Меня скрутили в три погибели, профессионально, жестко, не давая даже вздохнуть полной грудью. Я хрипел, пытаясь вырваться, но мордовороты Коршуна отлично знали свое дело, хулиганам за гаражами и отжимателям телефонов в моем мире к такому уровню стремиться и стремиться. Коршун сидел за столом, напряженно глядя в другую сторону от меня и нервно, словно с нетерпением, выбивая пальцами по столешнице какую-то незатейливую мелодию. Его плечи мелко подрагивали. Он даже не смотрел, как его «друга» вяжут.

— Тащите его к Алтарю, — глухо бросил он, и голос его звучал так, словно он сам себе читал приговор.

Меня поволокли за барную стойку. Я упирался пятками в гнилые доски пола, цеплялся за каждую щель, но меня тащили, как мешок с картошкой. Впереди замаячила неприметная, обитая железом дверь, которую я раньше, в полумраке таверны, даже не замечал.

— Пустите, уроды! Я вам всем… Я мастер спорта! — орал, брыкаясь ногами и пытаясь достать хотя бы одного из них коленом. — У меня разряд! Я вас в асфальт закатаю!

Но силы были неравны и расклад был явно не в мою пользу. Дверь распахнулась в черную пустоту. Меня с размаху швырнули в дверной проем и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. В голове мелькнула паническая мысль: «Ну все, подвал, каменный пол, перелом шеи. Финита ля комедия, Игорек».

Я сгруппировался в полете, инстинктивно поджимая подбородок к груди и напрягая мышцы, ожидая удара, боли и спасительной темноты.

Но вместо этого… Упал на что-то мягкое.

Не на камень. Не на солому. И даже не на гнилые доски. Поверхность подо мной спружинила, мягко приняв мое тело, и тут же вернула энергию удара, слегка подбросив меня вверх.

В нос ударил запах. Не вонь дешевого вина и не смрад сточных вод. Это был резкий, бьющий в ноздри, знакомый до слез запах. Запах резины. Запах старого, въевшегося в стены мужского пота. Амбре дешевых дезодорантов, которыми щедро поливались первокурсники. И, конечно, сухой, пыльный привкус магнезии.

Открыл глаза. И забыл, как дышать! Надо мной был не закопченный, покрытый паутиной потолок таверны, а высокие, выкрашенные белой, местами облупившейся, краской своды. Под потолком висели ряды ламп дневного света, длинные такие трубки, половина из которых, как всегда, нервно мигала, издавая характерное «з-з-з».

Я лежал на синем борцовском мате. На том самом, с потертым пятном в центре, где мы обычно отрабатывали броски. Вокруг слышалась симфония, которую я не слышал уже, казалось, целую вечность: глухие шлепки тел о маты, тяжелое, ритмичное дыхание, скрип кроссовок по резине и чей-то сдавленный мат после неудачного приема.

— Соколов! Ты совсем охренел⁈

Этот голос. Громоподобный, басистый, способный перекричать взлет реактивного самолета!

Я поднял голову, боясь поверить своим глазам. Надо мной, уперев руки в бока, стоял Семеныч! Мой тренер! Живой, настоящий, монументальный, как памятник Ленину. Он был в своем вечном, священном темно-синем костюме «Адидас» с четырьмя (да, именно с четырьмя, китайский рынок рулит) полосками. На шее у него болтался старый советский секундомер и свисток на шнурке.

— С-семеныч? — пролепетал я, чувствуя, как челюсть отвисает до пола, а глаза становятся размером с блюдца.

Я огляделся, вертя головой как сова. Это был мой зал! Зал родного университета! Вот шведская стенка, где мы умирали на качании пресса, а тут турники, на которых сушили трико и соревновались в подтягиваниях. Вот старый плакат «Быстрее, выше, сильнее» на стене, где атлету кто-то маркером пририсовал гусарские усы и сигарету еще три года назад!

Моя команда: Леха, Димон, Саня! Они разминались, бегая по кругу. Такие живые, веселые, без всяких доспехов и мечей!

А я… Я посмотрел на себя.

Грязная одежда средневекового бродяги исчезла. На мне были мои любимые потертые джинсы и футболка, которую мне подарила мама!

— Ты чего разлегся, тюлень⁈ — орал Семеныч, и его лицо начало наливаться фирменным багровым оттенком. — Тренировка началась пятнадцать минут назад! Ты почему без формы⁈ Что, забыл⁈ Ты голову свою дома не забыл, дуболом⁈

— Я… она… — я начал заикаться, пытаясь состыковать две реальности в одной голове. — Она в сумке… В замке… У герольда… Ну, который церемони…церемоне… да как же это выговорить…

— У какого герольда⁈ — рявкнул тренер. — Ты что, белены объелся⁈ Или пива перепил⁈ Какой замок, какой герольд? Соколов, ты бредишь?

Он ткнул пальцем-сосиской в сторону раздевалки.

— Марш переодеваться! У тебя две минуты, или будешь мыть полы языком! Хотя нет, стой!

Он посмотрел на меня с каким-то странным, внимательным прищуром. Подошел ближе, заглянул в глаза. Надеюсь, он понял, что формы у меня с собой как бы нет, поэтому смысл меня в раздевалку отправлять.

— Ты сегодня сам не свой, Соколов. Глаза шальные, зрачки расширены, бормочешь какой-то бред… Тебе мозги, что ли, окончательно на парах сломали? Или влюбился?

— Наверное, — честно признался я, поднимаясь на ноги. Ноги пружинили. Я ощупал себя. Руки целы. Ребра не болят. Ни цепей, ни синяков от кандалов, ни запаха канализации. Только запах дома. — Тренер, а это… правда? Мы сейчас… здесь?

Семеныч закатил глаза так, что остались одни белки.

— Нет, блин, в матрице! Морфеус, дай ему таблетку, а то у парня крыша течет! Соколов, ты меня до инфаркта доведешь. Ладно, раз ты такой «особенный» сегодня, сделаем исключение. Форму возьмешь в дежурке.

Он поднес свисток к губам и дунул так, что у меня зазвенело в ушах, выбивая остатки мыслей о магах и драконах.

— Группа, стоп! Внимание! Халява кончилась! У нас сегодня контрольный спарринг. Решается вопрос по путевке на межгород. Кто сачкует, тот едет к бабушке в деревню картошку копать!

Он повернулся ко мне и хищно, недобро улыбнулся.

— Соколов, раз ты опоздал и несешь чушь, тебе штрафной. Ты в паре с Волковым.

У меня внутри все похолодело. Волков. Андрей Волков. Мой персональный кошмар. Мой вечный соперник. Здоровый лось, на голову выше меня, техничный, наглый, самоуверенный. Он всегда меня уделывал. Всегда. Я ненавидел его лютой, черной ненавистью. Из строя вышел Волков. Ухмыляясь своей противной, лощеной улыбочкой, он разминал мощную шею.

— Ну что, Игорек? — бросил он, поправляя трико. — Готов опять носом мат полировать? Или сразу сдашься, чтобы не позориться?

И тут меня накрыло.

Волна. Цунами.

Злость. Дикая, первобытная, холодная злость.

Я прошел через ад. Я сидел в королевской темнице! Меня пытал архимаг! Меня предал лучший друг! Я бежал по канализации, захлебываясь дерьмом и выжил там, где этот хрен лысый Волков умер бы от разрыва сердца при виде первого же наточенного меча! И этот клоун будет мне угрожать? Мне⁈Резко развернулся, направляясь в бытовку забирать дежурную форму. От злости, чувств и эмоций, все плыло, как в тумане, а в ухаб бешено и надрывно-ритмично колотилось мое собственное сердце. Переодевался я чисто на автомате и этот момент в голове плыл словно быстро перемотанная пленка.

— Я готов, — тихо сказал, возвращаясь обратно в зал. Голос прозвучал странно, как-то слишком низко, спокойно, с металлическими нотками, которых я раньше за собой не замечал. — Только ты потом не плачь, Андрюша.

Волков перестал улыбаться. В его глазах мелькнуло сомнение, но он тут же его скрыл.

— Бой! — свистнул Семеныч.

Волков пошел в атаку. Резко, агрессивно, как он любил. Раньше я бы дернулся, ушел в глухую защиту, запаниковал. Но теперь я… я был другим. Мир словно замедлился. Я видел каждое движение его мышц, заметил, как напряглось его бедро перед выпадом. Уловил, куда он смотрит и предсказал его маневр и выпад.

«Медленно», — подумал я с ленивым удивлением. — «Как Коршун под транквилизаторами. Или как тот стражник с алебардой, только без алебарды».

Волков попытался пройти в ноги, так сказать, решил зайти с коронного своего приема. Быстро, технично. Для всех в этом зале это было молниеносно. Для меня, все еще как в замедленной съемке. Я не стал убегать. Я шагнул навстречу. В голове всплыли не уроки Семеныча, а грязные приемы, которые во мне взрастил Коршун. Рефлексы, вбитые кучей моих поражений в наших с ним спаррингах на том злосчастном корабле, сработали быстрее мысли. Я перехватил шею оппонента в жесткий захват. Не спортивный. Злой. Заблокировал руку. Волков хрипнул, пытаясь вырваться, но было поздно.

— Полетели, — шепнул я.

Рывок! Спина сработала как стальная пружина. Волков, этот стокилограммовый лось, взлетел в воздух, как пушинка. Он описал красивую, высокую дугу и…Удар! Он впечатался в мат с таким грохотом, что, казалось, здание университета подпрыгнуло.

Чистая победа. Туше. Даже собой прижимать к мату не нужно, вряд ли так быстро дернется вставать. Абсолютное доминирование с моей стороны! Волков лежал раскинув руки и хватал ртом воздух, глядя в потолок остекленевшим взглядом.

В зале повисла звенящая тишина, слышно было только жужжание ламп. Семеныч смотрел на меня, открыв рот, и его свисток выпал из губ. Леха и Димон застыли с выпученными глазами.

— Победа… — прошептал тренер, забыв свистнуть. — Соколов, ты… ты где так научился? Это же… не твой уровень…

Я стоял посреди зала, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин сменяется пьянящей эйфорией. Вытер пот со лба. Губы сами собой растягивались в счастливой, идиотской улыбке.

— Места надо знать, Семеныч, — подмигнул я ему. — Места надо знать. Жесткие там тренинги, с полным погружением.

А дальше все закрутилось, как в бешеном калейдоскопе. Кто-то нажал кнопку быстрой перемотки на пульте от моей жизни. Вот я еду на межгород. Соперники кажутся мне сонными мухами. Бросок, удержание, свисток. Бросок, болевой, свисток. Золото.

Вот межгородские соревнования. Я даже не потею, читаю их движения, как открытую книгу. Золото.

Вот Чемпионат России. Финал. Против меня стоит бородатый дагестанец, легенда спорта. Он смотрит на меня зверем, а я смотрю на него и вижу… страх. Я ломаю его психологически еще до первого свистка. Он ошибается. Я нет. Золото.

Сборы. Самолеты. Отели. Интервью.

— Игорь Александрович, в чем секрет вашего успеха?

— В диете. Ем магию на завтрак. Шутка.

Меня показывают по телевизору в прайм-тайм. Отец звонит. Голос дрожит от гордости:

— Молодец, сынок! Я всегда знал! Жаль, в политику по моим стопам ты не пошел, но твой талант открылся в спорте! Ты наша гордость!

Мама плачет в трубку:

— Игорюша, ты только береги себя! Мы тебя любим!

Это было как наркотик. Чистый, дистиллированный кайф. Все, о чем я мечтал всю жизнь. Все, ради чего я терпел унижения от Волкова и оры Семеныча.

И вот он пик. Чемпионат Мира. Огромная, залитая светом арена. Тысячи людей скандируют мое имя, рев трибун бьет по ушам, как прибой. Свет софитов слепит. Я стою на верхней ступени пьедестала. Выше всех. В моих руках огромный, тяжелый золотой кубок. Он холодит ладони. Звучит гимн. Я пою, приложив руку к сердцу, и по щекам текут слезы. Настоящие, мужские слезы счастья.

Я — Чемпион! Я лучший! У меня есть слава, деньги, уважение, любовь родителей. Я счастлив. Господи, как же я счастлив! Это то, к чему я шел всю жизнь и это произошло со мной в реальности! А то, с магами и канализациями был просто страшный сон.

— Поздравляю, — раздался тихий, вкрадчивый голос.

Он прозвучал не из динамиков стадиона. И не с трибун. Он прозвучал прямо у меня в голове, перекрывая рев толпы и звуки гимна. Холодный, как лед, и спокойный, как смерть. Я оглянулся и рядом с собой никого не обнаружил, а в голове раздался чей-то не сильно приятный едкий смешок.