Так далеко за гранью я еще не был, в оглушающем бесконтролье, в зыбучем замешательстве. Драки легко можно было избежать, я был в отличном настроении, был даже готов отпустить пацанов с миром, чтобы поскорее продолжить вечер, но один из них сказал то, что не следовало: «Сейчас мы тебя размотаем, а потом спустимся обратно в бар и девку твою заберем, чтобы по кругу пустить. Она у тебя ничего. Ртом хорошо работает? Ладно, можешь не отвечать, я сам проверю». Тогда-то забрало и упало, теперь этот умник ртом еще долго работать не сможет, но легче мне не стало. Злость никуда не ушла, не отпустила, разгорелась ярче и жжет изнутри до сих пор. Я вспомнил о Володе, о сраном видео с Аней. Не представляю, в какую сторону меня может качнуть в следующий миг, не понимаю, что делать с Никитиной, с собой и этими эмоциями, которых неожиданно стало слишком много. Зарекался же не связываться с малолетками, не влипать ни в кого так сильно, думал, и не смогу, но вот он я, безотрывно смотрю в испуганные синие глаза, и единственная четкая мысль – они должны видеть только меня. Все естество сконцентрировано на этой чернявой сучке, я себя уже почти не чувствую, ничего не чувствую, кроме раздирающих внутренности желаний, связанных исключительно с ней. Улыбки – мои, слезы – мои, мысли – мои. Хочу все до последней ресницы, до едва слышного крошечного вздоха, но… Выдержит ли она? Проще не станет, легче не будет.

– Я поеду с тобой, – негромко произносит Аня.

– Куда? Я еду трахаться, малышка. Тоже хочешь? Посмотреть или поучаствовать?

Мои слова ранят ее, на лице мелькает уязвимость и разочарование.

– Зачем ты так, Никит?

– Как? – уточняю я, а карусель сумасшествия в моей голове начинает новый круг.

С испорченным упоением наблюдаю за задумчивыми метаниями Ани, чувствую, как шевелятся ее мысли, как решения и варианты бьются о стенки черепа и звенят осколками чувств, что она испытывает ко мне. «Да, малышка, мы в одной лодке, либо выплывем, либо потонем, теперь все от тебя зависит, от того, насколько сильной и смелой ты можешь быть». Никому еще я не давал столько возможностей уйти и никого так отчаянно не пытался удержать. Похоже, я и правда псих, даже больше, чем предполагалось, ведь меня одновременно восхищает и ужасает все, что творится с нами обоими.

– Ты выходишь? – спрашиваю я.

Аня отстегивает ремень безопасности, причиняя мне почти физическую боль, и я уже готов нажать на педаль газа, чтобы не позволить ей выбраться из машины, только малышка склоняется в другую сторону, ко мне.

– А что, если нет? Вышвырнешь силой? – Кончик ее носа в паре сантиметров от моего, голос негромкий, но довольно уверенный.

– Могу.

– Не можешь, – парирует она. – Хотел бы избавиться, отправил бы на такси. Снова играешь со мной, Никита? Ну давай поиграем.

– Ты только что просрала свой шанс на спокойную ночь.

– Не просри свой на неспокойную, – медленно произносит Аня, подбираясь к моей шее, а затем кусает не жалея силы, наказывает, провоцирует, и я уже в экстазе. – Это за то, что ведешь себя как мудак, а теперь поехали! – командует она, отстраняясь, и точным движением застегивает обратно ремень безопасности.

Разрезаю ночь пополам, дорога не занимает много времени, уж это я умею. Паркуюсь недалеко от подъезда и веду Аню внутрь многоквартирного дома прямиком к лифту. Поднимаемся на шестой этаж, облокотившись о холодные противоположные стенки, и сверлим друг друга взглядами. Тишина между нами звучит громче крика, дух захватывает от предвкушения. Наконец створки разъезжаются. Выхожу первым, добираюсь до двери, отпираю ее и переступаю порог квартиры-студии, не оглядываясь. Это ни к чему, я знаю, что Никитина за спиной. Зажигаю свет и швыряю куртку на этажерку. Аня снимает ботинки, стягивает с плеч куртку, вешает ее на один из деревянных крючков на стене и проходит вглубь комнаты, что служит и кухней, и спальней, и гостиной. Пристально слежу за Никитиной, закрывая замок, и прячу ключ в кармане толстовки, что висит на вешалке. Цепь на моей шее натягивается до предела, ржавые звенья хрустят и крошатся, что-то животное и голодное рвется наружу.

Аня обходит узкий высокий деревянный стол и принимается распахивать кухонные шкафчики один за другим, оглядывая полупустые полки:

– Где у тебя аптечка?

– Зачем она тебе? Поранилась? – Подбираюсь ближе, с усмешкой наблюдая за бессмысленными поисками.

– Очень смешно, Никита, – взбешенно шипит Аня. – А ничего, что у тебя все руки в крови?!

– Она не моя.

– Как здорово! – Она раздраженно хлопает по бедрам, подходит к холодильнику и заглядывает внутрь, ошарашенно встряхнув волосами. – Коньяк и сыр? Серьезно? А в морозилке… только лед. Класс! Как ты не сдох еще с таким рационом?

– Я живучий.

– Но не бессмертный!

Безразлично пожимаю плечами, снимая часы с запястья, стягиваю через голову свитшот, отбрасываю его в сторону и включаю горячую воду в раковине. Мою руки, не пожалев мыла, затем хорошенько умываюсь и вытираю лицо и шею чистым полотенцем. Спасибо тете Зине, что приходит ко мне по пятницам и наводит порядок за довольно скромную плату, никогда не любил уборку.

– Вот скажи мне… – Аня нервно выхватывает у меня полотенце, оборачивает в него пакет со льдом и, несмотря на злобный прищур, осторожно прижимает холод к моей щеке. – Это было обязательно?

– Да.

– Какой бред, пятеро против двоих. У тебя с математикой как? А если бы тебя пришлось с асфальта соскребать?

– Ну не пришлось же.

– А если бы пришлось?! Ты хоть понимаешь, что…

– Со мной все нормально, – обрываю грубо. – Ты зачем сюда приехала? Нотации мне почитать, жизни поучить?

– Ах, ну да, – ядовито хмыкает Аня, швыряет полотенце со льдом в раковину и упирается поясницей в край кухонного островка. – Какие разговоры, ты же трахаться хочешь. Ну давай, Никит, чего ждешь? Приступай!

Болезненная ярость в голубых глазах бьет наотмашь и парализует. Неужели Аня и правда так сильно волновалась обо мне?

– Что не так? – презрительно продолжает она. – Любишь сзади? Чтобы не видеть их лица, не запоминать, да? Ладно… – Аня поворачивается спиной, опирается на руки и опускает голову, а голос теперь звучит на порядок тише, точно шум далекой горной реки: – Ты прости, я снова не в чулках, плохо подготовилась. А может, просто отсосать тебе? Что думаешь? По-моему, неплохая идея, так не придется париться насчет моей девственности и…

– Аня… – хрипло выдыхаю я: в горле сухо, нервы душат, – прекращай.

– Почему? Ты ведь этого хотел. Не могу обещать, что превзойду всех твоих девок, но постараюсь не разочаровать.

Она оказывается рядом в один шаг, подбородок прижат к груди, дрожащие пальцы касаются пуговицы на моих штанах. Перехватываю ладонь Ани и сжимаю, процедив:

– Я сказал, прекращай.

– Не хочу, я больше не могу, это невыносимо. Давай просто покончим с этим. Забери то, что тебе нужно, а потом исчезни уже, чтобы я наконец-то смогла перестать думать о тебе и чего-то ждать.

– Это совсем не то, что мне нужно.

Стираю дистанцию, мокрая щека Ани прижимается к моему плечу, грудь дрожит от сдерживаемых рыданий. Обхватываю малышку и утыкаюсь носом в волосы, вдыхая ее запах, что медленно, но верно меня убивает. Как и я ее, по всей видимости.

– Я же сама пришла, сама буду виновата.

– Что за хрень ты несешь?

– А что тебе не нравится? В кого ты сейчас играешь, а? Я снова твое гребаное доброе дело? Как благородно, Никита, только все еще неправдоподобно. А может, ты просто меня не хочешь? Ну ладно, ничего. Отпусти, и я вернусь в караоке, чтобы найти того, кто захочет. Твой тезка, например. Как думаешь, он мне откажет? – Обида клокочет в каждом ее слове, в каждом надрывном звуке разбавленного всхлипами голоса.

– Слабая провокация, – ровным тоном говорю я, хотя одна мысль о том, что Аня может отправиться к кому-то другому, выкручивает суставы. – Может, он и не откажет, но… его не хочешь ты. Верно?

– Пошел ты! – Никитина пытается отпихнуть меня, намеревается вырваться, но я не могу ее отпустить, не вышло бы, даже если бы от этого зависел наш следующий день. Нет во мне ни капли благородства, добрых дел я тоже не совершаю, иначе ее бы здесь не было.

– Успокойся, – прошу настойчиво.

– Успокоиться? Ты себя сначала чуть не угробил, а потом и меня заодно! Как тебе права выдали?! Ты и гаишникам расправой угрожал?!

– Почти. – Хватаю Аню за плечи, отрываю от себя и наклоняюсь, заглядывая в зареванное лицо. – У тебя было достаточно возможностей свалить от меня подальше, ты не воспользовалась ни одной. Я где-то ошибаюсь?

– У меня не… не получается, – опустошенно отвечает она.

– Либо ты плохо стараешься, либо просто дура. Есть чем крыть?

Она тихонько мотает головой, и я, тяжело вздохнув, направляюсь к холодильнику. Достаю бутылку коньяка, стакан, в который бросаю горсть подтаявших ледяных кубиков, затем наполняю до половины и протягиваю Ане, размазывающей слезы по лицу.

– Выпей.

– Я не хочу пить.

– Выпей! – повторяю грозно.

Аня горько усмехается, принимает напиток и послушно пьет, зажмурившись и комично скривившись.

– Лучше? – спрашиваю я, забирая у нее стакан, и ставлю его на стол.

– Вообще нет, – тихо произносит она.

Беру лицо Ани в ладони, накрываю влажные, солоноватые от слез губы своими и целую. Вкус любимого коньяка приятно пощипывает язык, прохладные пальцы скользят по моим обнаженным плечам, выше к шее, зарываются в волосы на затылке.

– А теперь? – спрашиваю, почти не отрываясь от ее рта.

– Немного, – шепчет малышка, прижимаясь ко мне всем телом, и целует в ответ пьяняще страстно.

Вспыхиваем оба, события последних часов улетучиваются из мыслей, напряжение уходит, а его место занимает возбуждение. Касания жадные, дыхание прерывистое, а желания неуемные: больше, ближе, ярче, безумней.

– Стремная рубашка, – рычу я, дергая за пуговицы.

– Тебе не нравится вся моя одежда, – сбивчиво отзывается Аня.

– Да-а-а… – Опускаю голову и прихватываю зубами нежную кожу на шее, получая в ответ тихий стон. – Это потому, что мне дико хочется ее снять.

Стягиваю ненужную тряпку с хрупких плеч и припираю Аню к стене, вновь терзая податливые губы. Живот к животу, кожа к коже, то в жар, то в холод, и это только начало. Ощущаю мягкость груди, что прикрыта слоем плотной ткани, зажимаю пальцами застежку бюстгальтера и через секунду отправляю на пол последнюю преграду. Теперь мы оба обнажены наполовину, малышка жмется ко мне в попытке скрыть наготу, но так не пойдет. Хватаю Аню за руки, развожу их в стороны, немного отстраняясь, и опускаю взгляд.

– Никита… – приглушенно выдавливает она. – Может… может, выключим…

– Стесняшки свои выключи, я хочу видеть все. И увижу, – обещаю я и припадаю ртом к ее груди.

Целую и кусаю, собираю языком мурашки под аккомпанемент сладких вздохов и коротких пищащих стонов. Поглядываю вверх на Аню, она в ответ смотрит так, будто увидела настоящее чудо, а пелена порочности в синих изумленных глазах как прямое заявление – «мне нравится, продолжай», и я не собираюсь отказывать ни ей, ни себе. Буйство набирает обороты, Аня легонько царапает мои плечи и спину. Расстегиваю пуговицу и молнию ширинки на ее брюках, приспускаю их и скольжу ладонью вниз, забираясь под резинку белья. Выпрямляюсь, оказываясь вновь лицом к лицу с Аней, она раскрывает рот, но ничего не произносит, лишь немного запрокидывает голову и блаженно мычит.

– Говорил же, наживую приятнее, – ухмыляюсь я, продолжая неспешные ласки. – Повторим наш коронный номер? Хочу еще раз посмотреть на это шоу, но на этот раз без лишних слушателей. Соседи не в счет.

– Я ни слова не понимаю, – смазанно отзывается Аня.

– А со звуком опять что? – усмехаюсь я, резче двигая рукой, и по студии прокатывается звонкий стон удовольствия, что оседает на коже горячей моросью и впитывается в поры крупицами наслаждения. Кайф, чистый, неподдельный, мой, только мой. – Вот так, спокойно, расслабься, малышка, это всего лишь палец. Привыкай к ощущениям.

Она цепляется за меня, дрожит всем телом и хватает ртом воздух, но я не хочу торопиться и толкать ее к оргазму, пусть мы и снова ограничены во времени. Позже мне придется вернуться в караоке, Дэну можно доверять, но лучше все проверить. Правда, сейчас я уже с трудом могу сконцентрироваться на своих обязанностях. Радует лишь то, что в этот раз у нас с Никитиной определенно больше пяти минут.

– Ну как ты? – спрашиваю я, водя губами по ее щекам и подбородку.

– Ты серьезно хочешь поговорить об этоммм… – мычит она и качает бедрами навстречу. Неплохой ответ, но он меня не удовлетворяет.

– Да, хочу. – Провожу языком, очерчивая линию челюсти, кусаю за мочку уха, наслаждаясь влажными греховными звуками. – Опиши ощущения, Аня, вдруг я что-то делаю не так. Мне нужно удостовериться, что тебе хорошо.

– Какой же ты… – Она кривится, вновь застонав, потому что к первому пальцу присоединяется второй.

– Какой?

– Никита, отстань, – хнычет Аня, опуская голову на мое плечо.

– Нет, даже не думай, – говорю сурово, – поднимайся обратно, смотри на меня!

– Никита…

– Да, это я, и я здесь. Посмотри, я хочу тебя видеть, хочу, чтобы ты меня видела.

Чувствую, как ее колотит, как она меня сжимает, и знаю, что это значит. Аня упирается затылком в стену, кусает губы, морщит нос и дышит все громче и чаще, глядя точно мне в глаза.

– Все хорошо? Все нравится или мне остановиться? – дразню ее, с упоением впитывая каждую эмоцию, мелькающую на лице, каждый вдох, срывающийся с покрасневших губ.

– Не-нет.

– Что – нет? – Нарочно замедляю темп. – Отвечай развернуто.

– Какая же ты скотина. Нравится мне! Все нравится!

– И я?

– Да, и ты, долбаный адский экзекутор!

– Так для тебя это пытка? Мне прекратить?

– Только попробуй! – рычит малышка и смотрит на меня исподлобья, чертей в ней теперь, наверное, даже больше, чем в самом популярном уголке преисподней. Вот она, моя девочка.

Широко улыбаюсь, напрягаю пальцы и двигаю ладонью все быстрее, а в самый пик обхватываю тонкую шею и прижимаюсь губами к желанным губам, выпивая стон и проглатывая вибрации высокого голоса. Чувствую беспорядочную дрожь, дурею от бесноватых чувств, что так похожи на опасный ураган. Его нельзя поймать, нельзя усмирить, но сейчас он в моих руках, а значит, я им владею, всего несколько секунд, самых невероятных, таких всепоглощающих. Аня ударяет по моим ногам подогнувшимися коленями, и я прижимаю ее к себе, гадая – что будет дальше, шаг вперед или три назад? Даю Никитиной немного времени, чтобы прийти в себя, но сам уже знаю, она не выйдет из моей квартиры в ближайшие несколько часов, а лучше дней.

Аня надавливает мне на грудь и смотрит вниз на блестящие пальцы:

– Тебе стоит вымыть руки.

– Это лучшее, что ты придумала? – Вытираю пальцы о свой живот, рассмеявшись, и Аня нервно обхватывает себя, прикрываясь. – А вот этого не надо.

Хватаю ее запястья, тянусь к лицу и снова вижу страх, но уже иной природы. Она боится не того, что происходит, это не снаружи, внутри.

– Говори, я не стану больше угадывать, что у тебя в голове.

– Что, если… если тебе не понравится? Я совсем не знаю, что нужно делать. – Ее печальный голос, смущенный взгляд и тепло тела размазывают меня покруче, чем десятки ударов кулаками.

– Аня… – Легонько бью ее лбом по макушке. – Что хочешь, то и делай, разве что пальцы в меня не суй, я не фанат, а в остальном… Блять, малышка, я так сильно хочу тебя. Сильнее, чем ты меня бесишь со всеми своими малолетскими выходками.

– Это я еще и исполняю?! – возмущается она. – Ты себя видел?!

– Видел. Ты тоже видела и все равно здесь. Я ничего от тебя не скрывал, никем не притворялся. Так скажи мне, малышка, почему, а? Почему ты от меня не бежишь? – Я уже не понимаю, что несу, где лгу, где манипулирую, а где говорю правду. Хотел запутать ее, а попался сам, примотал нас друг другу, и это, наверное, лучшее, что я вообще делал.

Аня приподнимается на носки, ее губы смягчаются, и на них расцветает слабая, но нежная улыбка, которой я совсем не достоин:

– Потому что мне, похоже, нравится, что ты такой. Нравишься ты и… и все. Больше нет объяснений, я это не контролирую.

Пустота в груди ошеломляет. Кажется, Аня безболезненно и мгновенно вынимает мое сердце, заводит его, точно игрушку, и с легкостью возвращает обратно, чтобы оно с грохотом совершило свой первый значимый удар, разогнав по венам вместе с кровью что-то еще, горячее, густое. Цепь окончательно сорвана, и, судя по жадности поцелуев Никитиной, которые она обрушивает на мои губы, не только во мне живет голодный зверь. Голодный до эмоций, чувств и ощущений, желающий все и сразу, не видящий преград и запретов.