Осенью нашелся Котофеев труп. Лариса у окна сидела, читала. Зачем-то оторвалась от книги, взглянула рассеянно в окно, сквозь сетчатый тюль видно: Дядь-Вить по огороду поднимается, в руке что-то несет. Корягу какую-то черную, сырую (только что дождь прошел), с четырьмя сучками, за один сучок и держит корягу… И вдруг на глазах ее черная коряга превратилась в черный кошачий труп, закоченевший в корягу.

Тетка к Дяде подбежала, на окна стала указывать, руками на него замахала: уноси, уноси скорей, не дай бог, Лариса увидит, расстроится опять… Унесли.

Лариса все в окно смотрит. Все видит Дядю, как он за лапу раскоряченный трупик несет. Мокрый труп-корягу…

Видно, рвало его – стоял, лапы расставив, так и умер.

Уполз умирать… А Лариса не нашла. Решил, что выкинули его, на смерть послали, чтоб на воле умирал, не пачкал дома. И уполз. А она не нашла…

Осенью же продали петуха.

Накопил Петрович сил и в очередной раз накинулся на Дядь-Витю. Тот без вички шел и лопаты под рукой не оказалось, стал, грозно матерясь, отшвыривать петуха, тетка увидала бой петуха с Дядь-Витей, прибежала Дядь-Вите на помощь. Петрович сгоряча и ее клюнул – да попал в венку на кисти руки, тетка запричитала, домой побежала йодом руку смазывать.

Вечером вся семья за чаем собралась, судьбу петуха стали решать.

– Зарубить, зарубить его надо. Я давно говорю, – первым высказался Дядь-Вить.

– Да хоть уж продать, – тетка, прихлебывая чай, смягчила приговор, – народ вон тоже жалуется, проходу от него нет.

Лариса просила оставить петуха. Тетка сердиться стала:

– Тебе петух тетки родной дороже! Чуть калекой не сделал.

И Лариса махнула на все рукой – делайте что хотите.

В воскресенье у корыта с зерном поймали петушка, посадили в хозяйственную сумку. Сумка мала для Петровича – голова на длинной шее наружу торчит, «молнию» на сумке до самой шеи застегнули, перья прищемив. Петрович притих – это его-то, хозяина всей округи, в какую-то сумку, как бутылку молока, засунули. Притих и испугался. Присмирел. Гребень-корона кровью налился. Сидит в сумке, пошевелиться не может – замок «молния» перышки тянет – не кококает, только мигает затравленно.

Сумка на крыльце стоит, курочки вдоль забора фланируют, на хозяина своего покоренного смотрят – Петрович, увидев их, голову в шею втянул, глаза закрыл. Долго тетка собиралась на базар – сумка все на крыльце стояла. Лариса вышла на крыльцо, присела перед сумкой – петушок открыл глаза, посмотрел на нее, погладила его по головке, по шейке. «Ко-ко-ко, – сказала ласково. – Ко-ко-ко?»

Не отвечает петух, опять закрыл глаза, бороду, жаром горящую, повесил.

Собралась тетка, приоделась, подхватила сумку, ушла.

«Ведь все равно его зарубят, если клеваться будет… Хоть бы уж не клевался», – тосковала Лариса.

Вечером тетка вернулась, рассказывает:

– Смирный такой стал, я его на веревочку за лапку привязала, ходит, кококает. Ребятишки маленькие подбегали, гладили его. Купили его абхазы из Абхазии. На машине, как барина, увезли. Черная машина, импортная, новая. Там и молодые были, а покупала старуха. Хорошая вроде старуха – вся в черном. Сказала: «Нет, не зарубим, держать будем, петух нужен».

Лариса вздохнула с облегчением.

Осень. За окном дождь, за окном бугор – желтый, скользкий. Лариса у окна сидит. Видит: на бугре петушок стоит беленький, с алой короной на голове, смотрит пристально в окошки, лапу вопросительно поднимет – то одним глазком посмотрит, то другим: как вы там живете?.. На подоконнике красавец котик лежит, глядит загадочно в окошко. Петушок громко – на всю гору слыхать – кококает, кот мявкает в ответ. Мигнула Лариса – и все исчезло. На подоконнике, кроме цветка в горшке (цветы, как кошачьи глаза, с продолговатыми зрачками посредине), нет ничего. Пустой бугор затянут прозрачным полотном в прозрачных рябинках дождя. Тоска… А как ее убить?! Прекратилась нижняя жизнь. Не с кем душу отвести…

Смотрит Лариса в окошко и песенку поет: