоткрылась.

— Вам не спится, госпожа Патриция?

— Ох, вы меня напугали!

— Давайте обойдемся без притворства. Что там? Магистра одолевает любопытство? Он послал вас разузнать, в чем дело?

— Признаться, мне и самой было интересно… Такой жуткий крик! Что это было?

— Терри.

— Что с ним?

— Карл считает, что это самоубийство.

— А вы?

— А я считаю, что те два наемника серьезно продешевили.

— Не понимаю.

— Помните их дружка? Который решил уподобиться птице?

— Что-то припоминаю.

— Похоже, они не врали.

— Вы хотите сказать, что это дело рук Медиума?

— Не рук, в том-то и дело. Судя по личному делу, наш Терри имел нечистую совесть. А сказки не зря говорят, что человеку с нечистой душой не стоит иметь дело с колдовскими чарами. О, старые добрые сказки! Знали бы люди, сколько выраженных в аллегорической форме знаний они содержат…

— Я не понимаю? Его замучила совесть?

— Можно сказать и так. Знаете, почему только женщины могут быть ведьмами?

— Нет.

— Аспект мужчин — логика. Мы, в поисках запретных знаний, будем чертить печати, вычислять алхимические формулы и взвешивать на точнейших весах покидающие тела души. Женский же аспект — эмоции. Страсть, ненависть, похоть — вот те ноты, на которых слабый пол играет свою симфонию власти.

— Как это связано с тем, что случилось с Терри?

— Он позволил эмоциям взять над собой верх. Ведьме этого достаточно. Она раздула тлеющие угли его страхов, после чего бедняга сам вытащил наружу свои самые жуткие кошмары и сгорел на собственноручно сложенном костре.

— Ужасно.

— Вы так думаете? Я думаю, что это прекрасно. Помните тех тварей, что скользили в бездне того океана, где мы оказались?

— Да! — Патриция передернула плечами.

— Они делают так же.

— Так же как она?

— Точнее — наоборот. Она действует по их образу и подобию. А это значит, что её связь с той стороной очень сильна. Так и передайте Магистру. Спокойной ночи.

Вольфган сделал вид, что вот-вот уйдет, но остановился, словно что-то вспомнил.

— Том у вас?

— Том… Она…

— Карл сказал, что вы её забрали. Что вы с ней делаете?

— Она мне… — Патриция нервно облизнула губы, — ассистирует…

— Мне бесконечно жаль прерывать ваши занятия, однако вам предстоит объясняться с Магистром, так что времени закончить все равно не останется.

— Я немедленно отправлю её к себе.

— Разумеется…

Патриция удалилась в свои покои и через пять минут оттуда выскочила полураздетая Том, с горящим лицом и красными от слез глазами. На губах, однако, играла странная полубезумная улыбка. Стараясь не встречаться с Вольфганом взглядами она, пошатываясь, подбежала наверх, прижимая к паху скомканную ночную рубашку.

— Вы сделали так, что ей это… Нравится?

— Чудесно, правда? — Патриция мечтательно прикрыла глаза. — Мир без насилия. Мир, где люди делают то, что от них требуется добровольно и с радостью.

— Это было целью вашей программы?

— Нет — мечтой! Увы, человек не совершенен и следом за радостью следует безумие.

— Интересно… Но еще раз повторяюсь — она нам нужна. После ритуала можете делать с ней все, что захотите. Если мы преуспеем, у вас на это будет вечность.

…

За завтраком Том и сестры Шу старались не встречаться с Ведьмой взглядами, испуганно косясь на пустующее место. Ведьма спокойно расправилась с своей порцией, но уходить не стала, наблюдая за тем, как едят другие. Сестры Шу просто ушли, недовольно переговариваясь между собой, а Том, которая, судя по лицу, провела ночь не самым приятным образом, не сдержалась.

— Что тебе надо!!? Украсть и мои объедки, чтобы покопаться в моей голове тоже!!?

— Мне нужна нить, чтобы понять, кто ты. Еда — самая простая. Поэтому издревле совместная трапеза — жест доверия.

— Кто я — тебя не касается!

— Касается. Они дают тебе возбудитель. Ты от этого страдаешь. Значит, раньше его не давали. Тебя готовят для участия в ритуале.

— И что?

— Тебе нравится здесь?

— В смысле⁉ Как ты к этому перешла⁉ Что за странный вопрос?

— Ты пытаешься не видеть. Ты пытаешься не разрушить то, что имеешь.

— Прекрати! Отстань от меня со своими странными разговорами!

— Ты слабая… — Том была раза в два крупнее Ведьмы, но ту её гнев не впечатлил. — Я видела сильных людей. Ты не такая. Ты не умеешь быть страшной.

— Я не умею⁉ Да я… Да что я тебе сделала⁉ Я не хочу с тобой разговаривать! Не хочу отвечать на твои безумные вопросы! Просто отстань от меня!

— Хорошо…

Встав, Ведьма дошла до двери, ведущей в особняк и постучала.

— Книга! Я хочу книгу!

— Какую? — судя по скорости, с которой дверь отворилась, Карл ждал за ней.

— Добрый Доктор рассказывал про маленькие штуки, из которых состоит мир. Я хочу книгу про это.

— Здесь нет таких.

— Тогда любую другую, про устройство мира.

— Хорошо.

Книга оказалась, мягко говоря, странной. Доктор бы выкинул подобную писанину за борт и долго перечислял варианты заболеваний и отклонений, которые могли привести к появлению автора сего на свет, так как тот первые страниц пятьдесят посвятил не собственным идеям, а изрыганию желчи в адрес бездуховной науки и тупых ученых, не желающих признавать очевидное. Например, величие автора. А еще эфира, тонких вибраций, телегонии и того, что благодетельный монарх способен исцелить чуму наложением рук.

Дальше Ведьма не дочитала, так как зазвенел звонок. Время было примерно обеденное, однако вместо накрытого стола их ожидал Карл с еще парой подручных. Небрежным жестом приказав сестрам Шу и Том остаться, он повел Ведьму вниз. Первой остановкой была отделанная кафелем комната, похожая одновременно и на душевую, и на операционную. Принесли бритву и, под пристальным взором Карла, подручные сбрили с головы Ведьмы остатки срезанных ножом волос, после чего, приказав раздеться, окатили из ведра и голую повели дальше в небольшую комнату, где уже ждал Вольфган.

— Подготовили её? Отлично! Пришла пора продемонстрировать нашим единомышленникам, что мы имеем, — взяв Ведьму за подбородок, Вольфган внимательно и со значением посмотрел ей в глаза. — Надеюсь, ты понимаешь, что не в твоих интересах выкидывать какие-то фокусы?

— Вам нечем угрожать.

— Что?

— Вы бессильны. У вас нет ничего, что бы было страшным.

— Ты ошибаешься.

— Боль обернется против вас, голод лишит нужных вам сил, одиночество требует времени.

— Ты забыла про твоих друзей. Я всегда могу связаться с теми парнями, что тебя привезли и предложить им что-то сделать с твоими друзьями.

— Они пришли к вам, чтобы получить хоть что-то, потому что не смогли получить то, что хотели.

— Что это значит?

— Что они соврали.

— Соврали про твоих друзей? — Вольфган быстро кивнул Карлу. — Если это так, то почему ты им подчинялась?

— Потому, что нет смысла упираться, когда путь верен.

— Какой еще путь?

— У каждого есть свой путь, который он не выбирал. Но только от него зависит, как далеко он готов по нему пройти.

— И как далеко готова идти ты?

— До конца.

— В этом мы с тобой схожи.

— Тогда бросьте пустые угрозы и предложите что-то интересное.

— И что же тебя интересует?

— Знания.

— Какие?

— Вы собираете двойных людей. Вы ищете катализатор. Вы не хотите идти по пути имперцев.

— Что ты знаешь об этом?

— Анаркайя получили Тайну случайно, проводя ритуал «О-Мо-Омомо». Вы думаете, что вам тоже может повезти…

— Оставим это на потом.

— Сейчас.

— Сейчас нас ждут люди, у которых мало ума, но много денег. Надо впечатлить их.

— Если вы дадите ответы на вопросы, они впечатлятся.

Достав серебряный оккультный символ, Вольфган принялся крутить его в пальцах размышляя. Затем кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями.

— Воистину, главный признак безумия — бесстрашие. Ну что же — спрашивай. Но спрашивай быстро.

…

С тонущей в тени галереи открывался прекрасный вид на обставленный в имперском стиле зал внизу. Мрамор, много мрамора, чья белизна оттеняла черный полированный гранит алтаря. Напротив него, отражая переполненных впечатлениями гостей, которые теперь предавались разнообразным утехам плоти, высилось придерживаемое статуей старое громадное зеркало, по периметру которого змеились замысловатые письмена, похожие на те, которые украшали тело тонкой девушки, буквально зажатой среди обнаженных тел. Словно не обращая внимание на то, что с ней делают, она завороженно следила за тенями внутри зеркального стекла.

— Как погружение? — толкая перед собой ложе с калекой, Патриция подошла к наблюдавшему за этим всем Вольфгану, — Я вижу, что наши единомышленники в приподнятом настроении.

— О да. Много болтать о вриле, об запредельном океане и, наконец, увидеть его лично.

— Как себя чувствует Медиум? На самом деле я удивлена, что она смогла осилить столько народа. А вы?

— Ей было нелегко, — Вольфган кивнул на картину оргии, предлагая Патриции насладиться получившейся двусмысленностью, — однако все прошло как нельзя лучше.

— Она сильна. Даже жаль будет её резать. Хотя я возбуждаюсь от одной мысли о том, как она будет трепетать, как жалобно смотреть, когда я стану отсекать от неё все лишнее…

— Да, она очень сильна… Если бы эти два головореза знали, насколько они продешевили…

Захрипев, калека протянул пальцы к кнопкам и в лоток начали сыпаться шарики. Дождавшись, пока он изложит свою мысль, Вольфган отрицательно покачал головой.

— Нет, Магистр. При всем уважении к вашему уму и прозорливости, на этот раз вы ошибаетесь. Все куда проще. Эти наемники работали на Чойса. Ему удалось захватить судно и часть экипажа, но потом все пошло наперекосяк, так что сам Чойс погиб, а выжившие бежали, прихватив, что смогли, пока её друзья не пришли за ними. Так что дело тут в элементарном страхе и спешке.

— А эти её друзья? — осторожно осведомилась Патриция, — Они опасны?

— Чойс мог себе позволить отличных людей. Так что если все так повернулось, ответ: «Да». Они очень опасны. Но за их спинами стоит кое-кто куда хуже. Помните тот наш разговор, во время вашего первого погружения? Когда Магистр выразил сомнение, что на вольном судне может найтись Медиум.

— Да. Тогда вы сказали, что это не просто судно?

— Именно! Им командует капитан Вареников. Магистр вряд ли имел честь знать его лично, хотя этот человек сыграл в его судьбе не последнюю роль. А вот про Ганса Кригера должен был слышать. Это тот самый «Добрый Доктор», которого она часто упоминает. Я тогда подумал, что это вряд ли совпадение. Немного поисков и оказалось, что вместе их свел один интересный человек. И если насчет первых двух есть сомнения, то вот его наш дорогой Магистр знает лично. Очень близко знает.

— «Злопамятный?» — прочитав выпавшие буквы, Патриция с недоумением хмыкнула. — Что это значит?

— Сокровище всегда охраняет дракон. А то сокровище, которое ищем мы, охраняет один из самых коварных и злопамятных.

— Дракон? Разве это не миф?

— Иносказание. Любая сказка, любой миф имеют под собой основу. Надо просто понять, что под этим имели ввиду.

— То есть, за ней сюда пожалует дракон?

— Возможно пожалует. Он непостоянен и любит менять любимчиков. Магистр, к своему несчастью, это знает, как никто. Но, в любом случае, нам не стоит затягивать с ритуалом. Надеюсь, нам ничто не помешает. И никто.

Многозначительно взглянув на калеку, Вольфган заложил руки за спину и удалился.

…

Кабинет Патриции напоминал Ведьме каюту, где обитал Доктор. В воздухе стоял аромат лекарств, химии и дезинфицирующих средств. Везде стояли склянки с какими-то препаратами, блестящие кюветы с инструментами и книги. Сама Патриция, пока она оглядывалась, ощупывала её тело с каким-то странным вожделением.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

— От тебя пахнет болью.

— Боль — неизбежный спутник исцеления.

— Нет. Добрый Доктор причинял боль по необходимости. Ты — из прихоти. Ты Злой Доктор.

— О! А Вольфган был прав. Ты воистину чудо. Да, милая. Мне приходилось причинять боль по необходимости. Но потом… Потом я полюбила её. Это плохо — любить свою работу?

— Ты любишь себя. Боль ты причиняешь из ненависти.

— Думаешь я тебя ненавижу?

— Да. Ты ненавидишь каждого, кто моложе тебя, умнее тебя, сильнее тебя. Если бы ты могла, ты бы мучала их вечно. Поэтому ты здесь?

— Поэтому, — участливое выражение сползло с лица Патриции, — и ты не первая, кто считает себя умнее меня. Но знаешь что, милая? Я буду смеяться последней.

Взяв со стола нож Листона, Патриция мягкими и точными движениями начала водить его кончиком по телу Ведьмы, внимательно смотря за её реакцией.

— Самое страшное в этом мире не боль. Боль можно перетерпеть. Самое страшное, это необратимость… Если тебе ампутировать ноги, ты лишишься возможности когда либо ходить, бегать, чувствовать как их щекочет трава или теплая соленая вода моря. Навсегда… Если удалить руки, ты уже никогда не обнимешь своего любимого, не погладишь собаку, не потянешься сладко после сна. Глаза — и ты останешься до конца жизни в темноте. И отнятого уже не вернуть. Это не темница, из которой тебя могут освободить твои друзья. Ты будешь необратимо искалечена и никто не сможет этого исправить. Понимаешь?

От того, с каким искренним участием и заботой это было произнесено, все сказанное звучало еще более жутко. Ведьма, однако, только отрицательно покачала головой.

— Ты такая же бессильная. Ты пытаешься угрожать телу необратимостью, хотя тело не важно. И даже будь оно важно — там нет времени. А значит, нет необратимости. Все, что ты можешь сделать — это искалечить себя.

— Это смешно. Знаешь, что я думаю? Что ты просто замкнулась в своем мирке и не видишь реальности.

— Ты так ничего и не поняла, — улыбнувшись, Ведьма снова покачала головой. — Ты все еще носишься с той маленькой властью, которая у тебя есть, не понимая, что угрожать ею тем, кто смотрит за край — глупо и опасно. Ты — глупая, и ты делаешь опасные вещи.

— Ах ты, тварь!

Выйдя из себя, Патриция залепила Ведьме пощечину, а потом, видя что той плевать, с рычанием замахнулась ножом.

— Патриция! — властный голос Вольфгана остановил её руку на полпути.

— Господин Вольфган? Откуда вы… Как?

— Я что говорил насчет Магистра, его ума и его целей?

— Нет! Он тут ни при чем. Я сама потеряла контроль. Это только моя вина.

— Как удобно. Сами потеряли контроль, сами чуть не убили так неудобного ему Медиума…

— Вы полагаете…?

— Я полагаю, что вы уже давно играете в эти игры и должны привыкнуть ожидать подвоха не только извне, но и изнутри.

— Я виновата.

— Мне не нужны извинения. Я не аменское правительство, мне нельзя просто сказать: «Извините, что мы потратили миллиарды на программу, которая не работает, создав суперсихопата, убившего десятки тысяч мирных граждан» и отделаться увольнением. Я потратил на все это не просто деньги. Я поставил на кон самое ценное — годы. Так что держите себя в руках и не поддавайтесь на провокации, иначе испытаете все вами описанное на себе. Не вас одну тихо уволили после «Мит Фарм».

— Да, господин Вольфган.

— Хорошо. Вы закончили?

— Да. Пожалуй что да. Сейчас я отведу её обратно.

— Карл с этим справится. Вы же займитесь приготовлением «вина». То, что нам предстоит, это не оргия. Вряд ли остальные готовы к подобному. Смешайте что-то такое, чтобы они были спокойным и радостны.

…

Том проснулась от того, что до неё кто-то дотронулся. Широко распахнув глаза, она уставилась на Ведьму, которая медленно приложила палец к губам, призывая сохранять тишину. Дернувшись, Том хотела закричать, но вышло сделать только судорожный вздох. До этого она видела это место только во снах. Тяжелых липких кошмарах приходивших после вина, которым её опаивали во время оргий. Странный чуждый океан, в котором за тобой охотятся твари, на которых лучше не смотреть, так как чем дольше ты на них смотришь, тем более жуткими они становятся, словно вытаскивая из твоей головы самые потаенные страхи. Океан, в котором невозможно утонуть, а в глубине покоятся руины чьих-то воспоминаний.

— Ай! — что-то огромное почти коснулось её спины и Том рефлекторно вцепилась в Ведьму, расслабленно покачивавшуюся на волнах. — Эти штуки! Они опасны! Ты же знаешь, что они опасны⁉

— Тебе нравится быть их богом?

— Каким еще богом⁉ Ты о чем?

— «Ометеотль» — бог двойственности, имевший мужскую и женскую ипостась.

— И что⁉ — Том рефлекторно прикрыла рукой пах. — Это тебя не касается!

— Пока нет. Но скоро будет ритуал. Ведьмы используют мужское семя в своих ритуалах, так как оно несет силу жизни. Сила семени Ометеотля для них кажется особо ценной. Поэтому они и заковали твою мужскую часть, чтобы ты не растратила его раньше времени.

— Ты ради этого меня сюда затащила⁉ Сказать, зачем мне нацепили эту штуку?

— Сила ведьмы тем больше, чем она ближе к краю. Поэтому старые ведьмы считаются самыми могущественными. Они собираются высвободить эту силу.

— Они пытаются это сделать сколько я себя помню!

— Сколько уже было убито? Сколькими они пожертвовали? Ты их помнишь?

— Убили? О чем ты? Они там только занимаются любовью по всякому и это… Все…

Том застыла, напряженно вспоминая. Её лицо мучительно кривилось в попытках уловить ускользающие воспоминания. Некоторое время понаблюдав за этой борьбой, Ведьма схватила её и потащила за собой в глубину. Ошарашенная тем, что мелькало на задворках памяти, Том даже не сопротивлялась.

— Хозяин этого места был откровенен потому, что смерть хорошо хранит секреты. Но смерть придет не сразу… — вынырнув, Ведьма снова легла на воду, — сперва придет боль. Сила боли — великая сила. Им нужна вся моя сила.

— Она заставляла меня… — Том остановившимся взглядом таращилась в небо, — а потом он заставлял меня забыть. Зачем⁉

— Чтобы ты не смогла привыкнуть. Чтобы тебе было не все равно.

— Это чтобы я сильнее страдала? Это им было нужно?

— Да. Здесь нет времени, нет пространства, нет вещей. Здесь есть знания. И чувства. Тут они сильны. Материальны. Но твои оказались недостаточно сильны.

— Им этого мало!!? Этого!!? Да я… Я жить теперь не хочу! А этого мало⁉

— Да. Ты, как и Сестры Шу, слаба. У вас не было настоящей жизни. Они давали тебе читать, думая, что книги её заменят, пытались воспитывать тебя так, чтобы ты острее чувствовала. Но этого мало. Поэтому они решили взять не одну двойственность. Две!

— О чем ты вообще! Ты показала мне… меня! Что я делала! Что со мной делали! А теперь…! Теперь продолжаешь, как ни в чем не бывало! Да ты такая же, как они! Тебе тоже на всех плевать! — Том попыталась выдернуть руку, но Ведьма сжала своими тонкими пальчиками её вдвое более толстое запястье с силой наручника. — Нет! Отпусти меня! Верни обратно!

— Здесь не имеет значения сила тела. Поэтому ты меня выслушаешь.

— Нет! Не хочу!

— Выбор. Иногда он есть. Иногда его нет. Ты не выбирала свою двойственность. Ты не выбирала такую жизнь. Ты даже не выбирала, как к этому относиться. Но ты выбрала быть слабой, зная, что можно быть сильной.

— Зная⁉ — Том, судя по всхлипам и шмыганью носом, расплакалась. — Я ничего не знала! Я ничего толком не видела! Вся моя жизнь — вот! Ты сама видела! Коридоры, залы, коридоры! Я не помню, когда последний раз небо было над головой!!! Что я могла выбрать⁉

— Выбора пути не было. Но была возможность решить, как его пройти. За краем будет ждать не казнь, а бой. Потому что сдаваться без боя неправильно.

— Я не понимаю! Ничего не понимаю! Почему это происходит именно со мной⁉ Я же старалась! Старалась быть послушной! Старалась быть хорошей!

— Там, где проводятся ритуалы, есть зеркало. Ты его помнишь?

— Ты меня не слушаешь, да⁉ Тебе плевать, что я тут говорю⁉ Ты продолжаешь говорить о своем! Ничего не объясняя, как и все тут!

— Оно старое. Темное. И внутри как будто плавают тени, если смотреть в полумраке. Помни о нем.

— Помнить что⁉ Зачем⁉

— Просто помни. Запомни это зеркало. Оно единственное станет важно, когда твой разум угасает. Сделай его своим якорем.

— Как⁉ Для чего⁉ Отпусти меня, пожалуйста! Я… Я хочу побыть одна!

— Зеркало. Запомни его. Запомни очень хорошо.

…

Ночь ритуала выдалась дождливой. Ливни и грозы были тут не редкостью, однако сейчас все усматривали в буйстве стихии определенный символизм. Выйдя перед членами культа, Вольфган с торжественным видом обвел взглядом собравшихся.

— «О-Мо-Омомо». «Один и Два дают Множество»! «Синергия», если говорить языком нашей философии, есть ключ к тайнам мироздания. Мы долго искали, и вот теперь мы стоим перед великой Тайной! Рискнем ли мы прикоснуться к ней или отступим устрашенные?

Неизвестность пугает. Но то, что мы можем получить — манит. Вы были там. Видели истинный мир, скрытый от нас бессилием наших чувств. Чтобы овладеть им, нам нужно научится видеть не глазами, но разумом. Цена этому велика. Если все получится, мы перестанем быть людьми. Но награда. Награда того стоит.

Вы спросите, что же может того стоить? Мы перестанем быть людьми! Мы оставим людские сомнения, страдания, слабость и смерть, став высшими существами, стоящими над присущими людскому роду ограничениями. Мы породнимся с богами! Но чтобы достичь этого, нам придется отбросить все, что мешает. Все! Готовы ли вы? Сейчас мы это узнаем…

Взяв с алтаря чашу с похожим на вино напитком, Вольфган пустил её по кругу. Пока единомышленники пили, он вывез из-за портьеры ложе с калекой и подвез его к модифицированной ванне Холея. Данная ванна отличалась от тех, что использовала Церковь мощными проводниками, соединявшими её с креслами, стоявшими вокруг алтаря и самим алтарем. Без особого усилия подняв истощенное тело, Вольфган погрузил калеку в воду и пристегнул его голову. Затем с улыбкой пригласил всех занимать свои места, а сам вышел в соседнюю комнату, чьи кафельные стены резко контрастировали с мрамором торжественного зала. Там Патриция перебирала хирургические инструменты, периодически бросая взгляды на Том, которая, дрожа от ужаса, мыла равнодушно стоявшую под струями холодной воды Ведьму.

— Они готовы. Надеюсь, система сработает надежно. Что у вас?

— Почти все. Кого вы собираетесь подключать первым?

— Я уже подключил Магистра. Затем Медиум. Потом вы выведете Том, — подойдя к той, Вольфган внимательно заглянул ей в глаза, — Что с ней?

— Не волнуйтесь — она будет готова.

Забрав Ведьму, Вольфган удалился. Патриция с успокаивающей улыбкой поманила Том к себе. Усадив ту на стул, она перетянула ей руку жгутом и приказала работать кулаком.

— Не бойся, малышка… — набрав в шприц препарат, Патриция ловким движением воткнула иглу в вену и принялась медленно давить на поршень, — Это поможет тебе успокоиться. Ты вся дрожишь. Что такое?

— Ничего, госпожа… Просто нервничаю.

— Почему?

— Ну… это же важный… ритуал? — речь Том начала путаться, а к щекам прилила кровь, — Он же очень… Важен?

— Ты переживаешь за ритуал? Ах ты маленькая лгунья. А может ты боишься, что мы узнаем, что вы сговорились?

— С кем⁉

— С этой маленькой ведьмочкой. Она же навещала тебя, верно? О чем вы с ней говорили?

— Мы не…

— Не ври. У тебя сейчас мутится в голове, но судя по тому, как бегают твои глаза, ты лихорадочно пытаешься понять, откуда мы знаем. Не напрягайся так, крошка — я тебе помогу. Сестры Шу. Вы думали, они разговаривают только друг с другом на своем смешном языке? Нет, маленькая моя. Нет… Но вы молодцы. Вы разговаривали там, где вас нельзя подслушать. Хотя это не поможет. Для нас достаточно самого факта сговора.

Введя содержимое шприца и вытащив иглу, Патриция откинулась, придавливая ваткой отверстие в вене и любуясь как Том беспомощно пытается сфокусировать взгляд.

— Так о чем вы там говорили?

— Про ритуал… Она показала, сколько людей вы убили… Сказала, что вы её тоже убьете и велела запомнить зеркало…

— Убьем? Нет, милая моя. Убить можно что-то значимое. Мы их потратили. Потратили их силу, их жизнь и смерть, их предсмертное отчаянье для поиска Тайны. Но это потом. Что еще вы придумали? О чем договорились?

— Ни о чем… Просто говорила… про меня… и себя… и… зеркало…

— Ты врешь! Отвечай, каков был ваш план!

— Я не вру… Нет плана… Просто зеркало… Зеркало это… Важно…

— Зачем ты врешь мне? Ты думаешь, что в этой сказке для тебя есть хороший конец, милая? Конечно же нет, — Патриция по очереди заглянула в расширенные зрачки Том, — Ты, как и все остальные, всего лишь расходный материал. Ты могла это принять и пожертвовать собой с радостью. Но ты решила попробовать обмануть судьбу. Вступить в сговор. А сговариваться против величия — большой грех. И кара за такое — безумие. О, милая моя, я больше не буду тебя жалеть. Я оголю все твои нервы и заставлю тебя на это смотреть.

…

Нравится ли ей быть их богом? Да. Ей нравится. Ей понравилось бы быть даже чем-то попроще. Лишь бы не быть собой. Плохо быть Том. И дело даже не в телесной аномалии, которую Алиса элегантно назвала «двойственностью». Нет — это как раз меньшая из её проблем. Главная проблема была в другом. В том, что сам факт её рождения был обусловлен не любовью. Она была проектом своих родителей. Не их ребенком, не человеком. Чем-то созданным просто из любопытства. Двойственность к этому ничего нового не добавляла. Будь она обычной девочкой или мальчиком, она осталась бы все тем же проектом. Неудачным проектом.

Почему это всплыло в голове именно сейчас? Что за воспоминания, недавние и грустные мелькают на задворках сознания и причем тут зеркало? Неважно. Сейчас она — Ометеотль. Бог двойственности, жизни и смерти, судьбы, удачи и многого другого. Выйдя в центр зала, Том дернула плечами, давая шелковой мантии сползти на пол, а окружающим полюбоваться на её тело. Наркотическое опьянение стирало страх и стыд, так что, раскинув руки, она в танцующем движении повернулась, позволяя рассмотреть себя, прежде чем начнется оргия. Ей приходилось проходить через это много раз. Иногда после она чувствовала себя довольно мерзко, так что Магистр помогал ей. Помогал забыться и очистится… От чего-то, не только этого. Не только от мельтешения часто не очень красивых тел, мерзких привкусов во рту и прочих вещей, которые противно вспоминать, когда спадает возбуждение.

Есть что-то еще, что она помнит. Не хочет помнить, не хочет знать, но все равно помнит. Только сейчас это не важно. Сейчас она Ометеотль и в крови играет возбуждающее зелье. Ведьме нужно семя. Много семени, дабы провести свой ритуал. И сейчас она сперва соберет его у всех, а затем передаст ей. Бережно передаст, не расплескав ни капли. От одной мысли об этом, Том бросило в жар. Это уколы госпожи Патриции. Почему они так хороши? Почему все вокруг слилось в калейдоскопе красок, чувств и эмоций, отрывающих тебя от земли? Почему с этой высоты все кажется веселым и несерьезным? Почему…?

Почему эти крылья вдруг исчезли и теперь она падает штопором в темную бездну забытья? Тонет в липком как смола ужасе того, что она… видела… вспомнила… Вспомнила то, что хотела забыть. То, что её заставляли забыть. Оргия кончилась. Кончилось распутное веселье. Наступила пора жертвоприношения. И она будет на это смотреть. Опять. И на этот раз Магистр не подарит ей блаженное забвение. Наказание. Госпожа Патриция желает её наказать, обрушив на неё все те ужасы, которые были не стерты, а просто запечатаны в памяти.

И она не может отвернуться. Не может отвести взгляд, наблюдая, как Патриция ловко лишает распластанное на алтаре тонкое тело сперва рук, потом ног, красиво раскладывая ампутированные конечности, затем останавливает кровь и накладывает повязки. И после снова зовет её. Том пытается перебороть себя, но не может. Это уже не яркий полет на крыльях чувств, а мучительная зависимость, удовлетворение которой вызывает отвращение к себе и только временное облегчение, но не удовлетворить её невозможно. Остальные наблюдают за этим кто с вожделением, кто со снисхождением, кто с улыбкой.

Только Патриция недовольна. Патриция хочет слез, мольбы, хочет увидеть ужас. Но ведьма смеется над ней. Она словно наслаждается процессом собственного убийства, наслаждается тем, что с ней делает Том и… и хочет этого? Волоски на теле встают дыбом, потому, что все тело пронизывает странная энергия. Вот о какой силе шла речь? Вот насколько мощными могут быть чувства и эмоции, подстегиваемые нестерпимой болью… Не болью… Это не боль, избавление от неё? Что за чушь? Но Том явственно ощущала это чувство. Строго противоположное тому, что должно было быть. Строго противоположное тому, чего добивалась Патриция. Зеркально противоположное… Белая вспышка в мозгу, совпавшая с оргазмом, лишила её сознания.

Привела в сознание тоже боль. Все члены секты были рассажены по креслам, находясь в каком-то странном трансе. Вольфган возбужденно глядел то на них, то на алтарь, где… Том почувствовала рвотный позыв от зрелища заживо вскрытого, словно лабораторная лягушка, еще живого тела, чье биение сердца и работу легких она могла видеть. Но спазмы отозвались новой болью и Том поняла, что игра в бога закончилась. Теперь она не Ометеотль. Теперь она — просто еще один подопытный, вынужденный наблюдать, как Патриция с улыбкой склонилась над растерзанным телом. Из горла вырвался крик отчаянья, который застрял в глотке. Услышав это, Вольфган повернулся к ней и торжествующе улыбнулся.

— Ты чувствуешь это? Я — чувствую! Вот он — врил! Сила нарастает! Скоро мы разобьем оковы нашей реальности, сорвем с себя шелуху нашей человечности и превратимся в новую расу! Расу господ! И ты будешь этому свидетелем. Госпожа Патриция! Все пока просто отлично. Я уже почти вижу призраки нашего величия. О! Смотрите!

Он указал вверх, где в тени оставленной низко висящими лампами проплыло что-то призрачное, что-то нездешнее, невыразимое и неописуемое. Воздух стал влажным и затхлым, словно в затопленной пещере. Патриция, вскинув голову, завороженно понаблюдала за этим видением, затем наклонилась к бледной как полотно Ведьме, на лице которой, тем не менее, играла довольная улыбка.

— Тебе все еще весело, милая? Хорошо. Радуйся. Ты привела нас к величию, смогла доставить не только разумом, но и телом к престолу Тайны. Я оставила тебе глаза, чтобы ты могла это увидеть, маленькая моя. Сейчас я заберу у тебя и их. Вот. Глазной нерв перерезан и теперь ты навеки во тьме. Но у тебя остался язык. Скажи мне, что ты чувствуешь?

— Легкость. То, что вы считаете Алисой, всего лишь её отражение. Ты не можешь уничтожить отражение. Ты можешь только разбить зеркало. Уничтожит ли это её? Надо быть очень глупой, чтобы так думать. Ты не в силах понять простые вещи, но вознамерились уподобится Владыкам. Смешно…

— Мерзавка…

Неясно было, что так задело Патрицию — сказанное, насмешливый тон сказанного или полное равнодушие к её усилиям, но, схватив зажимом язык Ведьмы, она вытянула его настолько, насколько позволяла анатомия и отсекла несколькими точными движениями.

— Ну что? Что скажешь тепехрь… Эхрьхе!!! Эф!!!

Вольфган, следивший за призраками во тьме обернулся на хрипы и увидел, что лицо Патриции перекосилось от боли, страха и недоумения. Выронив зажим с отрезанным языком она, закашлявшись, выплюнула свой, потянулась и её руки, выскользнув из рукавов балахона, упали на пол. Затем, с мерзким сочным звуком выпал кишечник, глаза, выскочив из орбит покатились в разные стороны, а ноги разъехались, роняя лишившийся рук и ног торс на мрамор.

— Хитро… Я предполагал, что она будет во влагалище или анусе. Там, куда нельзя заглянуть случайно. Но ты спрятала печать на виду. И ты знала, что тот, кто имеет желание проделать с тобой подобное, захочет слышать мольбы и крики. Поэтому печать сломает только в самом конце.

Вольфган, глядя на это жуткое зрелище, умудрился сохранить хладнокровие, но когда доставал оккультный знак из кармашка для часов, его пальцы подрагивали. Держа его, словно щит, он отступил, наблюдая, как с алтаря встает целая и невредимая Ведьма, а из зеркала, словно из воды потустороннего моря, выходит похожая на неё как две капли воды темная фигура, испещренная светящимися колдовскими знаками. Они идут навстречу друг другу, вытягивают руки и в момент, когда те соприкасаются, мрак под потолком становится черной водой, которая обрушивается вниз, затапливая зал…