Грушкины мытарства

Грушка не была круглой сиротой. Да, ее родители умерли, но в Богословской слободе рядом с Ипатьевским монастырем до недавнего времени жили бабка с дедом. Когда-то они выгнали из дома Грушкину мать — за то, что замуж собралась не за того, которого они ей прочили. Нет, батюшка вовсе не был голодранцем, даже богат, но он татарин. Бабка с дедом знаться с иноверцем не желали, и даже после того, как он покрестился по православному обычаю, в семью принимать не хотели. Причина была вовсе не в вероисповедании. К матушке сватался крупный чиновник — она редкая красавица, да еще и из родовитой семьи, — и все промеж них было оговорено, но дочь встала на дыбы.

Дед было уже сдался. Не хотел скандала в доме, но бабка Лидия Тимофеевна ни в какую. Уперлась. Либо мы, либо татарин.

Матушка выбрала татарина и из дома ушла.

После смерти родителей дед с бабкой хотели Грушку забрать. Даже не сомневались, что внучка будет рада-радешенька у них жить. Но Грушка уперлась, так же, как бабка много лет назад, и велела отдать ее в монастырь.

Про то, что ей пришлось пережить, пока воевала за свое решение, Грушка вспоминать не любила. В монастырь она попала, как и собиралась, только скоро поняла, что сваляла дурака. Ну и не вписывается она в монастырскую жизнь! Выходит, показала свой норов, да сама от него и пострадала.

Бабку с дедом она все равно не простила, хоть те и пытались подобрать к ней ключи и вернуть в лоно семьи.

Упиралась, упиралась, а полгода назад бабка умерла.

На похоронах Грушка не плакала, но себя все равно корила. Дед звал остаться, но теперь ей стыдно было.

Что-то должно было случиться, чтобы снова соединить их, уже почти чужих друг другу.

Дом деда стоял недалеко от переправы через реку Кострому, но туда еще надо добраться. Денег у нее не было, а пешком так далёко идти нереально. Одна она смогла бы, но с болезным и двух шагов не ступишь. Помрет.

Таща его практически на себе по больничному коридору к выходу, Грушка взмолилась Богородице о помощи, да, видно, так отчаянно, что была услышана.

Егор, которого убежала искать кастелянша, во дворе запрягал телегу, чтобы ехать в прачечную, которая как раз стояла на самом берегу Костромки. Кинувшись ему в ноги, Грушка упросила довезти их двоих до переправы. Егор сначала не соглашался ни в какую и все косился на висевшего мешком Киселева, но потом все же поддался на уговоры и расспрашивать, с чего она вдруг решила умыкнуть больного, не стал. Решил, что его дело — сторона.

Добравшись до переправы почти через весь город, Грушка уверовала, что все получится, и на волне вдохновения уболтала одного седого рыбака перевезти их на ту сторону, когда сам соберется. По пути, так сказать. Дядьке была предъявлена вполне правдоподобная история, что везет она домой заболевшего родственника, которого в больнице собрались уморить окончательно. Посочувствовав, рыбак долго мытарить их не стал, смотал снасти и даже помог затащить больного в лодку.

Как добирались от реки до дедова дома, она потом даже вспомнить не могла. Хлынул дождь, болезный вообще перестал ей помогать, да и у нее силы иссякли.

Очнулась уже на крыльце, когда из дома выбежала служанка, а за ней и сам дед Трофим Николаевич. Увидев перед собой мокрую и грязную с ног до головы внучку, он оторопел и не сразу понял, что происходит. Спасла всех кухарка Тимофевна, служившая в доме сто лет или даже больше.

Та быстро сообразила, что надо делать. Через несколько минут Киселева раздевали, чтобы уложить в кровать, а ее — чтобы засунуть в ванну, полную горячей воды.

Из ванны Грушка вылезла разомлевшая, чистая до скрипа кожи и немного стыдящаяся испытанного блаженства.

Она тут получает удовольствие, а отец Антоний мается незнамо где!

Своего синюшного болезного она спасла, но что будет с ней, если с батюшкой случится страшное? Наверное, просто умрет в то же мгновение. Как ей остаться на этом свете без него?

На стуле возле двери было сложено чистое белье, новое платье и шелковые чулки.

Грушка мигом выпрыгнула из роли безутешной плакальщицы и, распахнув дверь, крикнула, чтобы вернули монастырскую одежду.

Послышался топот испуганных ног, и в коридор влетела горничная.

— Подрясник где? — свирепо уставилась на нее Грушка.

— Барин сказал новое все достать, — пролепетала та.

— Неси обратно! Живо!

И топнула ножкой для верности.

В гостиную она вошла смиренной послушницей. Дед, ожидавший с ужином, взглянув, понял, что возвращаться девчонка не собирается, и разговора решил не начинать. Только хуже будет.

— Что с этим прикажешь делать? — поинтересовался он, имея в виду Киселева, которого осматривал срочно вызванный местный доктор.

— Он не сумасшедший. Слабый только очень. Его мужики избили. В больнице за ним уход никудышный, а человек хороший. Надо приютить и подлечить.

Грушка говорила короткими фразами, как бы давая понять, что разговор у них сугубо официальный. Вид ее при этом не допускал никаких иных толкований, кроме христианской заботы о больном.

Неизвестно, понял дед или нет, но спорить не стал. Сказал, что уход обеспечит.

После ужина она было собралась уходить, но не смогла.

Неловко стало за свою черствость. Пусть обида ее на родню крепкая, но привести в дом чужого человека, взвалить заботу о нем на их плечи и сбежать, как будто виноватая, было не по-людски и не по-божески.

Спать ее уложили в бывшей комнате матушки. Грушка хотела воспротивиться, ожидая, что нахлынувшие воспоминания не дадут сомкнуть глаз, но капризничать все же не посмела. Едва опустилась, как в облако, в сбитую умелыми руками перину, уснула без задних ног, да так крепко, что даже всхрапнула. Проходившая мимо комнаты Тимофеевна прислушалась и удовлетворенно потрясла головой. Авось девочка и останется.

Радовались, впрочем, они рано. С зарей Грушка поднялась, напялила подрясник, натянула грубые нитяные чулки, растоптанные ботинки и, помолившись, ушла.

По пути заглянула к Киселеву. Тот, убаюканный тишиной и покоем, умытый и обихоженный, крепко спал.

«Здесь ему самое место», — подумала Грушка и потопала восвояси.

Ранний паром перевез ее на другой берег, и она двинулась в сторону монастыря. В обители могут знать, где искать отца Антония. Ну, а если ничего выяснить не получится, она затеет самостоятельные поиски.

И начнет с пристани.

Почему именно с пристани, она понимала не слишком четко, но не сомневалась: исчезновение батюшки каким-то образом связано с Киселевым и тем, что болезный называл «пропажей».