Лариса в сопровождении кота шла домой, входя в калитку, увидела на крыльце чьи-то чужие калоши: большущие. Дверь отворила: на веранде за столом тетка с Урсихой сидят, чай пьют с инжировым вареньем. Тетка торжественная, нарядная: не в обычном байковом халате, вытертом на животе до белизны, а в темном платье с белым воротничком, поверх платок накинут, с блестящей прошивкой, волосы в пучок заколоты, только носки на ней всегдашние – шерстяные самовязки с подшитой, чтоб не протиралась, подошвой: можно на тапочки наплевать. Сидящая спиной к двери Урсова обернулась:

– Вот и Ларочка пускай скажет…

– А что такое? – Лариса, совсем сбитая с толку, сумку на пол опустила, кот тоже пасть разинул: мяргнул вопросительно.

Тетка же ни гугу, сидит важная, губы поджала, скатерку теребит и смотрит в сторону.

– Вот скажи, Ларочка, долго ли тетя твоя одна жить будет?

– Как одна? Разве она одна живет?

– Ну, ты не в счет. Ты – отрезанный ломоть. Тебе уж двадцать лет…

– Девятнадцать. – Тетка голос подала.

– Ну, пускай девятнадцать, – Урсиха живо к ней повернулась, – дак ведь сейчас замуж-то ранешенько выскакивают. Небось уж половина Ларочких ровесниц замужем? Если не больше, да, Лар? А уйдет она, и останешься ты куковать. Одной-то ой-е-ей ведь как тяжело!

– Дак ведь мне уж шестьдеся-ат! Куда мне замуж-то соваться! Ведь уж старуха я, старуха! – проникновенным басом восклицала тетка, готовясь зачем-то реветь.

– Шестьдесят? Да вон на Измайловке в семьдесят восемь замуж выскочила. И ничего – живут. Это ведь только, чтоб скучно не было, да и хозяин нужен в доме, ой, как нужен!

– Вон у нас хозяин-то! – усмехнулась тетка, передумавшая рыдать, и кивнула на Котофея, развалившегося на подоконнике. Урсова повернулась поглядеть на кота, головой покачала:

– Это ведь не шуточки, Катя, серьезное дело! А котика вы не у Раи Зозули случайно брали? Говорят, у нее помет был от дикого кота: она ведь в лесу, почитай, живет, вот дикий кот к ее кошке и повадился: потому все котята вышли шелапутные.

Тетка вскочила с места, похлопала себя по бокам и еще головой покачала, кивая значительно Ларисе: мол, а я что говорила?! Хотя ничего подобного она не говорила.

– С хозяйством не тяжело ли одной? – вернулась к прежней теме Урсова.

– Ой, как тяжело! – согласилась, опускаясь на место, тетка.

– То-то же.

– Да что хоть за человек-то? – Тетка понемногу сдавалась.

– Хороший человек, – заторопилась Урсиха, – самостоятельный. Работящий. Он тебе тут все-все отделает, не узнаешь халупу свою. – И, наклонясь к тетке, заговорила вполголоса: – Свой-то дом он продал, к детям подался, но не ужился, видать, со снохами, а денежки-то тю-тю: прибрали уже к рукам детки-то. – И, распрямившись, уже обычным голосом: – Вот и мается! Жалко мужика. Прими: посмотришь, как оно. Не понравится, долго ли указать: вот Бог, а вот порог. И все дела! Ты его сразу-то не прописывай… а то знаю я тебя, добрячку.

Так появился в доме мужик по имени Дядь-Вить.

Небольшой такой, крепенький оказался мужичонка, с бесцветным лицом и короткими ногами. Штаны носил широченные, на два размера больше, чем нужно, и спадали они с него, свешивались на заду, чуть не до колен. С теткой жить они стали дружно: жить-поживать, да добра наживать. Хозяйственный оказался мужичонка, живо-два туалет трухлявый разломал – новый поставил, из кирпича; тетка денег дала – на веранде пол прогнивший сменил, в комнатах обои новые наклеил, в огороде теплицу построил с отоплением, цветов там насажал: тюльпанов да гиацинтов, цветы расцвели – два чемодана откуда-то приволок, наложил туда цветов, корни влажной тряпкой обернул и к празднику укатил куда-то в Россию, распродал там цветы по невиданной цене, деньги в доллары перевел и на книжку положил. Вокруг грецкого ореха стал ходить, вверх голову задирать – как лиса на виноград, ходил так, ходил, непорядок, решил: ствол на их стороне, а весь доход кому-то достается; позвал мальчишку соседского, Кольку, тот залез на дерево – давай орехи собирать, несколько дней собирал. Дять-Вить ему за это в кулек из-под сахара-песка орехов с верхом насыпал: «Ешь на здоровье…» «Да на фига они мне», – Колька сказал. Видать, не так рядились расплачиваться.

Тетка сердилась: «И чего ты, Лариса, дуешься, не умеешь ты людей ценить, ведь тебе же платье новое купили, а ты ходишь как обдергайка, вроде надеть нечего. Вот куда то платье девала? Чтоб носила. А то от людей стыдно – все в одном ходишь. Как скажут, бедно ты держишь ее, Катя, вот что значит не дочь-то! А зачем это мне. Тебе купили платье – носи. И джинсы еще купим». Путано как-то стала изъясняться тетка.

Котофей с Петровичем невзлюбили Дядь-Витю. Привыкли, что они тоже члены семьи. А Дядь-Вить сказал, что разбаловали животных, места своего не знают. Он их живо-два порядку научит. Кота с петухом он не то что за равных себе, а и за меньших братьев не считал. Бегают возле его ног какие-то: ну ладно, бегайте, только под ноги не попадайтесь – чтоб от греха подальше.

Котофей, тот и прежде был мужененавистником: мужчин-то в доме отродясь не водилось, и он к шуму, ими производимому, был очень неравнодушен. Как заслышит зычные мужские голоса да топот мужских ног, сейчас под кровать забьется или под стол и выглядывает оттуда. Но мужчины в доме появлялись редко, и потому кошачья реакция была только поводом для смеха. Очень уж не похож становился кот на себя обычного. А дело вот в чем оказалось: на мужчин у него было что-то вроде аллергии.

Услышит: Дядь-Вить на крыльце сапоги обколачивает друг об дружку, грязь оббивает – скорей под стол лезть, и облизывается там, вроде натыкали его мордой в какой-нибудь его грех. Потом понемногу привык. Но старался обходить Дядь-Витю стороной, особенно когда тот учить его взялся: своровал сосиску – отведал дядиного сапога, на диван залез – то же самое, на стол заскочил – за ушко и на солнышко. Если Ларисы нет – хоть вовсе домой не заходи. Мстительный и памятливый на обиды кот не мстил Дяде, видно, рассудил, что силенок его малых на это не хватит, а себе же выйдет дороже, еще и на улицу выкинут, а Кошкин дом сгорел, куда подашься? – махнул на все лапой.

Зато Петрович дрался как лев. Оставил кто-то калитку открытой – петух нырк во двор, важно к крыльцу подошел – идет, лапы высоко вскидывает, как солдат на параде: кококая, по ступенькам взобрался, скок-поскок – и наверх, за ним его куриное семейство следует, кудахчет-переговаривается на ходу: «Никто не видит? Нет, никто не видит. Вот и хорошо, ко-ко-ко». Дядь-Вить в это время на веранде чай пил. Только петух в дверь сунулся, поднялся он: «Эт-та куда еще?» – и получил Петрович такого пинка, какого в жизни не получал, переметнулся через собственную голову с царской, о семи зубцах, короной – и на бок надутый у крыльца упал, лапы протянул. Курочки переполошились, закудахтали на всю округу. Петрович на ноги встал: скорей в калитку. От стыда подальше, но заметку в памяти сделал. С тех пор перекрестился честной люд, избавившись от напасти: никого теперь Петрович не трогал, ни на кого внимания не обращал – идите куда хотите, целый день Дядь-Витю караулил. Увидит с бугра: выходит ворог из калитки, крылья раскинет – бегом вниз, налетит, как ястреб, и давай клевать. Дядь-Витя вооружился: хворостину выломал из молодой фундучной поросли. Гибкая получилась хворостина, длинная. Петрович его клевать – Дядь-Витя хворостиной бить. Петух, кококая, подпрыгивает высокуще, лапы растопырит – налетит, и лапами когтистыми орудует, и клювом, и крыльями – Дядь-Вить, матерясь, хворостиной его, хворостиной! Петрович громко вскрикивает от боли, но не сдается. Потом Дядь-Вить лопату взял… Петровича, всего в крови, Лариса спасла.

Отлежался петух, выздоровел – поумнее стал, изредка теперь нападал, в основном силы копил да кококал встревоженно, завидев Дядь-Витю, оповещал округу – ворог идет, злой ворог, берегись!