Наверное, где-то в Антарктике сейчас взлетела в небо стая пингвинов и по приколу махнула в Африку, потому что мы с Никитой разговариваем уже бог знает сколько времени, и он все еще без единой царапины, а я не в истерике. Никита рассказывает о рабочей поездке в горы, ругается на глупых людей, объясняет, что это за место и почему нас так легко впустили на территорию пруда посреди ночи. Оказывается, он давно знаком с хозяином и работал здесь на стройке еще до того, как стал великим и ужасным барменом, а беседка, в которой мы сейчас сидим, по большей части его рук дело, что, безусловно, впечатляет, особенно спрятанный за перегородками санузел и автоматическая система жалюзи, при помощи которой можно превратить стеклянный купол в закрытый бункер и обратно. Я тоже не молчу, жалуюсь на универ и родителей, рассказываю незатейливые истории со школьных времен. Смущение растворяется в азарте, запреты и опасения тоже исчезают. Никита внимательно слушает, и это заставляет говорить все больше и больше, неважно, что именно, лишь бы не терять эту связь. В какой-то момент замечаю на себе взгляд, что кажется удивительно мягким и совсем не опасным, будто Никита вот-вот собирается потрепать меня по волосам, как несмышленого ребенка, который выпендривается перед старшими, и отчетливо понимаю, какие мы разные. Он точно знает, что из себя представляет, как выглядит и чего хочет, понимает, кто он и что ему нужно. В нем и правда ни капли сожалений, ни толики стеснения, только уверенность, сила и необузданная прямота, и рядом я, целиком и полностью состоящая из угрызений совести, не имеющая ни малейшего понятия о том, кем хочу быть, не говоря уже о том, кем являюсь сейчас. Душа из лоскутов, сердце из осколков, мысли из противоречий, чувства из острых клинков. Все желанное кажется неправильным, все правильное – недостижимым.

– Ну и чем все закончилось? – спрашивает Никита, заметив мою заминку. – Они умерли?

Язык распухает во рту, словно я пережевала десяток пчел, осознание бьет наотмашь. Сколько же дерьма я творила, стараясь казаться крутой. Это ведь совсем нетрудно, главное, оставаться частью толпы: слушать популярную музыку, смотреть фильмы, что на слуху, одеваться по моде, ругаться матом, курить и пить, делать вид, что тебе все равно, что ты лучше остальных, хотя в тебе нет ничего особенного, глубина не больше пивной пробки. И я продолжаю вести себя так же, пытаюсь соревноваться с Никитой, что-то ему доказываю, даже не определившись, какой результат хочу получить. В действительности мне хотелось бы лишь одного: чтобы он узнал меня настоящую, но проблема в том, что я и сама ее не знаю.

– Аня! – Никита щелкает пальцами у меня перед лицом. – Ты чего зависла?

– А? – встряхиваю головой, возвращаясь в реальность. – Не знаю, я… я сама еще этот сериал не досмотрела.

– Да? Нужно будет тоже глянуть по возможности. «Мартышлюшка» – прикольно звучит, буду так офиков косоруких называть.

– Вряд ли они оценят.

– Кого это волнует? – ухмыляется он и потягивается, разминая спину. – Ты еще не согрелась?

Благодаря обогревателю воздух в беседке стал уже действительно комфортным, но я не тороплюсь раздеваться.

– Только куртку сними, одеяло можешь оставить, – говорит Никита. – Могу помочь, но не думаю, что остановлюсь…

– Ты не в состоянии обойтись без угроз, да? – вздыхаю я, стягивая куртку, и бросаю ее на кресло.

– Ты же не в состоянии слушаться без них.

– Не все обязаны это делать.

– Но делают, – парирует он и ложится, устраивая голову у меня на бедрах.

Опускаю подбородок, Никита смотрит на меня в ответ и сонно моргает.

– Какой же ты тяжелый.

– Сможешь привыкнуть?

Мы говорим не о его буквальном весе, а о моральном, в нем десятки тысяч тонн убеждений и принципов, которые Никита придумал сам и не собирается ничего менять.

– Не знаю, – приглушенно отвечаю я.

Никита больше ничего не говорит, закрывает рукой рот, подавляя зевоту, а я бездумно касаюсь кончиками пальцев его волос.

– Устал?

– Я с пяти утра на ногах.

– Мы можем…

– Не можем.

– Но…

– Сколько раз повторять, не отвлекайся на ерунду. Расскажи лучше вот что… – Никита немного медлит, и мне это совсем не нравится. – Откуда ты знаешь Володю? Насколько я понял, познакомились вы еще до того, как он начал встречаться с твоей тупорылой подружкой.

Мышцы живота каменеют, взгляд невольно устремляется к выходу. Романтичная атмосфера стремительно теряет свой привлекательный блеск, а уютная беседка превращается в новую ловушку.

– Не… не говори о ней так, – сбивчиво отвечаю я и судорожно обдумываю, как поскорее сменить нежеланную тему.

– Ань, она встречается с Володей, значит, точно тупая, это неоспоримый факт, а теперь ответь на вопрос.

– С чего ты взял, что мы?..

– Он сказал.

Изо всех сил стараюсь контролировать каждое движение мышц, но от страха кажется, что даже волосы начинают гудеть и шевелиться. Володя сказал? Что еще он сказал обо мне?

– Значит, ты… ты уже…

– Знал бы все, не спрашивал бы тебя, – твердо произносит Никита.

– Мы-ы-ы… мы просто пересекались пару раз… давно… – невнятно бормочу я.

– Где пересекались?

– А ты сам где с ним познакомился?

– В школе, – беспечно отвечает Никита.

Спину прошибает от холодного пота, в горле першит:

– Так ты?..

– Да, Аня, мы с тобой земляки, но я уехал из города, когда ты еще только с горшка вставать научилась.

Паника мешает сосредоточиться, теряюсь во времени и пространстве, а в голову лезут омерзительные воспоминания: образы, голоса и боль, от которой звенит в ушах. Нет, только не это. Никита не может знать, не должен, если бы он был в курсе, то не стал…

– Вернемся к сути. Что за история у вас с Володей? Отношения между вами какие-то напряженные.

– Нет никакой истории, – голос предательски садится, но я продолжаю давиться ложью, – нас ничего не связывает.

– Не похоже.

– Он просто большой гондон, вот и все! – с отвращением выплевываю я.

– Он как-то обидел тебя? – продолжает наседать Никита. – Скажи мне, и я сделаю так, чтобы он об этом пожалел.

Глаза щиплет от соли, и я запрокидываю голову, делая вид, что любуюсь звездами. Нужно держаться, нельзя сталкивать Вову и Никиту, ни за что, ни при каких обстоятельствах, тогда правда точно всплывет наружу, и пожалеет об этом отнюдь не Володя.

– Жизнь уже его обидела, – отвечаю как можно язвительнее. – Давай закроем эту тему.

– Конечно, – удивительно быстро соглашается Никита, и я с облегчением выдыхаю, но лишь на мгновение, потому что следующий вопрос еще хуже: – Аня, у тебя были отношения?

– Нет.

– Совсем?

– Что за вопросы, Никит?

– А что с ними? Нормальные вопросы, мы же общаемся.

– А у тебя… у тебя они были? – Вновь пытаюсь уйти от ответа в надежде, что Никита свернет разговор, если ему самому придется открыться.

– Какие-то да, – спокойно отвечает он и продолжает расставлять капканы для моего любопытства: – Хочешь послушать? Я расскажу, если и ты расскажешь.

– Мне нечего рассказывать.

Никита кладет ладонь мне на затылок, заставляя наклониться:

– Аня, зачем ты врешь мне?

– Я не вру, – шепчу испуганно.

– Все еще не доверяешь?

– Мне действительно нечего рассказать! – повторяю с горьким отчаянием, что тонет в бурлящей безысходности и оставляет меня беззащитной и совершенно безоружной.

В темных глазах вспыхивает опаляющая ярость, Никита неторопливо убирает руку и раздраженно морщится, будто изо всех сил пытается удержать себя от чего-то необдуманного, но это не помогает.

– Я знаю, что ты встречалась с парнем по имени Сергей. – Выстрел в упор, точно в голову. Чувствую, как раскалывается череп, как крошатся кости.

«Только не это… нет… пожалуйста…»

– Мы не встречались. – Мои губы едва шевелятся, тошнота душит, а влажная пелена застилает взгляд.

Никита резко поднимается, и я закрываю ладонями лицо, не отыскав лучшего варианта спрятаться, ведь бежать тут некуда.

– Почему ты продолжаешь врать?

– Это правда. Мы не встречались. Ничего не было.

– Но между вами что-то произошло! – Никита еще не кричит, но уже близок к этому. – Что именно, Аня?! Скажи мне! – Он грубо встряхивает меня, схватив за запястья, и я истерично взмахиваю руками, пихнув его в грудь.

Сердце разрывается, раны кровоточат. В тот раз было так же: злобные крики, болезненная хватка, убийственный страх. Неужели все повторится? Я снова должна это пережить?

– Ничего! Ничего не… ничего… – Меня качает на волнах эмоций, от высоких гребней до самого темного и холодного дна. – Какое тебе вообще дело?! Отстань уже от меня!

Сжимаю соленые губы, забившись в угол, и не могу найти и капли смелости, чтобы взглянуть на новый кошмар.

– Аня… – вздыхает Никита, осторожно приближаясь, – посмотри на меня.

Прижимаю подбородок к груди, Никита берет мое лицо в ладони так бережно, словно ему и правда жаль. Между нами звенит бередящая душу тишина, умоляющая и ранимая, точно как и я сама.

– Это не выглядит как «ничего», – говорит Никита на порядок спокойнее.

– Хватит, – умоляю я, – ты же уже знаешь, Вова тебе…

– Вова – пиздобол, все его слова стоит делить на ноль. Он обронил, что вы познакомились давно, что тусили когда-то, что ты мутила с Серегой…

– Ты и с ним знаком?

– Немного.

Еще один выстрел пробивает насквозь грудную клетку. Никита приподнимает мою голову, всматривается в лицо, вынуждая подчиниться, выложить все, но я не могу, это слишком. Распадаюсь на кусочки, крошусь, как высохшая песочная статуя. Образ Никиты мутнеет, от ненависти к себе горчит в горле, а чудом вернувшаяся к жизни надежда засовывает ствол себе в рот. Не бывает ошибок без последствий, они будут преследовать, ставить подножки и ронять в грязь лицом в самые неподходящие моменты. И я падаю, в очередной раз падаю, прекрасно осознавая, что не отмылась тогда и сейчас не смогу. Не важно, узнает Никита обо всем от меня или от кого-то другого, результат будет один – осуждение и беспощадная брезгливость, все, что остается, – эта ночь, несколько часов во тьме, когда я могу побыть просто психованной малолеткой, что веселит и немного привлекает. Побыть той, которая ему интересна.

– Никита… – заговариваю несмело, – может, хватит уже разговоров?

Он прищуривается, словно бегло анализирует все, что сейчас произошло, а потом притягивает мою голову ближе.

– Ты же не думаешь, что я не понимаю, к чему ты клонишь и зачем?

– Конечно, нет.

– Так сильно боишься об этом говорить?

– Если ты хочешь, чтобы между нами что-то… что-то продолжилось, придется оставить эту тему.

Два бесконечно темных омута затягивают, привычно порабощая, но тут ему придется обломаться. Борьба нешуточная, и в данном случае я намерена биться до конца.

– Как ты замяукала. Условия мне ставишь?

– Других вариантов нет.

– И чем же мы тогда займемся?

Опускаю взгляд к его губам, облизываю свои и произношу почти шепотом:

– Угадай.

– Попроси, – хрипло выдыхает он.

– Никита, ты… ты меня… – Не успеваю закончить, потому что порывистый поцелуй обрушивается, как тропический ливень, и я сама не медлю ни секунды.

Отвечаю так же импульсивно и смело, тянусь к плечам и забираюсь на колени. Тупая боль давит на ребра, слезы катятся по щекам, но мне все равно, потому что я сосредоточена на другом – на Никите, только на нем одном. В определенных случаях и яд может быть спасением, единственным выходом, причиной исцеления. Никита вслепую вступает в схватку с моей болью, с жестоким бесстрашием и без раздумий вырывает ее с корнями, оставляя только шершавые глубокие рытвины, в которых снова вырастут сорняки, но позже, не сейчас. Растворяюсь в полете времени и горящих страстью поцелуях, сладко-соленых, умопомрачительных, таких уродливо правильных и опрометчиво необходимых, что противиться невозможно, а отрываться невыносимо. Теплый язык дразнит мой, пальцы скользят по лицу, плечам, спине. А запах… его запах… Теперь я точно знаю, как пахнет моя мечта.

– Прекращай реветь, – ворчит Никита напротив моих приоткрытых губ, – я себя маньяком чувствую.

– Ты он и есть, – отвечаю я и целую его снова, но он вдруг отлепляет меня от себя, остановившись. – В чем дело?

– В тебе, – хлестко произносит Никита.

– Я-я-я… я в порядке…

– Хрень! Ты в полном, мать его, беспорядке!

– И что теперь? Пожалеешь меня? – спрашиваю с неприкрытым сарказмом. – Ты бесишься только потому, что не можешь это контролировать, но… это не твои проблемы, разве нет?

– Я больше не хочу этого видеть, – строго произносит он, стирая слезы с моих щек.

– Тогда… – прижимаюсь к нему всем телом, невообразимо осмелев, и опускаю мокрые тяжелые ресницы, – просто закрой глаза и поцелуй меня снова. Пожалуйста, Никита, я ведь… я-я…

Грязная ругань тонет в шумном дыхании и шорохе, губы Никиты снова на моих, ладони ложатся на ягодицы, и я покачиваюсь от рывка, коротко застонав. Реальность сливается с фантазиями, не оставляя места для размышлений. Миг или вечность? На время или навсегда? Особенно или незначительно? Не представляю, кто я для Никиты, боюсь признать, кем он становится для меня, но держусь за него, принимаю, отдаю – и так по кругу, снова и снова, на грани приличия, но уже за гранью понимания. Мы оба возбуждены, заведены до предела. В беседке уже не просто тепло, жарко, одежда мешает, тело жаждет откровенных прикосновений и ласк, а ядовитые пары окутывают мысли.

– Никита… – зову, сама не зная, зачем именно.

– Да, малышка? – Он стягивает резинку с моих волос и массирует голову.

Ерзаю на его коленях, волосы рассыпаются по плечам, лезут в лицо, и сквозь спутанные пряди я вижу дурманящую улыбку черта.

– Даже не думай, – вкрадчиво произносит он, – секса сегодня не будет.

– Почему?

– А ты готова?

Оторопело моргаю, но ответа так и не нахожу. Паутина хаотичных мыслей сбивает с толку.

– Вот поэтому, – бросает Никита и припадает ртом к моей шее, легонько кусает и скользит губами вверх к подбородку. – Как же ты меня заебала, просто немыслимо.

– Я могу…

– Уйти? – едко усмехается он. – Ни хрена ты не можешь.

– Тогда что?..

– Исправь все, Аня. Исправь сейчас же.

– Как? – Вонзаю ногти ему в плечи, но не для того, чтобы оттолкнуть, наоборот, отчаянно стараюсь удержать.

– Скажи, чего ты от меня хочешь, – хриплый голос кромсает страхи и волнения, жестокие горячие губы снова критически близко. – Прими решение, смирись и скажи уже прямо, мне надоело все из тебя клещами вытаскивать.

– Этого… – отвечаю я, чуть было не сорвав поцелуй, но не выходит.

– Конкретнее, – рычит Никита, откинувшись на спинку дивана, а его руки продолжают ощупывать мое тело поверх платья: бедра, талия, ребра, грудь, и за каждым касанием тянутся дорожки из фейерверков.

– Хочу, чтобы ты целовал меня, – зачарованно произношу я, собираясь вновь прильнуть к нему, но Никита вдруг сжимает мою шею, не подпуская.

– И все?

– Нет.

– Что еще? – Он все держит меня на расстоянии. – Я не буду угадывать, ты должна сама сказать.

Он и правда ужасный, худший на свете. Грубый, беспощадный, но он нужен мне. Слышу слабые вопли здравого смысла на задворках разума, оцепенев.

«Он разобьет тебе сердце!»

Плевать!

«Он уничтожит твою душу!»

И пусть, от нее уже все равно ничего не осталось.

«Он станет твоей самой большой ошибкой!»

Самым верным решением!

– Тебя хочу, – говорю я, обхватывая его запястье, и слабо улыбаюсь, почувствовав, как вздрагивают пальцы на моей шее.

– Ты в этом уверена?

– Зачем ты меня отговариваешь?

– Не отговариваю, предупреждаю, – исправляет Никита, наконец-то позволяя мне сократить дистанцию. – Сейчас я действительно последний раз даю тебе право выбора, Аня. Попросишь отвезти тебя домой, я это сделаю, и больше мы не увидимся, но если нет…

Пауза разделяет нас непреодолимой бесконечностью недосказанностей, несмотря на то что между нами всего лишь сантиметры.

– Ты все еще боишься меня?

– Боюсь, – сознаюсь я и тоже обхватываю его шею, крепко сжимая. – И себя рядом с тобой тоже боюсь. И будущего, и прошлого, и боли, и ошибок, и перемен.

– О том и речь, магических изменений не будет. Аня, я не играю, не притворяюсь, не прячу за пафосной бравадой свою нежную душу. Я такой и есть.

– Знаю. – Поднимаю голову и пытаюсь проморгаться. Стихийная страсть, поддерживающая внутренний стержень, растворяется в ночной тишине, ядовитый дурман тоже исчезает. Исцеляющий эффект, конечно, впечатляет, но он временный, как таблетка обезболивающего, что устраняет лишь симптомы. – Никита, ответь мне тоже честно, пожалуйста. Я правда тебе нравлюсь?

– Тупой вопрос.

– Значит, дай тупой ответ.

– Да.

– Но-о-о?..

– Все «но» я тебе уже озвучил.

Над нами такое прекрасное звездное небо. Миллионы и миллионы звезд, что так далеки, но все равно поразительны. Ощущаю кончиками пальцев, как напрягается шея Никиты: он тоже смотрит вверх, и в это же мгновение падает звезда, оставляя за собой тусклую полоску света.

– Даже не пытайся загадать меня, малышка. Это только зря потраченное желание.

– Я бы тебя не загадала, – в очередной раз лгу, потому что сделала именно это, и опускаю подбородок, глядя в усталые, но непоколебимые темные глаза. – Отвези меня домой, Никита.