Аня скрывается в ванной комнате так быстро, что я не успеваю как следует насладиться видом ее обнаженного тела, но… Подхожу к шкафу, достаю полотенце из ящика и считаю про себя – три, два, один.

– Никита, – раздается за спиной.

Лениво оборачиваюсь, Аня выглядывает из-за двери.

– Не подашь мне… – ее глаза находят цель, – полотенце.

– Конечно, держи, – отвечаю я, вытянув руку, но не двигаясь с места.

– Ты издеваешься?

– Нет.

– А очень похоже.

Отголоски паники до сих пор мечутся в синеве глаз Никитиной, а меня раздирает изнутри неудовлетворенность, не физическая, эмоциональная. Чего-то не хватает, что-то не так. Я не ждал признаний или хвалебных од, но все же не думал, что после всего Аня будет шарахаться от меня, как от прокаженного.

– По-моему, это ты издеваешься. – Раздраженно сжимаю мягкую махровую ткань. – Ведешь себя, будто я тебе почку без наркоза вырезал и псам бездомным скормил.

– По ощущениям примерно так все и было.

– Серьезно?

– Дай мне уже полотенце! – Аня повышает голос и вместе с этим и градус моего недовольства.

Швыряю полотенце вперед, Аня ловит его одной рукой и тут же закрывает дверь. Вот поэтому с малолетками я и не вожусь, только эта каким-то образом обошла все запреты и принципы. Неужели тупость все-таки заразна? Как меня вообще угораздило? Шлепаю босыми ногами к постели, подхватываю боксеры с пола и подвисаю на несколько мгновений, глядя на смятые одеяло и простынь. Действительно было так плохо? Отголоски эмоций все еще гоняют по венам кровь на предельной скорости, и я мысленно воспроизвожу обрывки воспоминаний. Теплая взмокшая кожа, глубокое шумное дыхание, крышесносный запах, морская бездна глаз, сексуальный голос, зовущий меня по имени. Трусливая пиздоболка специально меня выбешивает. Не понравилось ей, как же. Дурачка во мне увидела?

Подбираю вещи Ани и прячу в одном из кухонных шкафов. Смачиваю край полотенца в раковине и привожу себя в порядок, затем натягиваю боксеры, закидываю капсулу в кофемашину и подставляю чашку, наблюдая, как течет густая темная жидкость. Ну и денек, даже для меня уже слишком. Распахиваю окно, делаю глоток горячего кофе и хватаю пачку сигарет с подоконника. В глубине квартиры шумит вода, со двора доносится гул ветра, что крадет дым из моего рта, но, к сожалению, не может забрать с собой беспокойные мысли. У Никитиной действительно есть татуировка на ребре в виде ветки, а это значит, что то видео, о котором поведала Марина, существует. И что получается? Аня, та самая Аня, которая нервничает при любом упоминании физической близости, та, что замирает и закрывается от каждого откровенного действия и которой, очевидно, трудно договориться с собой и своими же желаниями, год назад так сильно втрескалась в Володю, что не только минет ему сделала, но и на съемку согласилась? И я должен в это поверить?

Ярость замораживает кровь, вены покрываются изморозью, а вкусы табака и кофе тускнеют и теперь отдают мерзкой кислятиной. Что сделал Вова? Заставил, подловил? Я неплохо знаю этого гада, подобное на него очень похоже. Ветер хлещет по лицу и груди, призывая очнуться, но я слышу лишь хруст костей и воображаемые вопли ровно до тех пор, пока спины боязливо не касается теплая ладошка. Крепко затягиваюсь и стреляю окурком в окно. Пальцы Ани проходятся по моему позвоночнику, обводят росчерки, оставленные отчимом в желании воспитать и вырастить настоящего мужика, для которого боль всего лишь слово.

– Жутко выглядит, – говорит Аня.

– Шрамы украшают мужчину, – отвечаю я.

– Тупое суждение.

– Как раз в твоем стиле.

Прикрываю окно, оставив лишь щель для проветривания, разворачиваюсь и складываю руки на груди, облокотившись о подоконник. Аня поправляет полотенце, обернутое вокруг тела, неловко переступает с ноги на ногу и кусает губы, прежде чем взволнованно залепетать:

– Я-я… я соврала. О том, что… ну-у-у… Все было… мне…

– Я знаю, – обрываю ее жалкие попытки признаться в том, что первый секс был больше хорош, чем плох.

Аня тихонько кивает, делает шаг назад и оглядывается по сторонам.

– Где мои вещи?

– Они тебе не нужны.

– Никита…

– Что?! – грозно вопрошаю я.

– Мне пора.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Ровно то и значит.

– Это уже не смешно, – с укором говорит она.

– А я что, смеюсь? – цежу сквозь зубы, и Аня испуганно вздрагивает, отчего где-то там, где глаза не увидят, у меня появляется новый шрам. Я ломаю ее, ломаю, потому что по-другому не могу, не умею, но и она не лучше. – Аня, послушай…

– Нет, – решительно перебивает она, очень даже неплохо копируя мой тон, – ты послушай. Не нужно доигрывать спектакль до конца, я от тебя этого и не жду. Все нормально, правда, просто отдай вещи и, если уж так сильно хочешь попритворяться джентльменом, можешь вызвать мне такси.

– Такси? Такси, мать твою?! – Меня знобит то ли от уличного холода, то ли от нервного напряжения, непонятно. – Ты там в ванной башкой о плитку приложилась?!

– Я просто хочу как лучше! – визгливо прикрикивает Аня. – Ты явно бесишься, что я все еще здесь, и…

– У тебя вообще с логикой не коннект? Если бы я хотел тебя выставить, не упрашивал бы остаться!

– Упрашивал?! Это ты называешь – упрашивал?! Да ты просто снова не оставляешь мне выбора!

– А с тобой по-другому и никак! Ты же не слушаешь ни хрена, чуть что, сразу в истерику! Куда ты собралась, в общагу?! Ныть, себя жалеть и меня поносить?! Или по улицам шататься пойдешь в поисках новых приключений?! Классный план, Аня! Супер, молодец!

– А какой план у тебя, чертов гений?! Полежим, пообнимаемся и в уши друг другу подуем?!

– А что тебе не нравится?!

– Мне не нужна твоя жалость! – бросает Аня ожесточенно, и ее глаза снова затягивает болезненная пелена слез.

Нервы уже на пределе, тугие узлы вот-вот лопнут. Уже и не помню, когда всерьез так орал на кого-то, довела-таки, мелкая сучка. Стоит отпустить ее, пусть катится и делает что вздумается. Это не мои проблемы, мне все это не нужно, я далеко не воспитатель детского сада, не добрый самаритянин и уж точно, блять, не сопливый принц. Грубые слова подкатывают к горлу, но неожиданно превращаются в комок из ржавых иголок, и с губ срывается лишь сиплое:

– Аня…

– Что?! – Она вскидывает подбородок, взгляд – пулеметная очередь из осуждения и обид. – Думаешь, лишил девственности, теперь герой? Пытаешься казаться ответственным и взрослым? Три ха-ха два раза, Никита! Не старайся, тебе меня не обмануть!

– Еще слово, и я трахну тебя еще раз, просто чтобы ты не горланила тут без оснований.

– А давай! – Она срывает полотенце и шагает ко мне. Светлая кожа мигом покрывается мурашками, медленно веду взглядом вверх от груди до перекошенного в бешенстве рта. – Трахни, и я наконец-то отделаюсь от тебя!

Хватаю ее за предплечье и впечатываю в себя, с трудом балансируя на острие лезвия между бурной злостью и аномальной нежностью. Никитина сцепляет руки у меня за спиной и потирается щекой о плечо, затихая. С ума сойти, точно граната без чеки, хер угадаешь, когда рванет.

– А говоришь, я больной, тебе бы тоже голову проверить. Все ведь было нормально, все тебя устраивало, но вот ты снова орешь и ревешь. Может, расскажешь уже, в чем дело?

– Я просто хочу домой, – жалостливо отвечает она и жмется все теснее, возможно, тупо в поисках тепла, а может, есть и более существенные причины.

– Я и не запрещаю, хоти сколько влезет, но из квартиры ты не выйдешь, пока я не разрешу или пока внятно не объяснишь, что с тобой происходит.

– Ничего.

– Давай без брехни, надоело, – предостерегаю я.

– Мне просто… мне хочется уйти прежде, чем ты попросишь это сделать, ведь тогда я буду чувствовать себя еще большей…

– Кем?

– Шлюхой, – сознается она, и мне хочется высунуть голову из окна и заорать во всю глотку.

– Скажи, что ты пошутила, – прошу без особой надежды, Аня молчит. – Значит, серьезно, да? Ладно, тогда быстрый курс по введению в шлюховедение.

– Тебе лишь бы поржать надо мной, – выплевывает она, пытаясь отстраниться, но вместо этого оказывается сидящей на столе, безуспешно пытаясь спрятать наготу за дрожащими руками.

– Урок первый, – говорю я, подбирая с пола полотенце, и вручаю его Ане, – шлюхи уже не стесняются.

Никитина мигом набрасывает полотенце на себя, а я упираюсь в столешницу по обе стороны от ее бедер и наклоняюсь к лицу.

– Разве я что-то предложил тебе за секс: бабки, цацки, навороченный гаджет, еще какие-то плюшки?

Аня молча мотает головой, между бровей появляется морщинка. Пытается все обдумать? Своевременно.

– Что там у нас еще? – продолжаю нравоучительным тоном. – Я тебя заставил, ты меня не хотела?

– Нет.

– Что – нет?

– Хотела.

– Спасибо и на этом, – сухо отвечаю я.

– Никита…

– Не-не-не, лекция еще не окончена. Если мы оба этого хотели и сделали, так в какой момент ты у нас шлюхой-то обернулась? Или это не о тебе больше, а обо мне? По-твоему, я сплю только с такими? Или для тебя вообще все девушки, занимающиеся сексом, шлюхи?

– Ты не понимаешь, потому что ты парень. Вы видите девушку в короткой юбке и уже ставите штамп – шалавень? Разве нет?

– Ну извините, мадам, за всех дегенератов я отвечать не могу.

– Тогда ответь за себя.

Отступаю на пару шагов, пристально разглядывая Никитину, сидящую на столе. Она сводит колени, скрещивает ноги в щиколотках и подтягивает полотенце. Темные волосы растрепаны, мокрые концы лежат на острых плечах, губы припухшие, веки и щеки покрасневшие. Я бы откровенно солгал, сказав, что сейчас она не сексуальна, не притягательна, но это лишь поверхностные суждения, пустая оболочка. Хочу ли я ее? Ну разумеется. Смогу ли бездумно взять? Нет.

– Можно быть доступной в любой одежде и неприкосновенной даже голой, – говорю я, потянувшись к чашке с остатками кофе, и допиваю его в один глоток, чтобы немного протрезветь от этих бешеных чувств, что все множатся и множатся, как ебаные грибы после дождя. – Это зависит от личности, от самого человека, а не от тупых стереотипов.

– И часто ты трахаешь личность, а не только тело?

– Бывало.

– Есть разница?

– Есть.

– А что было у нас? – спрашивает Аня и тут же прячет взгляд, очевидно пожалев о сказанном.

«Что теперь между нами?» – этот вопрос звучит после первого секса в девяноста случаях из ста, и большинство мужиков его ненавидит, потому что они попросту не могут ответить, но я к таким не отношусь. Оставляю пустую чашку, приближаюсь к столу и поддеваю подбородок Ани.

– Особый случай.

– Ты снова мне мозги пудришь.

– А ты мои ебешь, но я же не жалуюсь. Аня, ты сама должна знать, кто ты такая, вот где правда, а остальное – чужие домыслы, чужие ожидания и мнения, на которые стоит класть огромный болт. Тебе не похер, что думают другие?

– Мне не похер, что обо мне думаешь ты! – неожиданно жестко заявляет она.

– Много всего, и большая часть моих мыслей уголовно наказуема, а от оставшихся я сам в шоке. Малышка, будь на твоем месте любая другая девушка, она пошла бы на хер еще полчаса назад, а мы тут сидим вдвоем и сопли твои на кулак наматываем. Как думаешь, о чем это говорит?

– Не знаю.

– Знаешь, просто поверить не можешь. Я тоже не могу, но факт есть факт.

Аня виновато опускает нос и тихо спрашивает:

– Я все испортила, да?

– Так исправь, – подсказываю я.

Несколько секунд уходит на раздумья, а после она с нелепой осторожностью обнимает меня за шею. Полотенце соскальзывает, слух ласкает мягких шепот:

– Ты слишком сложный.

– Да и ты у нас не крестики-нолики, а гребаное судоку. Ненавижу его, кстати.

– Поцелуешь меня?

– А сама?

– Хочу, чтобы ты… – Впиваюсь в чувственные соленые губы, не дослушав, и Аня отвечает на поцелуй с таким отчаянным облегчением, словно только этого и ждала.

Разговоры забыты, и без них все понятно, мне так точно. Я не могу отпустить, не хочу прогонять, иногда есть желание хорошенько встряхнуть ее, чтобы мозги вправить, но в остальное время… Глажу обнаженную спину, спускаюсь ладонями к пояснице, и Аня сама придвигается ближе к краю стола. Я все еще голоден, только теперь это что-то лайтовое, как ожидание десерта после основного блюда. Наверное, я даже смогу быть сдержаннее, но это не точно. Никитина пахнет моим гелем для душа, и вкупе с ее собственным ароматом это сносит крышу еще быстрее – гребаная токсикомания, уровень второй. Малышка становится смелее, прижимается крепче, целует глубже, обхватывая меня ногами.

– У тебя снова… – шепчет она, немного отклонившись и глядя вниз.

– Аня, ты голая на моем столе. Было бы странно, если бы у меня не встал.

– Я-я-я… я просто не уверена, что смогу еще раз…

– Ничего и не будет.

– Тебе все-таки не понравилось?

– Ну почему? Почему ты думаешь только тогда, когда это вообще не надо? – Беру ее руку и прижимаю к паху. – Малышка, это значит, что я хочу тебя, что ты меня волнуешь, возбуждаешь, но это ни к чему тебя не обязывает. Решай за себя, с собой договаривайся, не со мной и не с голосами в голове. Ты тоже контролируешь эту ситуацию, правильного и неправильного нет. Понимаешь?

– Отпусти, – требовательно заявляет Аня.

Убираю ладонь, а вот она свою нет: проводит вверх и вниз, сжимает пальцы и легонько тянет, отчего с моих губ срывается хриплый протяжный выдох. Встречаемся взглядами, не отрываемся ни на миг, даже не моргаем.

– Могу я?.. – Пальцы Ани робко забираются под резинку боксеров.

– Можешь, – киваю я и, как только оказываюсь в ее руках, хватаюсь за край стола, позорно проиграв в гляделки.

– Больно? – настороженно уточняет она.

– Очень, – насмешливо усмехаюсь, но уже через секунду становится не до веселья.

Горячие волны возбуждения разливаются по коже и бьют под дых. Аня входит в кураж, прощупывает длину и изучает твердость, внимание мечется от моего лица к ее рукам, туда и обратно, раз за разом. Смущения больше нет, лишь любопытство и тихий восторг: Никитина чувствует себя главной, и я совсем не против, ей это только на пользу.

– Не знала, что ты и такие рожицы можешь корчить, – с придыханием произносит она, не давая мне и секунды передышки.

– Ты еще многого не знаешь, – выдавливаю я и тяну за край полотенца.

– Ники…

– Ш-ш-ш… Просто хочу смотреть.

Мы в опасной близости, но расчет хорош. Миллиметры, смазанные касания, хитрое влажное колдовство, не поддающееся объяснениям. Чувствую себя подростком, впервые включившим порно, только передо мной не картинка, а живая девушка. Не могу удержаться, касаюсь покачивающейся от рывков груди и щипаю, включая любимую музыку – звонкий стон.

– Аня… – предупреждаю я, и она ловит мои губы, набирая темп и усиливая напор.

Спазм прошибает поясницу, малышка вжимает член в мягкую внутреннюю часть своего бедра, и мы оба дрожим, обмениваясь дыханием.

– Пиздец… – шепчу я.

– В хорошем смысле или?..

– В охерительном.

Отступаю, любуясь искрами в глазах напротив. Еще шаг назад, и картинка предстает передо мной целиком и полностью: упоительный беспорядок, милейшая порочность, сладострастный бедлам, восхитительный хаос. Я бы отдал пальцы одной руки на отсечение, чтобы заиметь фотографию того, что вижу сейчас, но точно знаю, лучше положиться на память. Аня не шевелится, не пытается прикрыться, просто сидит, сидит и вряд ли догадывается, какой властью обладает. Вытаскиваю стул из-под стола, сажусь перед Аней, хватаю ее за ноги и опускаю прохладные ступни на свои колени, затем беру влажное полотенце и стираю свои следы с ее кожи.

– Никита…

– Если снова хочешь домой попроситься, лучше…

– Нет, я… я просто хотела сказать, что мы в расчете. Два-два.

– Считаешь оргазмы? – Запрокидываю голову и обхватываю Аню за талию. – Вообще-то три-два.

– В зачет идет только сегодняшний вечер.

– Ах так? Хочешь бросить мне вызов?

– И не думала, – нежно улыбается она.

– Это не новость, – ухмыляюсь я, потянувшись к ее животу. – Вести в счете буду я. Только я. Поняла?

Язык утопает в ямке пупка, Аня обхватывает мой затылок, прогибаясь в спине. Ты и правда моя, малышка Аня Никитина. Теперь остается только выяснить, как быстро нас это прикончит.

Серое небо намекает на скорый рассвет. Курю, сидя на подоконнике, и просматриваю фотоотчет от Дэна: кассовую смену в караоке закрыли, сигнализацию включили, двери заперли. Пишу сотруднику ответное сообщение с благодарностью, отправляю, и взгляд сам тянется в дальний угол комнаты, где на постели, свернувшись калачиком под одеялом, спит Аня. Упираюсь затылком в стену, верчу мобильный в пальцах все быстрее и быстрее. Володя, Серега, видео, шантаж, ненависть. Я не могу все так оставить, не получится просто забыть, ведь она точно не забыла, значит, и мне нужно знать.

Спрыгиваю с подоконника, бесшумно одеваюсь и покидаю квартиру, запираю дверь снаружи и бегом спускаюсь по лестнице, забив на лифт. Утренний воздух бодрит, сил предостаточно, хоть камни руками кроши. Настроение самое подходящее для разборок, но сперва я все-таки заезжаю в «Бешеную свинку», чтобы убедиться, что в караоке действительно все в порядке, заодно забираю ноутбук Ани, а потом уже отправляюсь в спальный район на окраине, где живет одна лицемерная тварь. Оставив машину во дворе, поднимаюсь на второй этаж старой кирпичной многоэтажки и уверенно жму на пожелтевший от времени дверной звонок до тех пор, пока не слышу грубую ругань за стенкой.

– Кого там?.. – Володя осекается, крепче схватившись за ручку распахнутой двери, и удивленно округляет глаза.

– Доброе утро, – безэмоционально говорю я и переступаю порог, не дожидаясь приглашения и даже не думая снимать обувь.

– Клим, ты время видел?

– Видел, начало восьмого.

– Мы вернулись час назад.

– Ты не один? – Осматриваю захламленную прихожую и замечаю женские сапоги у стены. – Ну ничего, разговор будет недолгим.

Взмахиваю в сторону кухни, Володя проходит в комнату, подтягивая растянутые шорты и смачно зевая. Шагаю следом и предупредительно закрываю дверь.

– Что стряслось-то?

Сажусь за стол, повидавший слишком много бутылок и задниц, и киваю на рядом стоящий стул:

– Да ты присядь, Володь. В ногах правды нет.

– Е-мoе, Клим, а это не может подождать хотя бы до обеда? – ворчит он, опускаясь, и растирает ладонями опухшую рожу. – Мне так фигово, не представляешь, всю ночь гульбенили у Дрона на даче.

– Чем быстрее ты мне все расскажешь и покажешь, тем быстрее я уйду.

– О чем ты?

– Слышал, у тебя есть одно любопытное видео с нашей общей знакомой. Я хотел бы взглянуть.

– Аня тебе рассказала? – спрашивает Володя, заметно напрягшись.

– Нет, не она, – отвечаю с хитрой ухмылкой, чтобы не пугать его раньше времени.

– Серый, да?

– Ну а кто же еще? – Без промедления хватаюсь за подсказку.

– Значит, ты уже откупорил нашу Анюту? Хочешь посмотреть, не халтурила ли она с тобой?

Глубоко вдыхаю, запахи перегара, канализации и испорченной еды вызывают тошноту, но я представляю, как вскрываю голову этого урода, точно старую консервную банку тупым кухонным ножом, и именно это позволяет мне не терять веселой маски.

– Давай показывай уже, не томи.

– Не вопрос, братишка, мне не жалко.

Вова уходит в соседнюю комнату, и я морщусь от стука часового механизма внутри головы. Кровь после ночи с Аней уже почти остыла, а сердце затихло еще тогда, когда малышка закрыла глаза, провалившись в глубокий сон.

– Вот! – Володя возвращается на место и протягивает телефон, омерзительно обещая: – Тебе понравится.

– Я думал, она тогда с Серегой терла. Почему подобного рода видео у тебя? – Стараюсь звучать как можно беспечнее.

– Разве он тебе не все рассказал?

– Да как-то кусками.

– Наверное, ему все еще стремно говорить о проигрыше, – самодовольно говорит Вова.

– Проигрыше?

– Ну да, мы ведь на нее забились, скучно было, а тут Анюта подвернулась. Что она творила… Ух! У всей толпы колы стояли, но девка оказалась не так проста, одним словом, целка-патриотка. Серый пошел длинным путем, ухаживать начал, замутил с ней, только мой член все равно оказался проворнее.

Вова пожимает плечами, явно гордясь собой, а я думаю о том, что совсем скоро от члена ему останутся одни воспоминания.

– Как выяснилось потом, он реально запал на нее. Прикинь? – глумливо продолжает будущая отбивная. – А когда видос увидел, так взбесился, что даже я охренел. Да ты включай, Клим, там есть на что посмотреть.

Собираю волю в кулак и жму на экран мобильного, запуская видеозапись. От первого же кадра во рту появляется металлический привкус. Картинка не слишком четкая, в полумраке виднеются очертания женского неподвижного тела ниже шеи. Девушка одета в светлую кофту на замке, что тянется поперек груди, и короткую расклешенную юбку, из-под края которой выглядывают кружевные резинки чулок.

«Ну как ты? Готова к веселью?» – звучит голос Володи, а затем его клешня расстегивает молнию, жадно сминает грудь, гладит живот и забирается под юбку.

Вова все лапает и лапает свою жертву, отвешивая похабные комментарии, а она реагирует лишь тихим мычанием и вялыми движениями слабых рук. Вглядываюсь в темные тонкие линии на светлой коже прямо под левой грудью, и каждая моя мышца напрягается и каменеет.

«Давай, Анют, сделай мне приятно. Постарайся».

Камера показывает ее лицо: русые волосы растрепаны, лоб нахмурен, глаза закрыты, губы поджаты. Аня едва ли в сознании, но Вова не сдается. Он грубо сжимает ее щеки, влезая сверху, и тычется в лицо. Картинка скачет, и я продолжаю безотрывно смотреть, взращивая ярость и накапливая ненависть, потому что собираюсь спросить с Вовы за каждую секунду ада, который он устроил. Наконец раздается хриплый стон умирающего кита, Вова слезает с Ани, и она тут же отворачивается, сжимаясь в комок и обхватив голову.

«Вот и все, Серый! – На весь экран появляется сытая довольная рожа. – Накачал ты, а перепало мне. Только не расстраивайся, долг я прощаю, победы достаточно».

Медленно опускаю телефон, перед взором пляшут красные точки, а часовой механизм щелкает все громче.

– И как? – хмыкает Володя. – Круто, да? Серый ее столько обхаживал, а она его бортила, хотя он ей и цветочки, и свиданки, и прочую хренотень. А я просто дождался, когда Анечка будет в нужной кондиции, и-и-и…

Обхватываю затылок Вовы и впечатываю лицом в стол, резко и быстро, со всей дури, на недостаток которой жаловаться еще не приходилось. Сжимаю жесткие волосы в кулаке и поднимаю удивительно тяжелую башку, учитывая, что внутри нет ничего полезного.

– Клим… – в ужасе хрипит Вова, из его носа хлещет кровь, губы и подбородок дрожат. Вот на это уже действительно приятно смотреть.

– Рассказывай, что было дальше. Четко и без расшаркиваний, – холодно произношу я.

– Какого хрена ты делаешь?

– Рассказывай.

– Что? Что рассказывать? – испуганно бормочет он. – Ты из-за нее, что ли? Из-за этой мелкой шлюшки?

Напрягаю руку и снова бью Володю об стол, на этот раз удар приходится на подбородок. Так и челюсти лишиться можно, не то чтобы меня это волновало, но его рот еще пригодится, и не только для разговоров.

– Вова, – произношу устрашающе медленно, – я могу до вечера тобой в баскетбол играть. Ты же знаешь, я только разминаюсь, не дергайся и выкладывай все по порядку, или телка твоя твои же зубы вместе с костями будет по всей хате собирать. Ну, я жду.

– Я-я… я показал видео Серому, думал, мы вместе поржем и забудем, как обычно, но он… он…

Володя косится на меня, трясется, как испуганный школьник. Как был гребаным трусом, так и остался.

– Он что?

– Ну а как ты сам думаешь?

Вжимаю Вову щекой в стол, сдавливаю пальцами шею и поднимаюсь, заламывая ему руку:

– Ты че, очкошник, в угадайку решил со мной поиграть? Мне ничего не стоит порвать тебя на куски прямо сейчас, единственное, что останавливает, – я еще не услышал историю до конца. Если не хочешь стать инвалидом, поторопись.

– Он захотел взять свое, – выплевывает Володя, забрызгав кровью столешницу. – Серый с Аней поссорились, еще тогда, на той тусовке, не общались вроде пару дней, но после того, как я показал ему видос, он сразу позвал ее с нами в бар. Сначала они оба вели себя как обычно, я даже подумал, что их мутки продолжатся, но позже снова разосрались. Серый схватил мой телефон и выволок Аню на улицу, а дальше я не знаю, не видел.

– Хочешь сказать, ты не пошел за ними?

– Нет.

– Не пизди! – рявкаю я. – Ты за свою мобилу трусишься больше, чем за мать родную, а чужие разборки для тебя как говно для мухи. Такое ты точно не пропустил бы. На сколько твоих пальцев поспорим, что я прав?

– Ладно-ладно, я пошел, – признается он, зажмурившись. – Серый затащил Аню в проулок, сказал, что раз она дала мне, то и он заслужил. Она орала, что ничего не понимает, ничего не было, он показал ей видос, а потом…

Молчаливая пауза раздирает когтями изнутри, кровь шумит в ушах.

– Он взял свое?

– Попытался.

– Но она сопротивлялась.

– Угу-у-у, – протяжно мычит Вова, потому что я сжимаю пальцы на его шее еще сильнее и задираю лапу, чувствуя, как хрустит сустав.

– А ты просто смотрел.

Он облизывает окровавленные губы и натужно бормочет:

– На хера тебе все это, Клим? Решил устроить возмездие? В героя поиграть?

– Вы сами меня втянули. Продолжай и не вздумай ничего опустить, мне нужны подробности.

– Да подавись! Серый вмазал Ане, и тогда она завопила, что расскажет что-то или покажет, это его и остановило, но я клянусь, не знаю, о чем там шла речь. Аня ушла и в нашей компании больше не появлялась. Серый о ней с того дня почти не заговаривал, только очень настойчиво попросил меня никому не трепаться и эту тему больше не поднимать.

Коротко зажмуриваюсь, детальки пазла встают на место одна за другой. Компромат на Серегу, вот где он сыграл. Хорошо, что Никитина сообразила, хоть от одной твари смогла себя защитить, да и сплетни тоже пресекла. Болезненная агония прожигает каждую клетку, каждый атом. Защитить, блять… Какого хера ей вообще пришлось защищаться?

– Как он ее ударил? Куда?

– Не помню… – кряхтит Вова, и я вышибаю пинком стул из-под его задницы и заваливаю на стол.

– Вспоминай!

– В ви-висок вроде.

– Кулаком?

– Наверное.

– Мне нужно точно!

– Да-да! Кулаком!

Значит, шрам на брови не родители оставили. В памяти всплывают испуганные заикания, вспышки беспричинных истерик, жуткое недоверие к миру во всех его проявлениях. Кто бы после такого нормальным остался? Глубокий вдох, рывок, Вова орет, и я швыряю его на пол.

– Давай дальше, – говорю, оборачиваясь.

Он отползает к кухонным шкафчикам и вытирает кулаком окровавленный рот:

– Ты мне, блять, нос сломал. И руку!

– Следующей будет шея.

– А что дальше-то рассказывать? Это все!

– Да ну? А хули мы с тобой тут делаем тогда, а? Почему сейчас? Почему Серега вспомнил об Ане?

– Я рассказал, что встретил ее здесь.

– Когда это было?

– На Новый год.

– Как я понял, Аня знает, что видео все еще у тебя?

– Да! Пришлось припугнуть ее, чтобы Вике ничего не разболтала. Я думал, и ты все знаешь! – скулит Володя, уже едва не плача.

– Теперь знаю. – Шагаю вперед, и он жмется к обшарпанной дверце шкафчика. – Знаю, что ты не только конченый трус и слабак, но еще и насильник. Знаю, что пацан, которого я считал другом, оказался ублюдком, решившим хер пойми за что поднасрать девочке, которой и так жизнь испоганил. А еще я знаю, что сделаю с вами обоими. Шальная пуля, Володь. Слышал о таком?

– Я удалю видео. Удалю…

– Я сам удалю. – Хватаю его телефон со стола и безжалостно бросаю в стену. – Копии есть?

– Нет!

– Уверен?

– Клянусь!

– Если еще хоть раз я от кого-нибудь услышу про это все, то и тебя из жизни удалю. Ясно?

– Клим, я же… я-я…

– Заткнись. – Мой голос сух и тверд, вокруг все чересчур четкое. Если бы я умел воскрешать людей из мертвых, мы с Володей здорово бы повеселились, но увы, придется оставить его ненадолго, чтобы подготовить достойную казнь. – Серому ни слова, и телке своей скажи, чтобы не вздумала ничего ляпнуть Ане.

– Да, я все понял, – торопливо отвечает Вова, глупо надеясь, что на этом все и закончится. – Больше никому и никогда…

Брезгливо толкаю его ногой, роняя на бок, пинаю один раз, другой, третий, но это цветочки, ягодки будут позже. Бросаю Володю корежиться на полу, подбираю разбитый телефон и выхожу в коридор, натыкаясь на взъерошенную и полуголую рыжую тупицу. Подслушивала, напугана до усрачки, да вот только боится она совсем не того, чего нужно.

– Познавательно было? – спрашиваю я.

Она косится в сторону кухни, и я вижу до судорог в кишках знакомое выражение лица – слепая вера, обескровленный ужас и наивное обожание. Мать так же на отчима смотрела, а значит, рыжая уже выбрала сторону.

– Ну удачи, – цинично хмыкаю и покидаю зловонную квартиру, не потрудившись закрыть за собой дверь.

Гоняю на машине около часа в надежде хоть немного успокоиться, но чем больше думаю обо всем, что случилось, тем свирепее становлюсь. Возмездие, да? Будет им возмездие. Вове понравится, его ждет ровно то, что он любит больше всего, – камера и человек с членом во рту, а вот чтобы отплатить Серому, придется придумать что-то оригинальное, по старой дружбе. В себя мальчики поверили, решили повеселиться за счет наивной дурочки… Что ж, посмотрим, кто будет смеяться последним.

Возвращаюсь домой, солнечный свет заливает студию. Взгляд тут же прилипает к постели, и сердце возвращается на место, отстукивая ровный, спокойный ритм. Похоже, будет непросто привыкнуть к новым финтам организма, но деваться уже некуда. Снимаю кроссовки и куртку, отношу пакеты с продуктами к холодильнику и запихиваю внутрь, затем иду в ванную, принимаю прохладный душ, а после укладываюсь рядом с Аней, что лежит на боку ко мне лицом. Она такая умиротворенная, в расслабленных губах угадывается подобие улыбки. Мне хочется коснуться ее щеки, погладить по волосам, обнять и прижать к себе, но я не двигаюсь, не могу. Ложь, придуманная мной в первую нашу встречу, о добром деле перестала быть ею. Аня и правда превратилась в него, в чертово доброе дело, случайно, спонтанно, вынужденно, но это уже детали, да и доброта моя довольно условна. Если бы мы не встретились, не познакомились, если бы это была другая девушка… если бы да кабы… Джонович-старший сказал бы – происки судьбы, но я знаю, что это лишь стечение обстоятельств и нашего уже общего выбора. Я не верну Никитиной то, что у нее забрали, не смогу стереть воспоминания и раскрасить небо радугой, но попробую сделать так, чтобы она могла смело зашагать вперед с новыми силами без необходимости оглядываться. Правда, для этого, помимо Вовы и Сергея, придется убрать из ее окружения еще одного человека, который по своей сути не может принести ничего, кроме расстройств и проблем.

– Уже пора вставать? – сонно бубнит малышка.

– Нет, – приглушенно отвечаю я.

– Тогда почему ты не спишь?

– Замерз.

– Иди сюда. – Она поднимает край одеяла, и я не раздумывая двигаюсь ближе, чтобы эгоистично украсть ее тепло, раз уж сама предложила.

Аня ежится, но не отстраняется: утыкается носом в мою шею, кладет ладонь прямо напротив сердца, которое мигом отвечает ей увесистым толчком.

– Спи, Никит, – тихо говорит она, оставляя легкий поцелуй на моей коже. – Тебе нужно набраться сил, чтобы снова доводить меня до сумасшествия.

– Как и тебе меня, – усмехаюсь я.

Ради таких моментов, наверное, и сдохнуть не жалко. Или убить кого-нибудь, а может, и не одного. И плевать уже, что продлится это совсем немного, я никогда не был фанатом долгоиграющих планов, каждый день как последний.