Под колесами шелестит асфальт, солнце скрывает серая пелена облаков. Здания за окном автомобиля мелькают так быстро, что превращаются в смазанный грязный фон, и я в очередной раз врезаюсь плечом в дверь на повороте.
– Ты можешь ехать медленнее?!
Клим поворачивает руль, выезжая на встречную полосу, и прибавляет газ.
– Зачем?
– Затем, что я жить хочу. Желательно долго и счастливо, а не умереть с тобой в один день.
– Не волнуйся, я на тот свет тоже не собираюсь, поэтому со мной ты в полной безопасности.
– Издеваешься? – нервно усмехаюсь я и вздрагиваю оттого, что Клим протискивается между двух машин и некрасиво подрезает одну из них, уносясь все дальше.
– А у тебя есть причины не доверять мне? – ухмыляется он, совершая еще один опасный маневр.
– Самому смешно, да?
– Просто расслабься, Аня.
Если бы это было просто. Пальцы сводит от напряжения – так сильно я сжимаю дверную ручку, а тревога и паника не отпускают. Дома частного сектора с окраины города остаются позади, о безопасности не может идти и речи. И не только из-за манеры вождения Клима, дело в нем.
– Куда мы едем? – спрашиваю я, глядя на коричневые поля, обрамленные лысыми деревьями.
– А куда бы ты хотела?
– Ты все время будешь отвечать вопросом на вопрос?
– А ты?
– С тобой невозможно разговаривать.
– Правда? Что же, по-твоему, мы делаем прямо сейчас?
– Вот! Опять! – Разворачиваюсь и тычу в него пальцем.
Клим бросает в меня острый, как клинок, взгляд, а после снова бесстрастно смотрит через лобовое стекло на дорогу. Дьявол! Если у Люцифера есть дети, то он один из них, наверное младшенький и любименький. И даже в профиль ведь хорош, не оторваться. Его хочется рассматривать, смаковать черты, геометрически, вероятно, они не совсем правильные, но это и делает их извращенно идеальными. Никита Сергеевич мог бы заменять Давида на уроках по изобразительному искусству, вряд ли бы кто-то возразил. И эта дурацкая лохматая челка ему идет, рот не открывал бы, вообще цены не было. Уголок губ Клима приподнимается, и я поспешно отворачиваюсь.
– Да ладно тебе, можешь смотреть, это не запрещено, – потешается он, а я раздуваюсь от возмущения все больше. – Ты считаешь меня красивым, Аня? Спасибо, это приятно.
Стиснув зубы, поворачиваюсь к боковому окну, сохраняя молчание.
– Я думаю, ты тоже ничего, – продолжает Клим как ни в чем не бывало. – Если снять эту шапку, куртку, свитер и-и-и… да все. Вкус на шмотки у тебя, конечно, мрак.
«Пошел ты на хрен!» – отбиваюсь мысленно.
– Ты всегда так одевалась или были моменты просветления? Ну-у-у, платьица там, джинсы в облипку, блестки?
Глубоко вдыхаю, озлобленно прикрыв глаза.
– А может, ты кому-то подражаешь? Кто кумир? Кто-то из семейки Аддамс или бомж какой любимый был? – не унимается Клим. – О, я понял, это костюм активированного угля.
Достаю из кармана куртки телефон и сверяюсь со временем – до рубежа в полчаса осталось меньше половины.
– Что там? Подружка пишет? Переживает?
«Как смешно», – вновь отвечаю лишь про себя.
Проезжаем дорожный знак с указанием расстояния до ближайших населенных пунктов, и от названия одного из них становится дурно. Всего двести километров отделяют от родного города. Будь моя воля, я бы его дотла спалила.
– Аня, долго я буду с пустотой разговаривать? – требовательно произносит Клим.
– Через пятнадцать минут ты развернешься, отвезешь меня назад и потом будешь разговаривать с кем хочешь.
– Уговор был на два часа.
– Но я могу уйти раньше, – напоминаю с деланой учтивостью.
– Конечно. Только идти теперь придется довольно долго.
Новая ловушка закрывается со звонким лязгом. Так вот к чему эта поездка за город, Никита Сергеевич подстраховался.
– Раз не хочешь разговаривать, можешь включить музыку. Ехать нам еще прилично, а мне уже надоело слушать, как ты напыженно сопишь.
– Так высади меня! – с вызовом бросаю я.
– Нет.
– Тогда хотя бы скажи, куда мы едем?!
– Вперед.
– А конкретнее! – уже практически рычу.
– Куда уж конкретнее? – отзывается он ровным тоном.
– Что за антидепрессанты ты принимаешь? Я тоже такие хочу.
– На мелких дур они не действуют.
Надавливаю пальцами на веки, чтобы унять жжение, но это едва ли спасает. Мелких дур, да? И чем тут крыть? Тем, что он хитровыдуманный манипулятор? Для него ведь и это комплимент.
Клим с той же ленивой уверенностью продолжает обгонять попадающиеся на пути автомобили, а через пару минут сам включает аудиосистему. Атмосферный дип-хаус вводит в легкий транс, приятная музыка в пути создает иллюзию того, что поездка и правда не несет никакой угрозы. Воздух в салоне уже прогрелся, лоб под шапкой чешется, да и куртку хочется расстегнуть. Неуютно ерзаю в кресле и забираюсь пальцами под край шапки, стирая с кожи проступивший пот.
– Выключи печку. Пожалуйста, – прошу нехотя.
– Просто разденься. Не обязательно догола, хотя я не против посмотреть стриптиз. Из-за того, что ты со мной не разговариваешь, ехать жуть как скучно.
С отвращением кривлю губы, но все-таки стягиваю шапку, расстегиваю куртку и снимаю с плеча ремешок сумки.
– И это все? – с насмешливым огорчением говорит Клим. – Стесняешься или музыка не заводит?
– Предпочитаю песни со словами, – отвечаю язвительно.
– Да? Буду знать, но вряд ли ты услышишь их в моей машине.
– А что так, аллергия на стихи? Или ты не в состоянии понять смысла излияний человеческих чувств и поэтому избегаешь их?
Никита негромко смеется, а я, как по команде, поворачиваю голову с дурным желанием взглянуть. Он ловит меня в темные сети и мигом приковывает к себе:
– После шести лет в караоке у меня аллергия на «поющие трусы». На всю жизнь наслушался.
– Шесть лет? В одном караоке? – уточняю удивленно.
– Нет, конечно, всего их было… около десяти или двенадцати. Точно не помню.
– В городе столько нет.
– Ты считала?
Еще бы. Когда-то я мечтала посетить все известные ночные заведения, ведь старшие ребята часто рассказывали об этом вонючем квартале веселья в соседнем городе.
– Так, навскидку… – отвечаю размыто, дабы не развивать нежеланную тему.
– А я не говорил, что все они были здесь.
Вспоминаю то, о чем упомянула Вика сегодня утром, – Клим приехал недавно. Интересно откуда? Почему сюда? Как давно он знает Вову? Насколько близко? Вопросы возникают один за другим, любопытство подначивает не прекращать разговор.
– Значит, ты не местный?
– Как сказать? Я много переезжал, лет с семнадцати. Сюда вернулся несколько месяцев назад.
– А где вырос? Учился?
– Вырос на улице, а насыщенная жизнь, Аня, – лучший учитель.
– Очень содержательно.
– Зато правдиво. Разве честность в дружеском общении не главное? – Пренебрежение вдруг кажется напускным, прикрывающим что-то другое, куда более личное, чем просто название города или номер школы.
Клим как-то уж слишком нервно дергает рычаг коробки передач, мотор набирает обороты вместе с моим сердцебиением. Неужели мы затронули его больную тему? С трудом верится, что такие вообще существуют, но если представить, что Никита все-таки человек, то… Напряжение усиливается, концентрируется в теплом воздухе и разбухает, так и норовя выдавить стекла.
– Можно открыть окно? – Я оттягиваю ворот свитера, сама не понимая, что именно мешает дышать – духота или близость к дьявольскому отродью?
Клим опускает стекло на своей двери и чуть сбавляет скорость. Порывисто втягиваю носом свежий воздух, заметив, как адский гонщик ежится от холода.
– Если ты такой мерзляк, не легче ли было купить пуховик взамен кожанки?
– Машина – мой пуховик.
– Ну конечно. Как я сама не догадалась?
– Ничего. Когда мы станем лучшими друзьями, ты научишься понимать меня с полуслова.
– Мы не станем друзьями.
– Поспорим?
– Что река станет морем? – саркастично кривляюсь. – Я не спорю, Никита Сергеевич, принципы, знаете ли.
Он закрывает окно и снова жмет на педаль газа. Вижу его раздражение тонкими штрихами: побелевшие костяшки, бугорок под скулой. Я определенно бешу его, так откуда столько упрямства в этом идиотском желании подружиться?
– А ты… – снова заговаривает Клим, – сама ведь тоже не отсюда. Приехала учиться, да?
– Похоже, ты и так уже все обо мне знаешь.
– Ага, навел справки.
Испуганно замираю, ведь у нас есть только один общий знакомый, а все, что он может обо мне рассказать, это…
– Шутка, Ань. Ты же в общаге живешь – элементарный вывод.
– Шутка, да? Как будто ты умеешь шутить, – фыркаю я.
– Брось, я веселый, – хмыкает он, подрезая маленькую зеленую машину, напоминающую еле ползущую букашку, а за ней объезжает фуру с правой стороны по обочине, поднимая в воздух клубы пыли.
– Да, такой веселый, что оборжаться можно! Ты нас точно убьешь! Вот это будет цирк, народ еще и пирожков халявных пожрет!
– Трусишка, – произносит он необычно ласково, и тепло неожиданно разливается по ребрам, будто меня обнимает кто-то близкий.
Замолкаю и изо всех сил пытаюсь остановить карусель эмоций, что раскручивается все быстрее и быстрее: страх, любопытство, раздражение, смущение – все сразу, одно вытекает из другого и впадает в следующее. Никита волнует меня, но я не в силах определить показатель на шкале, где нижний край «спасите», а верхний – «спаси».
От резкого поворота меня качает в сторону, но я умудряюсь вовремя ухватиться за ручку двери, тихо выругавшись.
– Какие словечки. Маты не красят девушку, Аня, – воспитательным тоном говорит Клим, паркуя машину на стоянке заправочной станции.
– Да пошел ты на… – Висок горит от пристального взгляда, заставляя прикусить язык.
– Ну-ну, куда мне сходить?
– Куда собрался, туда и иди.
Слышу тихий шорох, чувствую каждой клеточкой, как стремительно сокращается расстояние между нами. Нерешительно перевожу взгляд влево, Никита упирается в подлокотник и постукивает пальцами по губам.
– Не съем я тебя, Аня. Выдохни.
– Я-я-я… я тебя и не боюсь.
Он медленно протягивает руку и подхватывает пальцами прядь моих волос с плеча, без труда срывая тонкую маску бесстрашия:
– А заикаешься ты от восторга, да?
Лихорадочный вдох обжигает горло. Никита и правда страшный, не в прямом смысле, но вокруг него периодически проступает темный ореол опасной непредсказуемости. Каждый его выпад выводит на эмоции, причем крайне противоположные друг другу.
– Зачем ты их покрасила? – спрашивает он, накручивая локон на указательный палец.
В носу свербит от воспоминания о едком запахе дешевой краски для волос, и я снова оказываюсь там, в ванной комнате, обшитой пожелтевшими пластиковыми панелями, перед прямоугольным зеркалом в уродливой золотистой рамке. Горящие от слез глаза с отвращением смотрят в отражение, где я остервенело втираю в голову мутную жижу, желая исчезнуть, стать невидимкой, кем-то другим. Кем угодно, только не собой.
– П-просто так.
Никита скользит взглядом к моей шее, касается кончиками пальцев местечка, где бьется пульс, оставляя ледяное покалывание, затем находит мои глаза, и в его молчании угадывается странное понимание. Ему не нужны ответы, потому что он уже знает. Знает, кто я на самом деле. Испорченная, жалкая, дешевая маленькая шлюшка, наивная бравада которой не стоит ровным счетом ничего.
– Сахар и молоко? – спрашивает он, отстраняясь.
С трудом соображаю, о чем речь, и оторопело хлопаю ресницами.
– Что в кофе добавить? – уточняет Клим, распахивая дверь.
– Молоко, – сипло выдавливаю я, опуская нос.
Слышится хлопок, прикрываю глаза и яростно кусаю губы, обдирая сухую кожу. Что я вообще здесь делаю? Кажется, у меня эмоциональный передоз, а может, истерика или паническая атака, трудно сказать, когда ты на грани. Расстегиваю ремень безопасности, ударяя металлической пряжкой по подбородку, и злюсь еще сильнее. Дергаю ручку двери снова и снова, но так и остаюсь в удушающей ловушке. Нервы превращаются в гору тротила, терпение заносит палец над кнопкой детонации. Ошибка, это огромная ошибка. Нужно уничтожить ее, все уничтожить. Спрятаться. Испариться.
Клим появляется несколько минут спустя с двумя большими картонными стаканами в подставке и крафтовым пакетом. Слышу щелчки и тут же выскакиваю из машины, прихватив сумку, куртку и шапку. Ветер подхватывает волосы, хлещет ими по лицу. Наказывает меня? И правильно. За идиотизм, за слабость и никчемность. Ноги несут все дальше, мыслей нет, только пищащий гул в голове.
– Аня! Куда ты собралась?! Если нужен туалет, он в другой стороне!
Ничего не отвечаю, завожу руки за спину, собираясь набросить куртку на плечи, но ощутимый рывок едва ли не валит на землю.
– Отпусти, – затравленно рычу я, оглядываясь.
Клим разжимает пальцы, недоуменно хмурится и подступает ближе, вновь протянув ладонь, но уже с осторожностью, как к бешеной зверушке.
– Чего ты так психанула?
– Ты меня запер! Опять! – Я отшатываюсь, возвращая дистанцию.
– Правильно. Не хотел, чтобы ты потерялась или попала под машину.
– Я тебе что, маленький ребенок?
– А разве нет?
– Знаешь… меня достали эти игры! Пошел ты на хер! Да! Я это сказала! Могу и еще разок. Пошел ты! На хер! Полчаса истекли, гони мой мобильник и отвали! – Вытягиваю руку ладонью вверх, растопырив пальцы.
Клим угрожающе дергает желваками, взгляд становится не просто гнетущим, а по-настоящему сердитым. Кажется, мне все-таки удалось вывести его из себя. Ай да я! Все-таки характер пальцем не задавишь!
– Садись в машину, – трескуче приказывает Клим.
– Облезешь! – Чувствую, как от ярости подергиваются мышцы вокруг носа и рта, и сама тянусь ближе, глядя прямо в разгневанные темные глаза. – Откуда ты столько обо мне знаешь?! Фамилия, номер телефона, настоящий цвет волос. Что еще, а-а?! Да кто ты, блять, такой?! Что тебе от меня нужно?! И не заливай мне про чистые намерения подружиться, большего бреда я в жизни не слышала! Такие, как ты, не заводят друзей! Хватит ссать мне в уши!
– Такие, как я? – повторяет он, и слова мигом подхватывает ветер. Холодные, тяжелые, острые. Они уносятся ввысь, а после падают прямо мне на голову.
Мечтаю телепортироваться в свою комнату, на Камчатку, на Луну. Да куда угодно, лишь бы подальше от него! Никита делает пару шагов назад, жестокая ухмылка, сквозящая разочарованием, искривляет его губы.
– Ну, зато честно. – Он поднимает руки в беззащитном жесте, показывая раскрытые ладони, и печально улыбается, больше не глядя на меня. – Поехали, домой так домой. Не такой уж я ублюдок, как ты думаешь.
Он разворачивается, направляется к машине и безжалостно смахивает оставленные на капоте стаканы и пакет, прежде чем сесть за руль. Кофе окрашивает асфальт темными пятнами, поверх них катятся два крупных шоколадных маффина. Хватаю ртом воздух, в носу отчего-то щиплет, а горечь растекается по языку. Мотор ревет, давая понять, что времени на размышления все меньше. Иду к машине, забираюсь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь. Клим больше не произносит ни слова, даже головы не поворачивает. Выезжает с заправки и ведет машину в обратном направлении, и если до этого я считала, что мы ехали опасно быстро, то теперь понимаю, как сильно ошибалась.
Зажмуриваюсь от визга шин, ремень не позволяет мне как следует приложиться лбом о приборную панель, хотя я не отказалась бы, если честно. Последние полчаса стали настоящей пыткой, только экзекутором был совсем не Клим. Мне и себя одной хватает.
– Фамилию и номер я запомнил, пока мы сим-карту восстанавливали, – сухо говорит он, – а цвет волос тупо выглядит ненатурально. У тебя слишком светлые брови, ресницы… Да похер! Перед кем я тут распинаюсь? Нравится считать себя бедной, несчастной и всеми обманутой? Валяй! Я лезть не буду. Ты всего-то показалась мне интересной, Аня, сам не знаю, что именно зацепило. Наверное, то, что ты выглядела одинокой, но не падкой на мишуру, держалась за принципы, не пыталась никого впечатлить, будто тебя это не волнует. Стало любопытно, что за этим стоит, но на деле ты оказалась обычной неуверенной малолетней истеричкой.
Каждое слово – колотая рана, глубокая и рваная, как от лезвия с острыми зазубринами. Мне не просто обидно, мне мерзко, ведь отчасти все сказанное Климом – правда, а он знает лишь это, потому что я сама только такую себя и показала. Тот облик, что презираю и ненавижу больше всех остальных. Тот, с которым не могу справиться и от которого не могу откреститься, ведь он единственный обещает хоть какую-то безопасность.
Щелчки замков бьют по ушам, глаза наливаются непрошеными слезами.
– Чего сидишь? Беги, я тебя не держу, – с отвратительным снисхождением произносит Никита. – Или дверь помочь открыть? Кстати, про дверь. Стеклоподъемник и фиксатор на передней сломаны, я все никак починить не доеду. Но это так, к сведению. Ты ведь считаешь меня психованным маньяком-преследователем. Хочешь, трахну тебя напоследок, чтобы оправдать ожидания? Так же ведут себя такие, как я? Будешь потом подружке своей тупоголовой плакаться, а она тебя жалеть. В этом ведь смысл, да? Я угадал?
Дрожащими пальцами тяну на себя ручку двери. Ноги тяжелые, будто каждая кость истыкана шурупами.
– Мир не черно-белый, Аня. – Слышу, уже повернувшись спиной, и неторопливо поднимаюсь. Убежать, безусловно, хочется, но и дослушать тоже. Мазохизм чистой воды, но я заслужила. – Если тебе нравится жалкое одиночество, продолжай в том же духе. Не давай никому шанса, суди по шелухе, осуждай за фантики. Придумывай, вместо того чтобы узнавать. Жалей себя и убеждай, что вокруг одни монстры, вместо того чтобы отрастить уже настоящие клыки, а не мармеладные. Удачи, она пригодится.
Закрываю дверь, не оглядываясь, и бреду к общежитию. Мне не хватает сил и храбрости, чтобы ответить вслух, но мысленно я все же превращаю монолог черта в диалог.
«Мир не черно-белый, Никита? Что-то белого я давненько не видела, да ты и сам сплошной черный. А клыки у меня были, только выдрали их без анестезии и мороженого после сеанса».
Вхожу в пустую комнату, закрываю дверь и какое-то время так и стою за порогом, глядя в пустоту. Бессилие стекает по макушке, как разбитое тухлое яйцо, а ненависть к себе двигает невидимые стены, сжимая со всех сторон. Хочется завопить, перевернуть стол, разбить лампу, разорвать подушки и разгромить шкаф, но сил нет. Роняю сумку на пол, туда же куртку и шапку. Стряхиваю с ног ботинки, подхожу к кровати и ложусь калачиком.
Раньше у меня не было проблем с общением, я обожала новые знакомства, пустую болтовню с теми, кто малоинтересен, и разговоры по душам, если человек сумел впечатлить. Мне нравились люди, не все, но многие. Нравилось слушать их и пытаться расширить границы собственных суждений. Я была любопытной к жизни, жадной до веселья, дерзкой и свободной, смешливой девчонкой, чувствительной, но не беззащитной. Наивной, мечтательной, по-своему счастливой, а главное – смелой. А что сейчас? Обреченная на одиночество забитая трусиха, впадающая в панику от каждого чиха, границы сузились до минимума. Страх новизны. Страх боли. Страх разочарования. Вот три черты, через которые никак не переступить. Взгляд не дальше носа, планы не дальше завтрашнего дня и никаких… никаких мечтаний и веры в то, что будет лучше.
Где-то в сумке жужжит телефон. Не хочу никого слышать, но звонки не прекращаются. Достаю разрывающийся мобильник и проглатываю сухой ком, прежде чем ответить.
– Алло.
– Почему так долго? – Строгий голос матери как удар пластиковой линейкой.
– Забыла включить звук после пар, – лгу я, потирая заднюю часть шеи.
– Хочешь сказать, что была в университете?
– Конечно была.
– Верится с трудом, – недовольно цедит мать, и я беззвучно хмыкаю. – И как там дела?
– Нормально.
– Аня, прошлый семестр ты окончила хорошо, но не думай, что этого достаточно, и не надейся меня провести.
– И в мыслях не было.
– Не язви! – прикрикивает она. – Ты школу еле-еле окончила. Уже забыла, что мы с отцом взяли кредит на твою учебу?
– Забудешь тут…
– Ах вот как ты снова запела? А кто нас умолял, а? Кто рыдал и клялся, что будет хорошо учиться, лишь бы не здесь?
Мелкая холодная дрожь пробегает по коже. Я и правда умоляла, рассыпалась в обещаниях исправиться, божилась, что возьмусь за голову, и ни один из родителей даже не поинтересовался, от чего их ребенок убегает. На отца и надеяться не стоило, мне было около семи, когда его уволили из магазина бытовой техники с должности старшего менеджера, положив начало череде затяжных запоев с недолгими перерывами на подработки, которые он находил после скандалов матери. Он мог неделями со мной даже не здороваться, забывал про дни рождения, не знал, в каком классе я учусь, а последние пару лет, кажется, уже и не вспоминает, что у него есть дочь. Мать – другое дело, наши отношения всегда были натянутыми, ее суровая требовательность пугала, никаких тебе приступов нежности, теплоты. Я старалась лишний раз не гневить родительницу, но чем тише была, тем меньше она обращала на меня внимания и тем сильнее становилась моя обида. В классе восьмом я перестала слушаться, забила на учебу и запреты, делала все что вздумается и ничего не боялась, а как только в одиннадцатом классе мне исполнилось восемнадцать, то и вовсе пошла вразнос. Это был мой самый громкий протест, открывший неприятную правду – мои родители не хотели ими быть, просто так сложилось, и теперь мы все мучаемся, привязанные друг к другу этими сраными семейными узами. Хорошо помню, как мать расцвела, получив долгожданный контроль над проблемным ребенком. Ей было все равно, почему я сдалась, а мне… мне была необходима хоть какая-то защита и поддержка. Немного стабильности и уверенности в том, что я не совсем одна.
– Я все помню, мама. И я держу обещание.
– Уж лучше бы так. Мы столько от тебя натерпелись, Аня. Столько бессонных ночей и переживаний… – горестно причитает она.
Ну какая актриса. Браво! О каких, интересно, ночах она говорит? Оба моих родителя – алкоголики. Но если отец открытый и громкий, то мать тихий и бытовой. Она работает продавцом в круглосуточном магазине недалеко от дома, смены в режиме: день, ночь, отсыпной, выходной. И все ее ночи без сна спровоцированы винными бутылками, а никак не мной.
– Мне нужно делать домашнее задание.
– Да, хорошо. Правильно! – отрывисто соглашается она. – Выходные для того и нужны, чтобы делать уроки.
«А я думала, они нужны, чтобы отдыхать». Вслух язвить запрещено, но, на мое счастье, мать мыслей не читает.
– Ага. Ну, пока, – говорю я и кладу трубку, не дожидаясь ответного прощания.
Остаток дня проходит в угрюмом отрешении. Бесцельно валяюсь в постели, безуспешно пытаюсь нырнуть в мир чужой фантазии, глядя в книгу, только реальность зовет все громче и громче. Я словно просидела весь предыдущий год в картонной коробке, а теперь в ней появилось маленькое отверстие, что так и манит заглянуть. Не могу перестать думать о том, что случилось: разлитый кофе, пара несчастных маффинов, кислая улыбка парня, которого я обидела без особых причин. Да, Клим резковат и грубоват, определенно мутный и сложный тип, но… Куда он хотел меня отвезти? Вряд ли убивать или насиловать. Что он собирался показать? Что еще мог рассказать о себе, своей жизни? Чем все закончилось бы, будь я прежней? Может, мы и правда подружились бы или могли стать кем-то вроде приятелей? Теперь я этого не узнаю.
Закрываю книгу, огорченно вздохнув, и беру в руки телефон. Последняя встреча с Климом оставила после себя неприятный осадок из чувства вины и никчемности. Я сгоряча наговорила ему гадостей, вела себя ровно так, как он и сказал, – неуверенная мелкая истеричка. Открываю список диалогов, палец замирает над глупым наименованием контакта. Стоит ли заходить на очередной адский круг? Нужны ли Климу мои оправдания? Почему я не могу просто притвориться, что ничего не было?
На экране появляется окно диалога. Гордость сдается на удивление быстро, это все вина, она помогает. Вдумчиво подбираю слова, перечитываю и переписываю текст сообщения несколько раз, но все варианты выглядят слишком сопливыми – «Мне жаль, я не хотела, дело не совсем в тебе». Сожаления-то правда есть, но не стоит опускать тот факт, что и Клим у нас не ромашка полевая. Досадливо цокаю и уже собираюсь бросить эту затею, но тут вспоминаю об одной немаловажной детали – я так и не забрала свой мобильный. А вот и повод, чтобы встретиться еще раз, нормально объясниться и разойтись уже по-человечески, без сожалений и обид. Может быть, тогда я наконец-то смогу выкинуть этого парня из головы? Хотелось бы верить.
Аня:
Мой телефон все еще у тебя. Верни его, как и обещал, ведь условия сделки я выполнила. Когда и где тебе было бы удобно?
Пробегаю еще разок по строчкам и наконец отправляю сообщение. Сердце заходится в шальном стуке, дыхание учащается. Как ненормальная сжимаю мобильник и зачем-то считаю секунды. Шестьдесят. Сто двадцать. Сто восемьдесят. На двухсотой понимаю, что это уже смахивает на клинический случай, и убираю телефон под подушку, а затем опускаю поверх многострадальную голову. Усталость накрывает тяжелым одеялом, пустота перед глазами чернеет, и из этой бездны, кажется, кто-то смотрит.
«Я хочу подружиться».
«Ты мне нравишься».
«Ты всего-то показалась мне интересной».
Тихонько пыхчу, стараясь заглушить этот чертов голос.
«Хватит! Прочь! Ты совсем мне неинтересен! Это только ради телефона и моего спокойствия!» – кричу ему в ответ.
«Вре-е-ешь…» – тянет некто. Незнакомый или забытый, но точно живущий внутри. Пытаюсь разобраться, кто это может быть, но не могу. Пока не могу. Оно не хочет показываться, боится. Я тоже боюсь.
Ответ от Клима приходит не сразу, я успеваю сотню раз пожалеть о содеянном и столько же – увериться в необходимости своего решения. Снимаю блокировку с экрана мобильного и с тяжелым сердцем читаю сообщение.
Свинка-Климка:
Аня, если ты не заметила, я сегодня полдня пытался это сделать с плюшками в виде дружеских поездок, которые ты самолично обломала. И это вместо того, чтобы отоспаться перед работой, которая, знаешь ли, не самая легкая на свете. Думаешь, мне тут заняться нечем? Тебе надо, приезжай и забирай. Где меня найти, знаешь.
Ну вот как он это делает? Даже через текст лупит по совести. Что тут скажешь? Справедливо. Форма, конечно, унизительная, но к содержанию не подкопаешься, разложил так разложил. Сообщение отправлено всего пять минут назад, до закрытия караоке еще полно времени, но идея поехать к Климу на работу в пятницу вечером скорее самоубийство, чем героический порыв.
Аня:
Я могу приехать завтра перед открытием. Во сколько ты будешь на месте?
В этот раз ответ приходит мгновенно. Читаю и не могу поверить.
Свинка-Климка:
Даю тебе время до полуночи. Не появишься, убью заложника.
Затем еще одно сообщение.
Свинка-Климка:
Если ты вдруг наивно полагаешь, что я пошутил, советую передумать, или можешь поразмыслить о том, как объяснишь родителям пропажу новенького смартфона, который они недавно тебе подарили.
И следом третье, куда более возмутительное, чем предыдущие.
Свинка-Климка:
И кстати, я сегодня занят, поэтому караулить тебя у входа не смогу. Советую взять с собой паспорт, а лучше сменить костюм активированного угля на что-то поинтереснее. Охрана любит девочек с сиськами. Они ведь у тебя есть? Покажешь, и пропустят без проблем.
Ошарашенно открываю рот. Нет, это невозможно. Я пыталась. Правда пыталась вести себя нормально, даже ведь извиниться собиралась.
Аня:
Можешь засунуть мой мобильник в задницу и провернуть столько раз, сколько букв в слове «сиськи»!
Экран телефона едва ли не трещит, когда я нажимаю кнопку «отправить». Думаю, на этом наше общение с Никитой Сергеевичем точно закончится, но черти не упускают возможности оставить за собой последнее слово. Хочу стереть следующее послание из преисподней не читая, но любопытство берет верх.
Свинка-Климка:
Я снова обидел тебя? Бедная, несчастная маленькая Аня боится большого, нехорошего и злого Никиту, который хочет ее съесть. А еще она боится шумных темных мест и людей. Мир такой несправедливый, страшный и опасный, ее мармеладные зубки не выдержат. Все хотят ей навредить, использовать, испортить. Прячься под одеялком, малышка. Закрой глазки и жди старости, чтобы всласть нажалеться об упущенном времени и своей серой, скучной, никчемной жизни.
Впечатываю телефон в матрас. Пульс зашкаливает, губы плотно сжаты от злости. Внутри битва: разум против эмоций. Клим того не стоит, это грязная провокация, нельзя реагировать, но… Как же давно я не чувствовала такого дикого желания утереть кому-нибудь нос. От необходимости показать и доказать и Климу, и себе заодно, как сильно он во мне ошибается, чешется каждый миллиметр кожи и шевелятся волосы.
Меч в воздухе.
Взмах!
Решение принято.