Петух Петрович тремя годами младше кота. В хозяйстве – восемь беленьких, гребешки свешиваются на глаз, курочек, девятый петушок. Петрович говорун: то и дело бормочет что-то под клюв себе, а завидит опасность, обычно мнимую, вскококнет, на всю гору слыхать. Петух, такой же, как кот, длиннолапый, на земле стоит прочно: растопырит лапы, вопьется в землю когтями – попробуй сковырни. Поводит головой из стороны в сторону: ищет опасность. Один бок у Петровича толстый, надутый, а другой втянутый, как у проколотого мяча, – вовсе кособокий петушок. И ходит-то он боком, но это уж все они так, петухи, у них обычай такой: боком бежать, когда напасть собираются, до смерти заклевать. Петрович клевал всех подряд, будь то человек, корова или пес; размеры, рога или клыки его не останавливали: никого не пропустит, исключение делал только для хозяек. Мимо дома пройти было нельзя, а уж во двор завернуть – упаси боже, с бугра своего увидит, где обычно куры травку пощипывали, прибежит как угорелый, галопом скачет, точно конь, потом крылья растопырит, подлетит – и обязательно «хватит», как тетка говорила, клюнет куда-нибудь. А клюв-то у него точно красный ножик.

Правда, дурной характер Петровича не так давно оказался на виду, прежде он его тщательно скрывал под ангельскими перьями. Было их тринадцать петушков – и этот самый смирный. Двенадцать его обижали, били, клевали, он в драки не ввязывался, предпочитал отступить. Кормила его Лариса отдельно – с руки, а то бы с голоду помер: двенадцать его оттирали от кормушки. Только так он и питался: с ладошки. Все зерна склюет, за ногти примется. «Петрович, ты – дурак!» – Лариса ему, кококнет недовольно, отойдет. На руки брала петушка: сидит смирно, гладит его, как кошку, приговаривает: «Петя хороший, Петрович – молодец!», сидит, глаза закатит, только горлом побулькивает. Двенадцати петушкам скоро конец пришел, в суп попали, а этого, ручного, хоть и кособокий, Лариса спасла. И вот как только он один среди курочек остался, тут и обнаружилась его вторая, скрытая до поры, натура. Осмелел Петрович, почувствовав себя хозяином во дворе, за калитку вышел – и там давай командовать. Сперва соседских петухов разогнал – петухи матерые, в два раза больше Петровича, цветные-расписные, а этот грязно-белый (вечно вываляется где-то), невидный, но зато шустрый, злобный: подпрыгнет на полтора метра и наскочит сверху, только перья цветные-расписные летят во все стороны. Не стали соседские кочеты связываться с ним, бугор отвоевал Петрович и стал единолично там царствовать. На петухах силу испробовал, давай покрупнее добычу искать, на людей перекинулся: кто мимо его владений идет, берегись: подпрыгнет в рост человеческий и всадит клюв куда ни попадя. Ребятишки его оббегали десятой дорогой. Даже соседский Шарик обходил сторонкой: после того как Петрович оседлал его как-то раз и затылок продолбил, – Шарик бежал со своей ношей до самого дома и визжал, только у соседской калитки птичий жокей соизволил покинуть собачью спину – И что за животные такие непутевые, – сокрушалась тетка, – у людей животина как животина, а у нас? Что тот, что другой. Не иначе как сглаз. Ведь до чего смирный был петушок – и на-ко! Сглазил кто-то, Урсиха, поди, у ней глаз черный, нехороший.

Но на руки к Ларисе шел петух по-прежнему, как прежде, любил, чтоб его гладили, закатывал при этом глаза и горлом булькал, с руки ел по-прежнему и напоследок ногти клевал. Еще вели они между собой долгие беседы: выйдет Лариса за калитку, позовет: «Петрович, а Петрович, поди-ка сюда!» – петух, крылья раскинув, бегом летит с бугра. Лариса на корточки присядет, накормит его с руки, давай разговоры разговаривать: «Петрович хороший, умница», – нахваливает, петух в ответ: «Ко-ко-ко, ко-ко-ко», – соглашается, она ему тогда на его языке: «Ко-ко-ко?» – он отвечает. Поговорят так-то и разойдутся, довольные собой и друг другом.

По утрам она выпускала кур из тесного курятника на волю, задвижку отодвинет, дверцу откроет, сама отойдет в сторонку: сперва оттуда хлопанье крыльев да кудахтанье раздаются, после куры вылетают по очереди, а то и по двое, по трое, Петрович – последним. К кормушке идет деловито, не торопясь, не бежит сломя голову, как дурочки его неразумные, достоинства своего не уронит, подойдет – клюнет, пробу снимет, точно пристрастный повар, голову поднимет, перешагнет через корыто, с другой стороны попробует, опять покококает, по сторонам поглядит – только тогда есть примется, а курочки его тем временем тук да тук клювиками – последние зернышки подбирают, а не глядят по сторонам – его Лариса-то все равно накормит с руки…

С Котофеем Петрович дружбы не водил, но и не ссорился: признавал за собрата. У каждого своя жизнь. Но была у петуха одна цель: очень хотелось ему в дом попасть, потому только и косился на кота, когда тот мимо него прошмыгивал да орал по обыкновению – кот-то входил в дом невозбранно. Очень интересовало Петровича, как там внутри дома да что: станет на бугре, вытянет шею и смотрит в теткино окошко, то одним глазком поглядит, то другим – нет, не видать ничего. А оставь калитку открытой – сейчас шмыгнет в нее и не в огород рванет – помидорчика клюнуть или ягодку сорвать, – на крыльцо скок-поскок, в щель дверную головку коронованную просунет – дверь приотворится, он туда, а за ним и весь его гарем тащится, разбредутся по веранде, в кастрюльки заглянут, тарелки опрокинут, подушку пощиплют – пока Лариса не выбежит да не выгонит всех вон, на улицу.

И снова Петрович на бугре дежурит, заглядывает оттуда в окошки: то одним глазком, то другим. А Котофей с этой стороны сидит, на подоконнике, смотрит пристально на петуха. Молча так глядят они друг на друга: кот только щурится иногда, а петух вопросительно лапу поднимает. Потом Лариса кота есть позовет: «На, Котофей, на!» – заорет тогда котяра, предвкушая вкусный обед, и Петровичу хвост покажет.