Записка

Несмотря на то что Троицкий привел их к Лошаднику, вместе со всеми участвовал в операции по изъятию золота и, в сущности, в одиночку захватил Сажина, с него по-прежнему не спускали глаз.

Сторожа не приставляли, но о том, чтобы покинуть дом на Марьинской, нечего было и думать. Связи нет, а значит, рассчитывать придется только на себя.

Итак, как говаривал месье Буше — известный парижский патологоанатом, у которого Захар учился делать вскрытие, — что мы имеем «в сухом остатке»?

Саквояж с золотом найден. Кто вор, тоже понятно, как и то, кому и для чего предназначались слитки.

И что с того?

Да ровным счетом ничего!

Интересно, Маклаков все еще ждет его доклада об успешном раскрытии «пустяшного» дела о пропаже, или это с самого начала было игрой? Чьей? Маклакова? Или против Маклакова?

Возможно, игра идет на таком уровне, что и министр внутренних дел в ней только пешка? Пока он многого не знает, но кое в чем уверен. Идет подготовка к убийству царя, его семьи и приближенных.

Где-то заложено энное количество тротила, и предназначен он самому главному лицу империи. Для подстраховки — новейшее изобретение Пороха, которое собираются сунуть кому-то в карман. Интересно, сколько их, этих «футляров для сигар»? Сто? Двести?

В любом случае при такой скученности людей эффект от взрывов будет колоссальный. Такого страна еще не видела. Невозможно? Николая Второго и всех, кто рядом, будут усиленно охранять?

Уже можно смеяться?

Столыпина в упор застрелили в театре при огромном стечении сотрудников Охранного отделения в непосредственной близости от императора. Петр Аркадьевич остановился у барьера оркестровой ямы, чтобы поговорить с министром двора бароном Фредериксом и графом Потоцким. Террорист Богров стрелял, подойдя почти вплотную. Из «Браунинга», который он непонятно каким образом пронес в театр. При этом ни начальник Киевского охранного отделения Кулябко, выдавший Богрову входной билет в театр, ни остальные, которые могли быть причастны, не понесли наказания. Дело закрыли по личному распоряжению Николая Второго.

Каково?

Невольно приходит в голову мысль, что не наказавший убийц верного министра, — Захар был уверен, что Богровым умело манипулировали, — император будет наказан сам. И неважно, чьими руками. Наказание всегда посылается свыше.

Если не найдется тот, кто не позволит этому случиться.

Выходит, в этот раз честь выпала ему, Захару Троицкому?

Сдюжит ли в одиночку?

Вот и проверим.

Недаром говорится: чему бывать, того не миновать.

Листок, засунутый в рукав, удалось достать только глубокой ночью в домишке за Костромкой, когда вышел в уборную. Майские ночи становились все светлее, поэтому можно было разобрать, что написано: цифры и буквы напротив них.

Насчет первых догадаться несложно: речь о деньгах. Буквы, вероятно, означали адресата — того, кому деньги предназначены. Однако они ни о чем Троицкому не говорили. Имена и фамилии или, может, псевдонимы?

Примечательным в зашифрованной записке была лишь последняя фраза: решено Правоведом. Еще одна загадка. И именно она, кажется, самая главная в этой истории.

Правовед. Кто им может быть? Присяжный поверенный, судья, адвокат или просто профессор правоведения в университете?

Вариантов много, но только не для того, кому была предназначена записка.

Ее, зашитую в подкладке саквояжа, должен был прочесть получатель груза.

Выходит, Савва или Богдан. Почему же они ни разу не упомянули о саквояже, не приказали его разыскать во что бы то ни стало? Почему Андрей, подойдя, отнесся к важной вещи совершенно равнодушно?

Это может значить лишь то, что получателем, точнее, конечным адресатом не был никто из них. Следовательно, они в этой пьесе не главные герои. Тогда кто?

Троицкий сунул листок во внутренний карман жилета и стал думать.

Очевидно, тут целая цепочка выстраивается, но главных звеньев три: хозяин золота, он же главный казначей операции, написавший записку, главный организатор, каким, возможно, является Правовед, и главный исполнитель, тот, кто отвечает за успех теракта здесь, в Костроме, непосредственно в месте проведения.

Казначей — назовем его так — может находиться далеко. Например, в Твери или Нижнем Новгороде, куда якобы везли груз. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что это кто-то из руководителей страховой компании «Волга» и очень богатый человек, тайно сочувствующий революционерам. Впрочем, почему тайно? Нынче в борцы с режимом не записался только ленивый. Этого вычислить не так уж сложно. Как ни странно, золото, вопреки утверждению римского императора Веспасиана, пахнет. Да еще как!

Теперь Исполнитель. Без сомнения, он находится в Костроме. Более того, это человек из властных структур. Из тех, кто допущен бывать во всех местах, где будут проходить мероприятия. Ему доверяют. Возможно, кто-то из членов комиссии по организации торжеств. Он будет в непосредственной близости от места взрыва. Очень близко, но так, чтобы не пострадать самому. Более того, он обеспечивает результат теракта. Не о нем ли говорил Андрей?

Вычислить этого человека будет сложно, но в целом задача выполнима. Кстати, первый подозреваемый готов. Новый любовник Ирэн Яков Стрелецкий более чем годится на эту роль.

С уверенностью утверждать сие рано: не ошибиться бы. Ирэн могли поручить отвлекающие маневры. Для иных целей она кажется слишком легкомысленной. Кстати, почему он ни разу не слышал ее имени из уст членов группы? И ни разу она тут не появилась. Вдруг он ошибается на ее счет? Что, если отвлекающим маневром была как раз роль искательницы удовольствий?

Ирэн следует заняться немедленно, хотя, если его подозрения не беспочвенны, это опасно. Захар был уверен, что Ирэн ничего о нем не знает. А так ли это?

Если не так, то пора признаваться в собственном непрофессионализме.

Не хочется, конечно. Но так ошибиться? Неужели он и вправду был в нее влюблен? Ничем другим подобной слепоты не оправдать.

Ладно. Посыпать голову пеплом преждевременно. Проверить, кем является Ирэн на самом деле, несложно. И он это сделает.

Итак, Исполнитель. Наверняка известен не всем членам группы. Но Савва и Богдан его знают. И знают именно в лицо.

Значит, узнает и он.

Казначеем займется Дмитрий.

Остается Правовед. Вот до кого добраться будет по-настоящему трудно.

Он не имеет отношения к страховой компании. Он не появится в Костроме.

Может быть где угодно, хоть в Париже, но именно он дергает за ниточки. Управляет и Казначеем, и Исполнителем. Всеми ими.

Кто же он?

Ни одной зацепки.

Возможно, Киселев что-то знает? Возможно даже, что именно он зашил записку в подкладку, получив ее от Казначея? И, возможно, между ними упоминались другие имена? Не Правоведа, но тех, кто с ним связан?

Нет, это фантазии, не более. Он всего лишь курьер.

К тому же Киселев ничего не помнит. Или играет в потерю памяти. Возможен и такой вариант.

Чтобы выяснить это, надо попасть в больницу. До этого момента он задавал Киселеву одни вопросы, теперь задаст другие.

Что-что, а вопросы задавать он умеет. А еще умеет мастерски имитировать приступ язвы, падучей болезни или сердечный. На выбор. Одного его, разумеется, не выпустят, но не будет же соглядатай торчать в палате весь день.

План был хорош, оставалась некая опасность, что его узнают медсестры или кто-нибудь из врачей. Борода все еще была приклеена к лицу, но в обычной одежде на священника Троицкий все же походил мало. К тому же, когда люди видят перед собой рясу с наперсным крестом, на лицо особого внимания не обращают. А если и обращают, то не запоминают. Крест заслоняет человека.

Вряд ли в больнице будет иначе. Там вообще смотрят не в лицо, а туда, где тебе больно. А уж на бедняков даже люди, давшие клятву Гиппократа, не смотрят вообще.

Приступ случился вечером.

Троицкому стало так плохо, что испугался даже Савва.

— Везите его куда хотите! Только бы тут не кончился!

— Мне бы в больницу, — задыхаясь и истекая потом, шептал бледный, как смерть, Троицкий. — Там знают, что делать. Денек отлежусь и все в порядке будет.

— Почем знаешь? Может, помрешь?

— Не помру. Не впервой со мной такое. Вот увидите, стану краше прежнего.

— Если шутит, помирать не собирается, — согласился Богдан и вызвался доставить беднягу в больницу.

Все случилось, как Троицкий планировал. Сдав стонущего больного медсестрам, Богдан уселся в приемном покое, однако был выгнан оттуда на улицу. Собирался ли он ждать там до утра, Захару было неинтересно. Даже лучше, если бы ждал.

На его счастье врачей в больнице уже не было. Кое-кто из них запросто мог разоблачить симулянта, а это означало бы провал. Сестричка уложила его на койку в коридоре — в палатах мест не осталось, — дала выпить микстуры и велела успокоиться, с чем Троицкий согласился немедленно, перестав корчиться, как только она скрылась за поворотом.

Через некоторое время больница угомонилась, хотя полной тишины здесь не наступало никогда. Выждав, Троицкий слез со своей койки и направился в палату Киселева.

Все ее обитатели крепко спали, а на месте страхового агента лежал… нерусский старик с длинной бородой.

Оторопев, Троицкий несколько минут стоял над ним, пытаясь угадать, куда мог подеваться едва живой больной, и тут от кровати у окна послышался шепот:

— Нету его больше…

Вздрогнув, Захар обернулся. На него глядел грузный дядька с порезами по всему лицу и синяком под глазом.

— Умер?

— Нет, не умер. Девка одна его увела.

— Ка… какая девка?

— Круглолицая такая. Монашка или кто.

— Куда увела?

— Да кто ж ее знает. Доктор ругался, лихоманкой ее называл. Я только поступил, от боли маялся. А тебе он зачем?

Ни слова не говоря, Троицкий вышел из палаты и, оглядевшись, не видит ли кто, подался на выход. Без Киселева здесь делать нечего.

Во дворе навстречу ему вылез из кустов тот, кто сторожил его в первый день, — Илья.

— Ты чего? Оклемался, что ли, уже?

— Я же говорил: укольчик — и все пройдет.

— Ну, тогда пошли, а то я замерзать начал.

По пути Троицкий ломал голову над тем, что заставило Грушку выкрасть Киселева из больницы, и вдруг вспомнил разговор, который слышал, лежа связанным на полу. Лошадник тогда поручил «навестить» агента в больнице. Скорее всего, бандиты действительно явились, чтобы убить беднягу. Но как Грушка догадалась? Да ладно, догадалась — умудрилась перехитрить бандитов! Вот бедовая девчонка!

Только куда они с едва живым Киселевым подевались?

Между тем Грушка была совсем рядом, через две улицы. Мыла уборную, наказанная за ослушание. Она и забыла, что пошла с поручением! Вернувшись, кинулась к сестре Марфе с вопросами, не бывал ли нынче в обители отец Антоний и не знает ли кто, где он живет. Та аж глаза вытаращила от такой наглости, а придя в себя, с криками и бранью погнала Грушку прочь, да еще наказание придумала хуже некуда: кроме уборных заказывалось ей отлучаться из монастыря под страхом геенны огненной, в которой гореть Грушке, коли ослушается.

Другая на ее месте обливалась бы слезами и молилась о спасении своей грешной души, но Грушка только стиснула зубы и, ни слова не говоря, пошла исполнять приказание. Геенна огненная ее не пугала. Она боялась, что больше никогда не увидит отца Антония.

Глубокой ночью Грушка вернулась в келью, но спать не легла. Надела на подрясник теплую вязаную кофту, повязала потуже монастырский платок и, тихонько выйдя за дверь, направилась в дальний угол сада.

Хватились ее не сразу. Только после утреннего правила сестра Мария заметила, что девчонки нет в толпе послушниц. Кинулись искать, но Грушки простыл и след.

— Ну, погоди, лихоманка ты этакая! — в сердцах вскричала сестра Марфа. — Вот я тебе!

Утро Грушка встретила на пристани, где с зарей уже начал собираться разный народ: рыбаки в предвкушении улова, крючники и грузчики в ожидании раннего парохода, попрошайки всех мастей и торговки с корзинами, наполненными свежим молоком, пирогами и всяким другим печевом. От съестного духа у голодной Грушки закружилась голова.

Но хуже было другое. Она собиралась искать отца Антония, но теперь ее решимость потихоньку испарилась. А ну как он не хочет, чтобы его нашли? Надоело, что она за ним таскается, вот и решил отделаться от прилипалы.

Или тут не о ней речь? Дело важное у него, не до пустяков. И не пропал он вовсе, а… затихарился. От врагов скрывается или задумал чего. Станет она про него спрашивать, только хуже сделает. Лишнее внимание привлечет. А ему, возможно, это хуже горькой редьки.

Эта мысль совершенно лишила Грушку уверенности, и она, не в силах ни к чему прикрепиться, уселась на камушек, подперев рукой щеку.

Ну и как теперь быть?

Через некоторое время к дебаркадеру пришвартовался первый пароход. На пристани все пришло в движение, забегало, засуетилось. Грушка взирала на это оживление равнодушно. Ее заботы были иного рода, и они никого не трогали.

Внезапно в толпе сходящих на берег пассажиров Грушка заметила знакомое лицо. Этого молодого человека она однажды видела рядом с отцом Антонием. Они встретились на площади возле торговых рядов, совсем немного поговорили — буквально несколькими фразами перемолвились — и разошлись в разные стороны. Грушка, следовавшая за батюшкой по пятам, запомнила юношу чуть старше ее самой.

Сойдя с парохода, тот внимательно посмотрел по сторонам — не отца ли Антония ищет глазами? — и, обойдя обелиск Московской заставы, двинулся по Верхней Набережной в сторону духовной семинарии.

Не медля ни минуты, Грушка кинулась за ним.

Что бы ни случилось, она выяснит, куда тот направляется.