– Взять тебе что-нибудь? – спрашивает Никита, останавливаясь на заправочной станции. – Кофе, чай, что-то из еды?

– Чай, – хрипло отвечаю я.

– И все? – Он наклоняется, положив ладонь на мои сцепленные на коленях руки.

– Никита, держи дистанцию.

– Она нам не нужна.

Мысли уже немного прояснились, опьянение не такое сильное, как полчаса назад, но и вменяемой меня не назовешь. Пальцы Никиты переплетаются с моими, лицо все ближе. Как я опять здесь оказалась, в этой дьявольской тачке? Почему позорно сдаюсь каждый раз? Все, что случилось в коридоре, до сих пор во мне, колет изнутри и рвется наружу, и мне до жути стыдно, но повторись все еще раз, вряд ли результат был бы иным.

– Опять мерзости про меня думаешь? – ухмыляется Никита.

– Где ты пропадал пять дней, что вообще это было? Исчез, теперь снова появился, как черт из табакерки, и продолжаешь мозги мне пудрить. Тебе заняться нечем? – нападаю я.

– Ну вот, а говоришь, не скучала, даже дни посчитала, – довольным тоном отвечает он. – Что же не написала и не позвонила ни разу, если так переживала?

– А ты?

– Ждал от тебя хоть шажочка навстречу. Мальчики, знаешь ли, тоже любят внимание.

– В тебе от мальчика столько же, сколько во мне от жирафа, а вниманием ты и так не обделен.

– Только не твоим.

Доводы рассудка тонут в вязких фантазиях, сердечный ритм разгоняется. Ну зачем? Зачем он все пытается внушить мне, что я ему интересна?

– Аня, я уезжал по работе в горы, связи там почти нет, вернулся сегодня вечером и сразу к тебе, а ты и думать обо мне забыла. Так кто из нас еще должен обижаться, а?

– Даже не старайся выставить меня виноватой, извиняться не буду.

– А исправлять?

– Уже исправила, позволив сделать то, что ты сделал.

– Было хорошо, да? – Никита улыбается, показывая ровные белые зубы. Он точно носил брекеты, с такими не рождаются, и как же ему идет эта очаровательная, полная пороков и проклятий улыбка.

– Ты и так знаешь ответ, – тихо произношу я.

– Знаю, – кивает он. – Чай черный или зеленый?

– Любой, мне все равно.

– Ты все скулишь, что я не оставляю тебе выбора, а теперь отказываешься, когда предлагаю. Не слишком умно.

– Речь о чае, Никита. Мелковат предмет выбора.

Не отрываем взгляды друг от друга. Напряжение между нами приправлено неконтролируемой тягой, сдавливающей грудную клетку.

– Хорошо, давай возьмем что-то покрупнее. Например, поцелуй. Как тебе?

– О чем ты?

– Хочу поцеловать тебя. – Никита тянет меня за руку, заставляет опустить ее себе на плечо, а потом скользит ладонью по моему бедру, наклонившись ближе. – Прямо сейчас.

– И что мне… – Во рту становится нестерпимо сухо, губы покалывает. – Что мне делать с этой информацией?

– Выбрать – ты хочешь этого или нет? Разрешаешь или…

Наши дыхания сталкиваются, сливаясь в воздушном поцелуе, остается только последовать их примеру, но Никита замирает, и я тоже. Он ведет опасную игру, жестокую, я совсем не понимаю ее суть, не знаю правил, а значит, заранее обречена на провал. Это нечестно, я отказываюсь играть, пока не получу хоть каплю ясности.

– Нет, не хочу, – отвечаю твердо.

Он пытливо прищуривается, стискивая мою ногу, и мне нравится то, что я вижу. Такого Никита Сергеевич точно не ждал, и плевать, что он прекрасно знает, что я соврала.

– Приятно меня дразнить?

– Да! – Это уже чистая правда.

– Тогда запомни, я спросил у тебя разрешения в первый и последний раз, больше этого делать не буду.

– Так нельзя.

– А врать можно? – укоризненно парирует он. – Будь честной, Аня, с собой в первую очередь, большего не прошу. Ты отвлекаешься совсем не на то, что нужно. Как это выглядит? Что обо мне подумают, скажут? К чему все приведет?

– Но это важно, – заявляю настойчиво.

– Это ересь для умственно отсталых, которые принимают рефлексию за мыслительный процесс. Что ты сама думаешь? Чего хочешь? Вот что важно. Давай, попробуй, ответь честно хоть раз.

– Я думаю, ты плохо на меня влияешь.

– Спорное заявление, но пока принимается. А хочешь чего?

– Чтобы ты… чтобы… – неуверенно мямлю я.

– Говори, Аня, – подначивает он. – Не заставляй меня придумывать тебе мотивацию через наказание.

– Ты только что это сделал.

– Не съезжай с темы! – раздраженно рявкает Никита.

– Ладно! – повышаю голос, сжав кулаки. – Да, ты мне нравишься, долбаный ты псих! И я хочу! Хочу, чтобы ты еще раз поцеловал меня, но не из-за игры или спора, а потому что…

Никита закрывает мне рот, поцелуй короткий, всего пара секунд, но по ощущениям он похож на удар дефибриллятора длиною в вечность. Тело в тонусе, мысли в бешенстве.

– Видишь, малышка, не так уж и сложно. – Никита отстраняется и распахивает дверь.

– Ты меня не дослушал!

– Я тебя толком и не поцеловал, но смысл должен быть понятен – когда прямо говоришь, чего хочешь, ты это получаешь.

– Хочу, чтобы ты облился бензином, а я в тебя спичками стреляла!

– Черти не горят, – смеется он, выбираясь на улицу.

– Драконы не горят! – кричу ему вслед, а в ответ получаю увесистый хлопок двери, а за ним громкий щелчок центрального замка.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Диагноз ясен, я только что вписала его в свою медицинскую карту: «Дура хроническая. Способы лечения – разбитое вдребезги сердце».

Никита возвращается несколько минут спустя, вручает мне пару стаканов с горячими напитками и пакет, из которого пахнет шоколадом, прячет еще один пакет в багажнике, заправляет машину, попутно разговаривая с кем-то по телефону, и, кажется, пару раз даже беззаботно усмехается. Любопытно, что там за человек на другом конце провода, но не думаю, что стоит спрашивать. Уезжаем с заправочной станции, полупустая ночная трасса уводит все дальше от города по направлению к другому, тому, где я родилась и в который не хотела бы возвращаться даже под страхом смерти.

– Куда мы едем? – встревоженно спрашиваю я.

– Увидишь, – отвечает Никита.

– А долго?..

– Минут сорок.

Немного расслабляюсь, прихлебывая теплый и сладкий зеленый чай. До родного клоповника даже при всей любви Никиты к скорости добираться около полутора часов, значит, конечная цель другая.

– Поешь, – говорит Никита, ударяя пальцами по бумажному пакету, что стоит у меня на коленях.

– Я не голодна.

– Худеешь, что ли?

– Да нет, – отвечаю чуть взволнованно, вспоминая о парочке лишних килограммов, набранных за время своего добровольного заточения.

– И правильно, тебе это не нужно.

На губах расплывается дурная улыбка, но Никита не был бы собой, позволив мне радоваться комплименту слишком долго.

– Хотя я еще не все видел, – добавляет он. – Да и шмотки ты выбираешь обычно…

Увеличиваю громкость музыки почти до максимума, не желая слушать очередной разбор моего гардероба, достаю из пакета крупный шоколадный маффин и вонзаюсь зубами в нежное влажное тесто. Сладость тает на языке, пробуждается аппетит, не зря говорят, что он приходит во время еды. Уминаю больше половины маффина всего за минуту, а потом замечаю на себе смеющийся взгляд Никиты.

– Поделиться не хочешь? – спрашивает он, убавив громкость музыки.

Достаю из пакета второй маффин и протягиваю, но Никита лишь приподнимает брови и крепче сжимает руль обеими руками, как бы намекая, что чрезвычайно занят.

– Ты серьезно? – уточняю больше риторически и, вздохнув, придвигаюсь ближе, чтобы было удобнее кормить злую адскую собаку.

– Не размазывай по лицу, – ворчит он, откусив кусочек.

– Так открывай пасть шире! – возмущаюсь я.

– Обычно это я говорю.

– И не болтай с набитым ртом!

– Это тоже, – ухмыляется Никита, глядя на дорогу.

Тихонько прыскаю со смеху, поправляю темную непослушную челку и смахиваю крошки с губ Никиты. Он вдруг прикусывает кончик моего пальца, но я уже не пугаюсь, не смущаюсь, даже не вздрагиваю. Напряжение спадает, становится незначительным и незаметным фоном, с нами остается только приятное влечение, аромат шоколада, незатейливая болтовня и подколки, а еще музыка, редкие мелькающие фары встречных машин и темные очертания деревьев. Анализ невозможен, рефлексия недоступна. Момент пленит и успокаивает, время несется, мы вместе с ним, и вскоре ровный асфальт сменяет грунтовая дорога.

– Страшно? – зловеще спрашивает Никита.

– А должно быть? – отзываюсь я.

– Ну не знаю…

Фары неожиданно гаснут, тьма дезориентирует, пространство разрывает от продолжительного звука автомобильного гудка. Ремень безопасности впивается в мою грудь из-за резкой остановки, выбивая из горла протяжный испуганный вопль, покруче, чем в фильмах ужасов. Если бы я была героиней такой киноленты, меня точно убили бы первой, только чтобы заткнуть. Хватаю ртом воздух, сердце колотится так, что даже больно, и тут рядом раздается хриплый раскатистый смех. Сука! Дважды сука! Шестьсот шестьдесят шесть раз сука!

– Ты покойник! – рычу я, отстегивая ремень безопасности, и бездумно бросаюсь на Никиту с кулаками: беспорядочно бью по трясущимся плечам и груди, а он все заливается смехом, слабо защищаясь. – Смешно тебе, придурок?! Ну конечно! Кретин несчастный! Черт душевнобольной! Пришелец недоделанный! Да откуда ты вообще взялся?!

Сильные руки смыкаются у меня за спиной, и я заваливаюсь Никите на грудь, мигом ослабев из-за выброса адреналина.

– Ненавижу тебя, – шепчу, упираясь лбом в его плечо. – Ненавижу…

– Да, да… – Он ласково гладит меня по лопаткам, а я пытаюсь восстановить дыхание, устроившись в его объятиях.

– Зачем ты это сделал?

– Хотел немного взбодрить тебя.

– Взбодрить?! Я чуть не родила!

– Аня, прежде чем кого-то родить, сначала нужно…

– Вот лучше заткнись, серьезно. Мы черт знает где, и я без зазрения совести привяжу тебя сейчас к дереву и оставлю на съедение диким зверям, если…

– Как же плохо у тебя с угрозами, – вздыхает он.

– Куда мне до тебя, – отвечаю ему в тон.

Ладони на моей спине ползут к пояснице, тишина обволакивает. Вокруг никого и ничего лишнего, только мы двое, темная ночь и безмолвные деревья, умеющие хранить секреты. Пульс учащается, кровь быстрее бежит по венам.

– Это то, что ты хотел мне показать? – боязливо спрашиваю я.

– Думаешь, я привез тебя в лесополосу, чтобы напугать и трахнуть?

– Если речь о тебе, уже ничто не сможет меня удивить.

Никита зарывается носом в мои волосы, и я крепко зажмуриваюсь от противоречащей всему нежности, что притягивает меня к этому парню неведомой силой. Список недостатков Клима можно записать на свитке длиной в пару метров, но этот черт со своим черным пламенем легко сжигает его дотла.

– Я не насильник, Аня, и не собираюсь делать ничего такого против твоей воли.

Ком в горле вырастает до размеров гигантской сухой кости. Против воли? А воля-то где? Она вообще есть? Никита придерживает меня за талию, помогая подняться, и задумчиво склоняет голову. Я молчу, а он все смотрит и смотрит завораживающе долго, как будто просачивается в душу и блуждает там, в потемках, осматриваясь и изучая. Смыкаю губы плотнее, чтобы не дать жалкой мольбе вырваться, но мысленно все-таки умоляю, забыв о гордости: «Не обижай меня, Никита. Прошу тебя, пожалуйста, не ломай. Я не справлюсь, не выдержу. Я боюсь тебя до ужаса, но не могу ни прогнать, ни сама уйти».

– Мы почти приехали, – спокойно говорит он, – совсем немного осталось.

– Хорошо.

– Но сначала расчет.

– Какой еще расчет?

– Я насчитал четыре оскорбления в мой адрес. Чем будешь платить?

– После того, что ты со мной сделал, у меня должен быть безлимитный депозит.

– Я подумаю над этим, – кивает он и отпускает меня, позволяя вернуться в пассажирское кресло.

Загораются фары, и машина срывается с места, поднимая в воздух серые клубы пыли. Через несколько минут мы подъезжаем к высоким кованым воротам, у которых топчется низенький пузатый мужичок с фонариком в руках, и Никита опускает стекло со стороны водителя.

– Ты удивительно долго, Никитка! Опять газ с тормозом путаешь?

– Извиняй, Джонович, заминочка вышла.

Они пожимают друг другу руки, и мужичок наклоняется ниже, со светлой улыбкой глядя уже на меня:

– А ты, наверное, та самая заминочка. Ну здравствуй, дорогая.

– Эм-м-м… – смущенно тяну я. – Здравствуйте.

– Вы проезжайте-проезжайте, обогреватель в беседке я уже включил, чай вам заварил, но лучше не засиживайтесь, ночь пусть и ясная, все еще довольно прохладная.

– Спасибо, старичок, разберемся. Ты иди отдыхай, в другой раз поболтаем, ночные гулянья тебе уже не по возрасту.

– Поговори мне тут, – шутливо бросает мужичок и отступает.

Ворота распахиваются, и мы движемся вперед, но я все не могу перестать таращиться на Никиту.

– Хочешь что-то сказать? – сухо бросает он.

– Я просто в шоке от того, что ты можешь быть таким… нормальным. Это твой отец?

– Нет.

Никита паркует машину между двумя черными джипами, глушит мотор, поворачивается ко мне и повелительно произносит:

– Выходи.

– Можно чуть повежливее?

– Можно. Выплевывайся, дорогая, мы прибыли.

Закатываю глаза, выбираюсь на улицу и в следующий миг уже забываю о секундной вспышке негодования, с интересом осматриваясь. Где-то вдалеке играет музыка, луна серебрит внушительного размера пруд, вокруг которого разместились двухэтажные домики из дерева и камня.

– Вау, – выдыхаю вместе с облачком пара.

– Ага, – отзывается Никита и достает из багажника пакет, который спрятал на заправке, а затем стремительно направляется к одному из деревянных мостов, что тянется по воде к стеклянному многогранному куполу.

Плетусь следом, спрятав руки в карманы куртки. Воздух здесь влажный, оттого и пронзительно холодный.

– Давай скорее, – подстегивает Никита, резво ступая по мелкой гальке.

Догоняю его, но как только мы добираемся до моста, моя скорость падает до нуля. Тут нет перил, одно неловкое движение – и привет, ледяные объятия с запахом тины.

– Аня, шевели булками! Холодно!

– Да иду я! – огрызаюсь и с трудом переставляю онемевшие ноги, стараясь держаться точно середины моста.

Никита оглядывается, нервно вздыхает и возвращается, легко подхватывает меня под тихий писк и уверенно шагает дальше. Обнимаю его за шею так крепко, что могла бы придушить, если бы не боялась утонуть.

– Что же ты за трусиха, а? Плавать не умеешь, что ли? – хрипит он.

– Все я умею.

– Точно? Я ведь могу и проверить.

– Попробуй, и полетишь вместе со мной, потому что я тебя ни за что не отпущу! – В доказательство сказанных слов напрягаю руки и вжимаюсь лбом в теплую щеку Никиты.

– Не отпускай, малышка, – тихо усмехается он, стиснув мою талию, – я не против.

В беседке ненамного теплее, чем на улице, но нет пробирающего до костей ветра, и это определенно плюс. Мы будто оказались в крошечной уютной студии, которую выкрали из многоэтажки и спрятали здесь посреди пруда, чтобы можно было уединиться с природой, но не слишком отрываться от цивилизации. На полу лежит толстый ворсистый ковер, на каждой грани купола заметна система роллетных жалюзи. Никита ставит меня на ноги у внушительного размера дивана, рядом с которым разместились пара мягких кресел и массивный деревянный стол, и вытаскивает плед из верхнего ящика комода.

– Сними ботинки и закутай ноги, – командует Никита, швырнув плед мне.

Никак не комментирую его дерзкий тон, потому что без толку, сажусь на диван и принимаюсь возиться со шнурками на ботинках. Никита в это время по-хозяйски разливает чай по чашкам, уже стоящим на столе, и достает из пакета сэндвичи. Устраиваюсь удобнее, Никита садится рядом, опустив локоть на спинку дивана, и подпирает пальцами висок. Из освещения у нас только мягкий желтый свет обогревателя на длинной ноге, далекие фонари и недосягаемые луна и звезды, что виднеются сквозь стеклянные потолок и стены.

– Можешь восхищаться вслух.

– Не думала, что в тебе и романтик живет. Место действительно… – Поднимаю взгляд к бескрайнему небу с яркими мерцающими точками. – Волшебное.

– Я и не сомневался, что маленьким дурочкам вроде тебя такое должно понравиться.

Недовольно цокаю и беру теплую чашку с чаем. Какой на фиг романтик? В нем одни только черти, каждому греху под стать!

– И на что был расчет, Никита? Что я упаду тебе в ноги и буду молить взять меня под звездами?

Он хватает вторую чашку, делает глоток и облизывает губы, глядя куда-то в пустоту.

– Аня, мы оба знаем, что с тобой мне подобные уловки не нужны. Может, уже перестанем делать вид, что это не так? Если я хотел бы взять, то взял, без звезд и прочей херни, и ты согласилась бы, равно как и пару часов назад.

– Ты само очарование, Никит, – мотаю головой, – просто прелесть.

– Стараюсь, – безэмоционально хмыкает он.

– Чего же тогда бездействуешь? Зачем все это?

– А зачем столько вопросов, ответы на которые и так понятны?

– Ничего мне не понятно!

– Ну так подумай усерднее! – гремит он, и я смотрю на лунную дорожку в мелкой ряби воды.

Наша случайная встреча, ссоры, препирательства, жуткая тяга, искры желания и моменты затишья. Никита уже давно мог бы получить от меня все, что ему нужно, а потом послать куда подальше, переключиться на кого-то другого или просто забить, но он возвращается, находит и приковывает меня к себе из раза в раз. Почему? Почему он это делает? Дело не в сексе, точнее, не только в нем? Слишком много усилий ради ночи с какой-то девчонкой, должна быть причина повесомее, и это снова ведет к тому, что я… я ему…

– Как успехи, малышка?

– Никак. Где-то должен быть подвох.

– Он есть, – подтверждает Никита, и я смотрю прямо на него, наконец догадавшись.

– Это ты. Ты и есть подвох, – с горечью озвучиваю я.

– Умница. И что теперь будешь делать?

Если бы я знала, если бы только могла поверить, что сумею с ним потягаться. Глупое, опьяненное климовским ядом сердце заходится в восторженном припадке, захлебывается доверчивостью и наивностью, затмевая вопли рассудительности. А вдруг получится? Вдруг это возможно? Никита влияет на меня, но точно ли плохо? С ним я другая, не та, что раньше, но и не та, какой стала после…

– Посмотрю, что из этого выйдет.

– Хороший ответ. – Никита скользит взглядом вниз от моего лица, заставляя чувствовать призрачные касания сквозь одежду и одеяло. – А теперь рассказывай, чем ты тут занималась в мое отсутствие?

Вдыхаю поглубже и делаю глоток ароматного травяного чая. Ночь будет длинная и вряд ли спокойная. А как иначе, когда рядом демон?

«Демон, который тебе нравится, – подсказывает сердце, и мне нечего ему возразить. – И которому, похоже, нравишься ты».