Выше бугра, за дорогой и поляной, где пацаны в футбол играют (мяч у них вечно в пропасть улетает, потому что поле на краю обрыва), на пригорке, в зарослях, стоял домок, недавно скроенный. В стороне ото всех хозяйств стоял, считай, что в лесу Жили там сестры Белобрововы. Близнецы. У одной никого не было, у другой был сын – Пашка-сантехник. Жили они там жили и вдруг домок свой продали. Это было событие: продавали здесь редко, к соседям привыкали, как к членам семьи, каждый про каждого знал всю подноготную – и к новому соседу долго приглядывались, примеривались, оценивали. К Белобрововым вроде уже и привыкать стали, признали за своих, хоть те жили обособленно, из зарослей редко показывались; Пашку уже стали приглашать, чтоб трубу починил, или прокладку на кране поменял, или унитаз новый поставил. И вдруг Белобрововы спешно продают свой домок, из зарослей спускаются на открытое место – парой остановок ниже центральной усадьбы, поближе к городу, а в домишке селится старуха со сдвигом. Вернее, жила-то старуха в городе, а сюда наезжала по субботам-воскресеньям: дачу, вишь, завела. Участок, который раскорчевали Белобрововы под огород, хоть и был с гулькин нос, весь зарос ожиной: ничего там старуха не сажала.

– Непонятно, зачем люди такие деньги тратят, дома покупают, если им огород обрабатывать лень, – рассуждала тетка, завидев на дороге старуху, обращалась она вроде бы к соседке и тезке Кате, с которой остановилась поговорить у калитки, или, с теми же примерно словами и стоя у той же калитки, – к Ларисе, сидящей на крылечке, или, на худой конец, – к Котофею, который охотился на птичек. Но старалась говорить громко и четко, чтоб слова ее достигли старухиных глухих ушей. Но старуха не реагировала: бойко поднималась на свой бугор. Энергичная такая старуха: в матерчатой розовой шляпе с неровно обвисшими полями, в косо сидящих очках (наверное, одно ухо выше другого: у Ларисы тоже так), туфли, несмотря на жару, черные, осенние, на шнуровке, каблуки назад отходят, а какие на ней платья: яркие, цветастые, с обязательной молнией в боку!

– И кто так одевается… В ее-то годы! – говорила, осуждающе качая головой, тетка.

– Зато ее петух не клюет! – вступалась Лариса, и этот аргумент затыкал тетке рот.

В самом деле, Петрович, на удивление, к ало-розово-красным цветам старухиных платьев был совершенно равнодушен. Но главное – оттого все соседи и решили, что у старухи нелады с головой, – в домишке она держала кошек. Навезла из города брошенных, бродячих: и взрослых, и котят – и устроила приют для кошек. Приедет на выходные, привезет для них корм, опять уедет. Затем, видать, и купила домик.

– Разве нормальный человек до такого додумается, – кипятилась тетка. – А я-то гадаю, чего она в сумках таскает?.. Полнущие ведь сумки в гору прет, и не лень: а это еда для кошек! Кошачья Бабушка.

Но потихоньку-полегоньку привыкли и к Кошачьей Бабушке, посудачили с месяц, похлопали себя по бокам – и привыкли. Мешать она никому не мешает. Пускай живет как хочет.

…Прошло лето, наступила осень, потом дождливая зима. В феврале пропал Котофей. Два дня нету его, три дня нету его, четыре, пятые сутки пошли… Лариса вся избегалась. Весь двор обыскала, под дом в окошки вентиляционные, от кошек заставленные осколками стекла, заглядывала; стекло отодвинув, кричала во тьму: «Котофей! Блоходур! Анархист паршивый, выходи!» – нет, не откликается кот ни на одну из кличек. По огороду, вскопанному под картошку, бродила, под грецким орехом стояла, голову задрав, – нет, не видать кота. Всю улицу обошла, у соседей спрашивала – никто кота не видел. В туалетную дыру с замиранием сердца заглянула: а ну как провалился, утонул в дерьме – нет, не видно. Поплакала, послушала теткины утешения: «Верне-ется… Куда он денется! Его бей – не убьешь. В прошлую весну ведь тоже куда-то на три дня пропадал – пришел. Гуляет он сейчас».

За теткиным окном ливень. За теткиным окном – бугор, желтый, скользкий, травка едва пробивается, извилистая тропка посредине. По тропе Кошачья Бабушка ползет вниз, оскальзываясь и выставив руки вперед. Чуть не упала, руками взмахнула (в руках – сумка), но как-то удержала равновесие. Ступила на дорогу – и повернула почему-то не направо, к остановке, а влево, мимо окошек прошла, и вдруг стук в дверь.

Тетка на машинке новые шторы подрубает, голову подняла:

– Стучит не то кто… – послушала, заглушив машинку. – И впрямь стучат.

– Войдите, – крикнула Лариса.

Дверь отворилась, явилась Кошачья Бабушка, без сапог (сапоги грязные на веранде оставила), но с сумкой – а сумка… вроде несла тяжелое что-то, а сейчас пустая.

– Проходите, садитесь. В ногах правды нет. – Тетка ей, и от работы отрываясь. – Лариса, дай табуретку. – Лариса табуретку подала. – Садитесь!

– Ничего, ничего, не беспокойтесь. Я так… Тепло как у вас!

– Дак печку ведь топим, – тетка ей. – У нас ведь не как в городе, парового отопления нету. И газ все ведут: с самой Олимпиады, никак не доведут.

Кошачья Бабушка покивала, но и только, не подхватила нить разговора. Повисло молчание.

– Ой, – всколыхнулась Бабушка, – а я вам котика вашего принесла…

– Где-е-е?! – дурными голосами вскричали тетка и Лариса.

– Да тут. На веранде.

Выскочили на веранду: Котофей сидит как ни в чем не бывало, уже стащил что-то, потому и не орет, ест усердно, только усы ходуном ходят.

– У-у, противный, – проговорила Лариса: не станешь же при чужих чувства свои показывать.

– Приезжаю сегодня, открываю дверь, – рассказывает Кошачья Бабушка, – а он там с кошечками моими. У меня же там сплошь одни кошечки, котов-то редко выкидывают, если только больной какой. И как он туда попал, ума не приложу. Наверное, в прошлый раз уезжала когда, не заметила, а он проскочил как-то, вот и заперла его там вместе с моими. Вот и сидел до сегодня. Уж такой тарарам там устроил: все выбраться пытался – очень бойкий котик. Чуть окно не разбил. Я ведь всегда запираю, не дай бог, злой человек проникнет.

После этого случая Кошачья Бабушка стала иногда заходить к ним, по пути к кошкам или когда обратно шла.

Оказалось, она вовсе не старая дева, как все почему-то решили: у нее есть дочь на Севере и внук-школьник. И это дочкины яркие до неприличия платья она донашивает. Тетка с Бабушкой даже подружились: очень тетке нравилось, что Кошачья Бабушка держит ее за старшую, прислушивается к советам, соглашается со всем, называет здравомыслящей женщиной. А как Бабушка за порог, тетка смеется над ней: «Вот ведь… непутевая. Бывают же люди!»

…Наступило мартовское тепло. Чашку Котофея Лариса выставила на волю. Дождь пошел, налил в чашку воды; Лариса края, от жира лоснящиеся, обтерла, воду выплеснула, положила туда еды, чашку у крылечка поставила, сама ушла книжку читать. Поглядела в окна верандные: Котофей только принялся за еду – прибежала чужая кошка, тоже к чашке подошла, кот покосился на нее – и отступил: ешь, мол, раз ты такая голодная. Сидит на ступеньке, лапкой морду трет – умывается, поглядывает, как кошка ест. Ну, джентльмен!

И Лариса вспомнила, зимой дело было: нагребала она уголь для печки, уголь крупный купили, антрацит, приходилось молотком куски расколачивать; дождь только-только перестал, но с кустов фундука капало (уголь под орешник, росший подле дороги, сгрузили), сидит Лариса на корточках – в дурацкой теткиной куртке, на голове шапка дутая, на ногах – три пары носков да калоши, колотит уголь, крошки угольные в лицо летят, с кустов капает: то за шиворот капнет, то на нос попадет, перчатки порвались – пальцы на волю торчат, черные, а угля еще полведра только, а рядом еще одно ведро, пустое, стоит. И дождь, судя по тучам, вот-вот опять зарядит. Такая тоска! Неподалеку Котофей устроился, мокрый весь, вонючий – гуляет. Сидел смирно, Лариса и внимания на него не обращала: сидишь – и сиди. Вдруг что-то сделалось с котом: заорал он дурным голосом и давай кругами ходить вокруг Ларисы. Пригнулся, вроде напасть хочет, и то с одного боку подберется, то с другого, кружит и орет. «Уйди, дурак!» – Лариса ему, и дальше продолжает колотить. А кот мяргнул вдруг дико, изловчился и цапнул ее по руке: аккурат попал в промежуток между рукавом и перчаткой. «Подле-ец!» – бросила ему, нет, не унимается, совсем озверел, вроде хочет прогнать ее отсюда. Да что такое?! А потом глядит Лариса: в сторонке, под соседним кустом фундука, кошечка примостилась: все четыре лапки вместе, и смотрит на нее искоса и… насмешливо. Лариса могла бы поклясться, что насмешливо смотрит и свысока. Эх, мол, ты – а еще Человек! Так рассердилась Лариса, до слез, – такой одинокой себя почувствовала, никому не нужной. И этот туда же!.. Да что ж такое! А она-то так его любит. И он ведь тоже: стоит ей домой его позвать, даже если только вышел на улицу, с любого дерева соскочит, прибежит; и встречает ее всегда и провожает. А тут… Какая-то кошка, выходит, дороже ему. Выхваляется перед ней, власть над людьми показывает, знает ведь, что не тронет его Лариса, сколько он ни бросайся. Предатель!

На другой день, в субботу, Лариса одна дома была, тетка в поликлинику уехала. Прибрала в комнатах – Котофея все нет. Так и не приходил со вчерашнего дня, гулена! Вдруг слышит: скребется кто-то. Открывает дверь: на крылечке кот сидит, в зубах мышь держит. Лариса опешила, Котофей важно вышагивает по веранде, взглянул на Ларису и мявкнул, мышь ей под ноги уронив. Лариса вскрикнула, отскочила. Мышь зашевелилась, пискнула сдавленно, побежала по половице – кот прыгнул, придавил ее к полу, снова поглядел на Ларису.

– Фу, дурак, уходи давай с мышкой своей, я только полы помыла.

Кот ослабил хватку: мышь опять побежала, он дал ей фору – и одним прыжком настиг, обхватил передними лапами, сам прилег, хвостом молотит, следит; потом кверху подкинул – мышь чуть в кастрюлю с супом не угодила, подпрыгнул – на лету поймал, опять подкинул – в Ларису мышь летит. Она завизжала, бегом в комнату – а кот за ней, жертву в зубах держит. Опять подбросил кверху – и все в Ларису метит. В конце концов, погоняв Ларису полдня, кот отгрыз серой пленнице башку, тронул пару раз обезглавленный трупик – и, зевнув, отошел. Ску-учно!

Тетка пришла, замела все, что от мышки осталось, на совок, на улицу выкинула. «Это он гостинчик тебе приносил», – выслушав Ларису, сказала. Хорош гостинчик! Мириться, значит, приходил, задабривал… Ишь, интриган хвостатый!

…Совсем потеплело. И дождь, если и зарядит, – так на день, не на неделю. Конец сезону дождей.

Лариса собиралась на работу, когда услыхала далекие удары: гром, что ли, гремит? Тетка послушала и захлопала себя по бокам, вскрикивая: «Ой, ой! В рельс стучат! Пожар где-то. Ой!» Выбежали на улицу: соседка Катя с бугра машет и орет: «Кошачий дом горит, скорей, скорей!»

Взбежали на бугор, оттуда уж видно: из зарослей дым столбом. Народ на поляне собрался, смотрят все на горушку, переговариваются между собой вполголоса, как на похоронах:

– Пожарных-то вызвали?

– Да вы-ызвали! А толку? Мужики лазили: там уж догорает все. Ночью, видать, загорелось.

Левка, директорский сынок, продекламировал:

– Тили-бом, тили-бом, загорелся Кошкин дом, – и схлопотал от матери.

– А где ж хозяйка?

– Да нету ее.

– Жалко все ж таки кошек. Живые ведь твари!

– Как не жалко! Вот взаперти-то сидели… Так бы, может, спаслись, разбежались.

– Так, говорят, орали!

– Да, я слышала. – Катя с бугра подтвердила. – Всю душу вымотали. Вот бывают кошачьи концерты в марте, а это в сто раз сильней, так орали, так орали!

– И ведь многуще их там!

– Да. Недавно замолкли.

– И дом-то жалко: хороший, новый совсем. Махонький, правда.

Кошачья Бабушка приехала через день после пожара, шла веселая, соседка Катя рассказывала: видать, не знала еще ничего, не сказали, значит, ей. Катя в окно ее увидала, валерьянку схватила – и следом. Кошачья Бабушка по полю футбольному идет – Катя за ней: «Алевтина Михална, а Алевтина Михална… – Оглянулась Бабушка. – Не ходили бы вы туда». – «Да почему же?»

А соседка не говорит почему, только следом бежит. Кошачья Бабушка на горушку свою ползет, Катя следом поднимается, и все свое: «Алевтина Михална, а Алевтина Михална…» – а сказать толком ничего не говорит, не решается. Под конец припустила Бабушка: бегом бежит, так разволновалась. Так вдвоем и прибыли на пепелище. Сильно, говорит, плакала Бабушка. Ходила по пожарищу, косточки кошек своих искала. Соседке жалко стало ее, взялась помогать.

После слух по селу пошел, что это Белобрововы постарались. Решили вернуть земельку: вначале-то продали задарма, чтоб долг какой-то срочный отдать, чтоб не порешили Пашку. И Кошачья Бабушка дом у них как-то неофициально купила, земля была не оформлена еще, а Белобрововы потом по-тихому на себя землю оформили, а дома как вроде и не было тут никогда: тоже не числился ни в каком БТИ. И Пашку-сантехника, говорят, видели в ночь пожара, околачивался поблизости. Но когда его допрашивать стали, оказалось, что у него алиби: да, мол, приезжал в поселок, но всю ночь провел с Танькой Буравлевой, которая может мои слова подтвердить. И подтвердила!

Больше Кошачью Бабушку никто здесь не видел.