И кто только придумал эту работу И что она за такая разнесчастная Лариса – вечно у ней все не так. Два года работает в бухгалтерии и никак не может привыкнуть. На работу идет точно в тюрьму. Отсидела свой срок: с восьми до пяти – и на свободе. Хотя комната их совсем на тюрьму не похожа: всюду цветы, на стенах плакаты, в окно – окно, конечно, без решеток, во всю стену – смотрит одним синим глазком море. Ларисин стол как раз напротив окна. За окном – солнце, жара. А у них в комнате – кондиционер. Мимо окна отдыхающие ходят, черные как арапы, а у них в бухгалтерии никто еще не загорел, на море кто по разу был, а кто и вовсе не был.

Сиди за столом, согнув спину перед компьютером, а лето проходит. И жизнь проходит. Компьютеры уже по ночам снятся, и во сне Лариса считает в программе 1C «Бухгалтерия»: количество отдыхающих, прошедших за день мимо окна, общее количество кошек, населяющих город, петухов – в масштабе края, количество компов в стране.

В бухгалтерии Лариса самая младшая, и, как младшей, ей приходится бегать в магазин – обедают тут же, да еще чай пьют раза по три в день. До обеда дожить – самое трудное, после обеда уже полегче будет, а как доберутся стрелки на часах до четырех, совсем хорошо, женщины разговоры заведут: у кого как дети устроились, у кого какой муж – пьющий, не пьющий, хозяйственный – все для дома, или наоборот; про двойки детей, про то, как не слушаются, да про то еще, кто как синенькие готовит, спорят – дольками их лучше жарить или икру делать. Глядишь – стрелки уже на пяти. Ура – домой!

На улицу выбежишь, до вокзала скорым шагом доберешься, дождешься автобуса, пятьдесят минут потрясся в нем – и дома. Теперь главное – забыть, что завтра опять на работу.

И что за дурочка была Лариса – школу не ценила. Побыстрей мечтала вырваться из школьных стен. Разве сравнишь школьную жизнь и нынешнюю? Весело было, друзья были, подруги. А сейчас ничего и никого. Друзья, подруги разбрелись, разъехались кто куда – вроде шапкой-невидимкой огромной накрылись. А Лариса так и осталась. Одна. Два года прошло после школы, а кажется – два месяца; ничего-то за эти два года не произошло. Просто удивительно. Когда в школе училась, каждый день что-нибудь случалось, один день не похож был на другой. А сейчас жизнь как пунктирная линия: черная черточка – ночь, промежуток – день. И ведет эта линия в никуда. Так поняла Лариса.

Может быть, во всем виноват разнесчастный Ларисин характер? С людьми тяжело сходится, к новому человеку подолгу привыкает, дичится новых людей. Пригласят ее на свидание… нет, вначале-то, наоборот— наизнанку себя выворачивала, настежь душу распахивала, смотри: все, что у меня есть, – твое; все о себе выкладывала, говорила-говорила, боялась остановиться. Сейчас, вспоминая, краснела Лариса, видела, как приукрашивала себя – хвасталась, лучше хотела казаться. Стыд-позор.

И ничего у нее почему-то не получалось. Раз сходит на свидание – больше не приглашают. Наглухо тогда захлопнула дверь к себе, с грохотом захлопнула, на ключ дверь замкнула и ключ выкинула – никто не заберется. Никто и не пытался.

Только дома никаких укреплений вокруг себя не возводила. Дома она была настоящая, без фокусов. Глупая так глупая – умную из себя не строит, не перед кем, здесь ее любят и такую; больно – слез сдержать не пытается; весело – хохочет до упаду, не пытаясь представить, как выглядит со стороны. И на дикие ее выходки дома никто внимания не обращал, да и дикими они никому не казались. Нежность накатит, возьмет и наскочит на двоюродную сестренку, что у них гостит, боком, как петух, пытаясь забодать ее головой; с котом соревнование устроит – кто лучше выводит мартовские рулады: Котофей или она; после углубленности в себя, перед возвращением в действительность, издает языком странный звук бл-лы-лым – и не нужно язык прикусывать, никто не оглянется на тебя, не смерит взглядом. Нет, не нужно было дома возводить вокруг себя укреплений.

За пределами дома была одна жизнь, дома – другая. Дома чуть не самыми важными людьми были кот да петух, а попробуй скажи об этом за пределами дома – засмеют. Но что же делать, если это в самом деле так. Так уж получилось. Нет у Ларисы любимого, нет ребенка, нет подруги. Одна тетка есть, да кот Котофей, да Петрович-пе-тух. Вот такая уж она, Лариса, смешная. Но это дома так. А за пределами дома не помнит Лариса о петухе и коте. Там свои, людские заботы. Есть два уровня жизни, Лариса решила: верхний – уровень людей, и нижний – животных. На корточки присядешь – и прикоснешься к нижнему уровню. Вот дома и живет Лариса, в основном на этом нижнем уровне, где жизнь по колено. Что поделаешь! А во весь рост поднимется – и не помнит, что нижняя жизнь существует. Опустится на корточки – заботы верхней жизни забудет. Чудно. Где-то Лариса прочитала, что, чем выше уровень цивилизации, тем человек дальше от равенства с животными. Да уж, какое тут равенство, когда живешь, как в детскую игру играешь: то присядешь, то встанешь, то встанешь, то присядешь. Еще Дядь-Вить этот появился, нарушил домашнюю гармонию, при нем срочно надо вскакивать с корточек, не дай бог, не успеешь.

А сегодня в верхней Ларисиной жизни неприятности: от главного бухгалтера нагоняй получила. До слез ее главная довела. Делали они квартальный отчет – как всегда, в страшной спешке, комп завис, главная продиктовала Ларисе цифры. Лариса эти цифры записала, а цифры не те оказались. Главная на Ларису давай кричать, откуда она цифры – с неба, что ли, – взяла?! Лариса сказала, откуда, главная давай отпираться, мол, не могла она такого сказать, мол, она главная и никогда не ошибается, сколько лет главбухом проработала, а Лариса без году неделю работает, едва программу освоила, а туда же – учить ее.

«Фу, змея», – бормочет Лариса по дороге домой. Добралась до дому – никак не успокоится. Все обиду свою теребит, рану себе растравляет да разнесчастную судьбу проклинает. Одно утешение, что завтра выходной.

Дядь-Вить в огороде сооружение какое-то возводит, никак, еще одна теплица будет? Загодя Дядя к зиме готовится.

– Ты чего не ешь совсем? – Тетка подошла к ней.

– Не хочется…

– Совсем есть перестали! И кот вон тоже второй день в рот ничего не берет. Отощал совсем. Не заболел ли?

– Выздоровеет…

– Выздороветь-то выздоровеет… Я вон анальгинчику ему в колбаске подала – так ведь не съел, гад, даже колбасу не жрет. Верно, отравился… Дерет его как не знай кого.

– А где он?

– Да на улице где-то.

Скоро Дядь-Вить из огорода пришел, с ним и Котофей. Оказывается, лежал под дверью – и не орал, не просился. «Он давно уж тут лежит», – Дядь-Вить сказал. Кот и вправду совсем отощал: да ведь летом он обычно такой тощий. Но Котофей почему-то и ходить не может: зад волочит, ползком ползает. Мяукает лишь изредка – и тоненько, жалобно. И рвет его… «Небось прибил кто-то», – глядя на кота, высказал предположение Дядь-Вить и отвел глаза. Стало кота рвать – Лариса на улицу его понесла, под мышки взяла, удивилась, до чего легкий стал, как котенок, она его просто взяла, а он заорал как ненормальный, будто ему на хвост наступили. Лариса кота на улице оставила, сама домой ушла: и чего орать?! Опять села думу думать. Нет, нужно из бухгалтерии этой уходить. А куда? Что она еще умеет? Только цифры в компе считать приучена. И куда ей деваться?..

Про то, что кот так на улице и остался, вспомнила только в постели: встала, принесла его. Когда брала на руки – опять заверещал. Она его держит под мышки – он вытянулся во весь рост, висит. Что такое с котом, неужто правда сволочи какие-то камнем запустили? Положила его на веранде на подстилку, завтра решила взяться за его лечение.

Назавтра кот был все такой же, собралась везти его к ветеринару. Анальгином-то его или антибиотиками не накормишь – тетка ведь пыталась уже, он же только травы признает. Между делом нашла в компе очередной сериал «Во все тяжкие», до того интересный – сил нет оторваться, про кота напрочь забыла. «Вот досмотрю серию и пойду к ветеринару», – подумала. На Котофея взглянула: где его оставили, там и лежит. Глаза закрыл, мяукать совсем перестал. Надо его на солнышко, решила, пускай погреется немножко.

Взяла под мышки – опять он кричал, висел подбитой уткой. Вынесла кота во двор, положила под окошко – чтобы выглядывать, смотреть, на месте ли он. Пошла, оглянулась: как положила, так и лежит, не шевельнулся даже, а взгляд ей вслед – тоскливый… Посреди глаз – черные штрихи. «Коти-ик», – позвала, он рот открыл, а не смог мяукнуть в ответ. Отвернулся, закрыл глаза. «Ничего, вот досмотрю серию – и пойдем к ветеринару…» – сказала, хотя неприятно ей было думать, что нужно идти куда-то, ветеринара этого искать, где он принимает-то, она даже не знает, да и, говорят, трудно его на месте застать: все по вызовам. Может, так выздоровеет… Всегда ведь выздоравливал. Но некогда было Ларисе особенно долго раздумывать про кота – очередная наркоманская серия пошла: не оторваться. Раза два к окошку подбегала: лежит. Потом засмотрелась – очень уж хороший сериал, вспомнила про кота – подбежала к окну: нету! На улицу выскочила, туда-сюда глянула: нету! Далеко ведь не мог уползти… Она же только что в окно смотрела – тут он был. Все кусты обшарила, грядки обошла – нету. Под сарай заглянула, в курятник заскочила, к Дядь-Вите подбежала: «Не видал Котофея? Он не мог, не мог далеко уйти, он – где положишь, там и лежит. Не мог…» – «Не-ви-дел!» – отвернулся. Проскочила остов теплицы насквозь: нету, нету, нету. Еще раз, не торопясь, весь огород обойти, только не торопясь, планомерно, под каждый куст заглянуть. Замяукал кто-то? Котик? «Котофей, обормот, ты где?» Нет, не Котофей это – чужой кот. Улицу надо осмотреть, дорогу. Бугор, дорогу, соседские огороды – все осмотрела. Нету. Пропал кот. Надо подождать, подождать до вечера, до завтра подождать, сколько раз так пропадал – приходил ведь, придет еще. Не может не прийти!

Но ни вечером, ни назавтра кот не пришел, не пришел он и послезавтра, и через неделю, и через месяц. Он совсем никогда не пришел.

Лариса долго плакала, опухла вся: если кто в дом заходил – пряталась, чтоб не пугались ее. Дядь-Вить смеялся. Потом она узнала, что кот был болен чумкой, что отнеси она его к ветеринару – пара уколов, и он был бы здоров. И Дядь-Вить, выходит, в гибели Котофея был совершенно не виновен. А она ведь его подозревала… А виновна была только она, Лариса.