Последняя тарелка пустеет. Никита вытирает рот, схватив с подноса салфетку, затем складывает ее пополам и смахивает крошки с моей щеки.
– Нюша, – усмехается он, наклонившись надо мной, и его глаза, отражающие желтый потолочный свет, сейчас кажутся золотисто-карими, словно во тьме появилось огромное яркое солнце. Это длится совсем недолго, вскоре свет угасает, возвращая тревожный мрак во взгляд того, о ком за последние дни я и правда не узнала ничего существенного, облачив его образ в мистический ореол моих фантазий.
Опускаю голову и облизываю губы. Никита вновь швыряет салфетку, и я оборачиваюсь, наблюдая, как она падает рядом с корзиной для мусора, что стоит у рабочего стола, вокруг валяется еще несколько скомканных бумажек. Все-таки Никита Сергеевич никакой не всемогущий, и нет в нем ничего демонического; он не совсем обычный, конечно, но точно человек.
– Ну и грязища тут у тебя, – сообщаю я.
– Хочешь прибраться?
– Нет.
– Тогда не обращай внимания.
И это несложно, ведь интересует меня совсем другое. Как долго будет длиться эта передышка? Чем все закончится сегодня? Скандалом или же чем-то новым для нас обоих?
– Было вкусно. Спасибо. – Переплетаю беспокойные пальцы и опускаю руки на колени, не зная, чем еще занять себя, чтобы не выглядеть глупо.
– Надо же, я наконец-то дождался благодарности за свою доброту? – с шутливым недовольством отвечает Никита. – На здоровье, Аня. Как себя чувствуешь?
– Получше.
– Кажешься вымотанной, – подмечает он.
– Да, тяжелые выдались дни. – Я даже не пытаюсь лукавить.
– Из-за меня?
– В основном.
Смотрим друг на друга. В его глазах нет ни капли раскаяния, а в моих… Боюсь даже представить, что именно Никита может в них прочесть.
– Тебе… – заговариваю я, но духа не хватает на полную фразу, – тебе нужно работать?
– Хочешь уйти?
– Не хочу мешать.
– Ты не мешаешь. В зале еще пару часов будет тухло, Макс справится и сам.
– Тогда-а-а… что будем делать?
– А чем бы ты хотела заняться? – Никита кладет локоть поверх спинки дивана и подпирает висок костяшками пальцев. – Лучше сама предложи, мои варианты вряд ли тебе понравятся.
Позвоночник точно иглой пронзает, фантазия шалит. Необходимо срочно сменить курс, пока этот порочный искуситель не успел меня совратить.
– Может, попробуем пообщаться, поговорить? Ну, знаешь… бла-бла-бла и все такое.
– Давай попробуем, – неожиданно просто соглашается Никита. – Только сначала сядь удобнее, хочешь, ботинки сними. Такое чувство, что у тебя раскаленная кочерга в заднице, не лучшая атмосфера для дружеской беседы.
– Мне и так… – начинаю я, только Никита уже не слушает: наклоняется, дергает за шнурки на моих ботинках и стаскивает их.
Подбираю под себя ноги, ерзаю и устраиваюсь в углу дивана с бо́льшим комфортом.
– Разве так не лучше? – Никита занимает противоположный край, вальяжно развалившись.
– Лучше, – киваю я.
– Ну и чего выеживаться тогда?
Пожимаю плечами, не придумав достойного ответа, и мы сидим молча какое-то время, не спеша начинать диалог. Музыкальные басы вибрируют в станах и расползаются по полу, за дверью скоро начнется отвязная тусовка, но у нас здесь своя вечеринка, и я не могу сказать, что предпочла бы ей какую-либо еще. Собираюсь с мыслями и выбираю из бесконечного списка вопросов один, самый, на мой взгляд, безопасный:
– Почему Клим?
– А какие варианты?
– Никита, мы же общаемся, а не в экстрасенсов играем. Будь добр, приложи хоть немного усилий, – строго говорю я, и он прикрывает глаза ладонью, хрипло рассмеявшись.
Нет, это невозможно. Обиженно мотаю головой, собираясь опустить ноги, но Никита ловко ловит меня за щиколотку, удерживая на месте.
– Не психуй, Аня, просто ты напомнила мне учительницу из младших классов. Она таким же тоном уговаривала меня принять то, что существуют правила русского языка и нельзя писать слова так, как мне самому больше нравится.
– И как? У нее получилось?
– У нее нет, а вот у кожаного ремня получилось.
– Родители тебя били?
– Не родители.
– А кто?
– Много кто, всех не упомнишь, – пренебрежительно отмахивается Никита. – А Клим я, потому что фамилия – Клименко. Еще со школы погремуха прицепилась.
– Погремуха? Ты точно не сидел? – С сомнением прищуриваюсь. – Что за базар, Клим? По фене ботаешь?
– А сама-то, – широко и расслабленно улыбается он.
Тепло поднимается от центра груди и добирается до губ, позволяя беззаботно улыбнуться в ответ.
– Жизнь ворам, смерть мусорам, – хихикаю я, и Никита смеется вместе со мной. Всего пара секунд веселого единения, но кажется, это так много. Для нас, наверное, это действительно много.
– Кто тебя этому научил, Аня? Ты что, с бандитами водилась?
– Да были… знакомые одни… Не бандиты, так, понторезы.
– Хороший круг общения для примерной девочки.
– Очень, – едко хмыкаю я, вспоминая тот круг, который скорее петлей оказался, да и примерной я стала не так давно.
– А у тебя была погремуха? – задает следующий вопрос Никита.
– А как же.
– Я весь внимание.
– Какие варианты, Клим? – дерзко бросаю я.
– Аня, – сурово цедит он, – я уже говорил, не стоит воспринимать меня как пример для подражания.
– Почему? Клин клином вышибают, а Клима – Климом. – Деловито дергаю подбородком и не передать, как сильно горжусь собой, ведь на пару мгновений Никита кажется натурально пораженным, правда, он быстро приходит в себя, а заодно и крепче стискивает мою щиколотку.
– Хочешь стать Климом, значит? Может, еще и замуж за меня собралась?
– Что?! Нет, конечно! Я же не сумасшедшая!
– Тогда не стать тебе Климом, а твоя фамилия сильно проигрывает моей. Да, Анечка Никитина? Не забывай, кто твой повелитель.
Атмосфера беседы меняется, мы снова выходим на дорожку противостояния, а мне она уже до смерти надоела. Проглатываю возмущение и опускаю взгляд.
– Что, опять надулась?
– Нет, – лгу я.
– Аня, знаешь, какого человека нельзя обидеть?
– Мертвого?
– Того, который не обижается, – снисходительным тоном парирует Никита.
– Как у тебя все просто.
– А что сложного? Не соглашайся с тем, что тебе не нравится, отделяй чужие суждения от фактов, и будет тебе счастье.
– То есть никого не слушать?
– Именно.
– Прямо как ты?
– В точку.
– Ты только что запретил мне брать с тебя пример, а теперь говоришь обратное. Сам себе противоречишь!
– А свои мозги тебе на что?
Досадливо вздыхаю. Не хочется признавать, что он прав, но… он прав! Любое мнение субъективно, любое высказывание или критическая оценка тоже. Истины в последней инстанции практически не существует, когда дело касается такой сложной системы, как человек, но как же трудно иной раз за гулом десятков голосов расслышать свой собственный. Во что ты веришь? Кем себя считаешь? Каким хочешь быть, а каким казаться? Кто ты на самом деле, а где образ, слепленный из ярлыков, навешанных другими?
Пальцы Никиты вдруг забираются под штанину моих брюк и легонько поглаживают кожу выше резинки носка.
– Прозвище, Аня, – напоминает он. – Ты так и не сказала.
– Ты уже его назвал.
– Да? Когда именно? Я много как тебя называл.
– Совсем недавно, – смущенно подсказываю я, вспомнив все обращения Никиты, одна половина из которых была унизительной, а вторая…
– Нюша? Серьезно? И кто тебя так?
– Одноклассница. Мирочка Радова, такая воздушно-зефирная девочка, что после каждого разговора появлялся кариес. Она любила бледно-желтые бантики, цветные ручки и всех называла ласково, меня вот – Нюсей, а мальчишки из-за этого звали Нюшей.
– Надеюсь, ты нашла, чем ей ответить. Выкрала ручки, порезала бантики или пустила слух, что она спит с физруком.
– Конечно нет!
– Значит, просто смирилась? – Никита презрительно морщится.
– После девятого класса так меня уже не называли, – оправдываюсь я.
– А как тогда называли?
Прикусываю нижнюю губу, занервничав. Продолжение этой истории совсем меня не красит. Знаешь, Никита, в десятом классе мне сорвало башку, и я стала соской номер один. И вряд ли бы я ответила взаимностью хоть одному парню, который сравнивает меня с мультяшной свиньей.
– Просто Аня, – отвечаю коротко.
– Повезло.
– Да, наверное.
Бросаю взгляд на дверь, за которой гремит музыка. Сожаления о былом утяжеляют сердце, а знакомый ритм и строчки песни призывают грусть: «Мы бежим с тобой, как будто от гепарда»[12]. В моей бывшей компании любили этот трек, и я тоже делала вид, что он мне нравится, чтобы не отделяться, не отсвечивать, быть на одной волне и не терять одобрения.
– Хочешь выйти в зал?
– Нет, – мигом отвечаю я, повернувшись к Никите. – А тебе… тебе уже пора туда?
– Не обязательно.
– Как же строгий начальник? Вдруг отчитает.
– Вряд ли, ты ему нравишься, он поймет.
Сердце, встрепенувшись, избавляется от морока сожалений из прошлого. С момента нашей встречи с Никитой он уже успел посмотреть на меня во многих неприглядных состояниях, да и свои не скрывал. Значит ли это, что мы все-таки сможем подружиться, если нам не нужно друг перед другом притворяться теми, кем мы не являемся? Никита хватает меня за вторую щиколотку, сползает ниже по спинке дивана и укладывает мои ноги к себе на колено.
– О чем еще поговорим? – безмятежно спрашивает он.
– Ммм, – тяну я и тоже позволяю себе расслабиться. – У тебя есть какие-то интересы, помимо работы?
Никита скользит взглядом по моему лицу и задерживается на уровне шеи.
– И помимо запугивания всех подряд тоже, – ворчу я, поправляя ворот свитера, что скрывает следы укусов. – Может, хобби какое-то, увлечение?
– Что бы ты хотела услышать, малышка? Что я фанат классической литературы, но тщательно скрываю это вместе со своей хрупкой душевной организацией? Или что я мастерски играю на фортепиано, разбивая сердца слушателям?
– А что в этом плохого?
– Ничего, кроме того, что это самые дешевые, влажные и несбыточные женские мечты – он должен быть крутым мачо снаружи и нежным ебланом внутри. Так в твоих книжках героев описывают, да?
– Откуда такие глубокие познания? Погодите-ка… так вот какую литературу предпочитает Никита Сергеевич? Или мне лучше называть вас – мистер Грей? – хохочу я, слишком явно представив себе Никиту, сидящего у окна, за которым виднеется полная луна, с томиком горячего женского романа в руках.
– Смешно тебе? Ну так смейся как следует. – Он обхватывает мои ступни и принимается безжалостно щекотать. – Я не читаю такую хрень. Никакую хрень вообще не читаю, понятно?
– Ты просто не с тех книг начал! – верещу я, извиваясь.
– Да ты что? А с каких нужно было? «Гордость и предубеждение», «Мастер и Маргарита», «Грозовой перевал»? Или от какой фигни вы еще тащитесь?
– Это вечная классика! – взвизгиваю, случайно пихнув Никиту в живот, и мы оба замираем.
Испуганно хлопаю ресницами, не представляя, что будет дальше, и хочу уже было поджать ноги, но Никита возвращает их на свое колено и продолжает разговор как ни в чем не бывало:
– Вечная, говоришь? Я так не думаю. Эти истории для других людей, другого поколения, с другими жизненными устоями и укладами. Лет через пятьдесят дети вообще не будут понимать, о чем и на каком языке написаны классические книги.
– То есть ты их все-таки читал?
– Предпочитаю реальные истории, то, что происходит сейчас, в наше время. Вот что может быть интересно, а не выдумки старых шизофреников, алкашей и наркоманов.
– Проблемы и переживания так или иначе схожи между собой, они не зависят от времени, только от людей, – отчаянно настаиваю на своем. – И в книгах тоже встречаются реальные истории!
– Посыпанные зефирками и шоколадками? Ведущие к счастливому финалу, где все мирятся и чаи гоняют за общим столом? Это иллюзия, созданная для того, чтобы такие впечатлительные экземпляры, как ты, с мостов не прыгали из-за ерунды. Человек, испытавший настоящий ужас или переживший болезненную утрату, никогда не захочет делиться этим с кем-то, а тем более со всем гребаным миром.
– Неправда! Иногда, чтобы стало легче, необходимо выпустить свою боль, разделить ее с кем-то, кто поймет и примет!
Эхо моего голоса прокатывается по кабинету, а острый взгляд Никиты призрачным лезвием упирается в центр моей груди. Наш спор будто и не о литературе вовсе, не о чужой боли, о нашей, о нас. Никита защищает свои принципы, а я кричу о том, чего мне так не хватает.
– И как оно? Ты пробовала? Пробовала делиться своей болью? – Хриплый голос рассыпает мурашки по моей коже.
– А ты? – так же тихо отзываюсь я.
– У меня нет проблем или сожалений.
– От пиздоболов не скроешься.
– Что ты там мяукнула? – Никита угрожающе наклоняется вперед.
– Сказала, что ты лжешь. – Смело тянусь ему навстречу.
Никита раздраженно поджимает губы, но я и не думаю пугаться или отстраняться. Выдерживаю его пристальный взгляд, сколько могу, и все-таки опускаю ресницы из-за нежного прикосновения к кончику моей левой брови.
– Кто это был, Аня?
Дрожь пробирает до нутра, колючки прорастают под кожей. Не хочу вспоминать, не дам Никите и в этот раз отвести от себя внимание. Его несгибаемый образ, конечно, впечатляет, но… Забираюсь ладонью под густую темную челку и нащупываю грубую, зарубцевавшуюся кожу.
– А у тебя?
Никита перехватывает мою руку и стягивает по своему лицу, отстраненно смотрит вниз и неожиданно переплетает свои пальцы с моими. Пара секунд кажется вечностью, спор остается позади. Наши ладони крепко прижаты друг к другу, и тут я вижу, как Никита набирает в легкие побольше воздуха, словно вот-вот заговорит. Стискиваю до боли его руку, чтобы отвлечь и остановить. Сердце бешено тарабанит в ребра, и я все сильнее сжимаю пальцы, умоляя Никиту молчать. Мне, может, и хотелось бы узнать его историю, но я не готова взамен делиться своей. Он не поймет, посмеется и осудит, а меня без того есть кому судить.
Приваливаюсь плечом к спинке дивана и говорю куда уравновешеннее, отпуская заметно побелевшую ладонь:
– Давай сменим тему. В точке зрения на литературу мы явно не сходимся.
– Отвергаешь – предлагай, – ровным тоном отвечает Никита.
– Что насчет кино?
– Приглашаешь? – ухмыляется он, поглядывая на меня исподлобья.
– Для начала неплохо бы выбрать фильм, из-за которого мы не подеремся, – скромно улыбаюсь я.
– Это будет непросто.
– Я и не надеялась.
Минуты бегут, а за закрытой дверью кабинета двое валяются на диване, непринужденно болтая о всякой ерунде, и чем дольше мы с Никитой говорим, тем обыденнее для меня становится его манера общения. Колкости не ранят, грубость не злит, а пошлые шуточки почти не смущают. Я даже не замечаю, как тянется время, слушаю Никиту, сама рассказываю о чем-то. Никита Сергеевич, оказывается, далек от мира кино и сериалов, в свободное время он спит, все остальное занимает работа, которую в общем и целом нельзя назвать скучной. Вот так мы и обмениваемся историями, я – теми, что видела на экране или страницах книг, он – теми, что наблюдал в реальности. А еще у нас есть музыка, что звучит из основного зала караоке, она тоже становится неплохим костылем для беседы: иногда мы с Никитой замолкаем, чтобы послушать какой-нибудь трек, а потом кто-то из нас рассказывает забавный случай, связанный с этой песней.
– И тогда этот хер сказал мне… – Никита вдруг прерывается, вынимает из кармана телефон и отвечает на звонок. – Слушаю. К пятнице? Сейчас узнаю. Аня, у тебя на компе есть что-то сильно важное?
– А что? С ним все плохо? – встревоженно спрашиваю я.
– Нет, но деталь на замену придет только через несколько дней. Неделю без него переживешь?
Напрягаю мозг, непростительно размякший за последние пару часов. Часть учебных материалов есть у меня на флешке, к среде нужно подготовить доклад к семинару культурологии, но я что-нибудь придумаю.
– Переживу.
Никита кивает и возвращается к телефонному разговору:
– Не критично, Тох, занимайся. Да, спасибо. Давай, на связи.
– Ты сказал кому-то спасибо? Ушам не верю, – усмехаюсь я.
– И не верь, тебе послышалось, – отвечает Никита, сжав мою ступню, что все еще лежит у него на колене, и продолжает смотреть в экран мобильного, набирая кому-то сообщение или записывая что-то.
– Долг зовет? – как можно беспечнее спрашиваю я.
– Да нет.
– Девушка пишет?
Никита опускает телефон, и я тут же отвожу взгляд, ругая себя за излишнее любопытство. Зачем я вообще об этом спросила?
– Аня, тебе же завтра на учебу, да? – Никита игнорирует последний вопрос, и мне стоило бы выдохнуть, но я скорее задыхаюсь. – Уже начало двенадцатого, давай-ка я отвезу тебя домой, а то в мешках под глазами уже можно трупы прятать.
Горько хмыкаю, опуская ноги, и нащупываю ботинки. Похоже, я угадала: Никите написала какая-то красотка, что ждет его там, в свете цветных огоньков, и сейчас он проводит меня, а потом приведет сюда ее, но уже не для дружеских бесед. Потуже затягиваю шнурки, а Никита толкает меня плечом, сев рядом.
– Ну что ты снова дуешься, а? Я же о тебе забочусь.
– Да, и оскорбляешь одновременно.
– Малышка, если бы я хотел оскорбить, ты бы уже рыдала.
– Не накидывай пуха, Клим! – Толкаю его плечом в ответ и встаю. – И не утруждайся, выход сама найду. Он там же, где и вход, верно?
– Как же с тобой тяжело, – вздыхает Никита, поднимаясь. – Слушай, бандитка, если не хочешь уходить, не уходи, но тогда тебе придется отправиться со мной в зал на обход, а потом снова через забор в общагу лезть.
– Нет, спасибо.
– Значит, поехали.
– Я могу и сама…
– Не можешь, – твердо заявляет он и берет меня за руку, утягивая к двери.
Послушно шагаю следом, глядя на свою ладонь, что взята в плен, и идиотская мысль неожиданно посещает уставшую голову. Если Никита сейчас снова переплетет наши пальцы, то это значит… это значит, что он… я ему… Никита вдруг дергает меня к себе, обнимает за плечи и выводит в темный шумный зал, и теперь я совсем не знаю, что думать, не могу его разгадать. Протискиваемся к бару, и если Никита не обращает внимания, то я очень хорошо вижу взгляды окружающих. Еще бы, великий и ужасно-прекрасный управляющий «Бешеной свинки» в обнимку с какой-то непонятной девчонкой.
«Я с вами, народ, сама в полном замешательстве».
– Кислый! Буду минут через двадцать! – кричит Никита бармену.
Максим кивает и успевает как-то уж слишком воодушевленно улыбнуться, прежде чем Никита утаскивает меня через кухню к служебному выходу. Покидаем караоке, добираемся до машины, и как только занимаем свои кресла, между нами повисает странное холодное напряжение, будто и не было последних нескольких часов.
За окнами мерцают фонари, разбавляя ночной мрак, в салоне автомобиля тихо играет дип-хаус. Мы с Никитой больше не разговариваем, каждого занимают свои мысли, и в моих крутится всего одна навязчивая фраза – я все испортила. Откуда только взялась та вспышка неоправданной ревности? Что на меня нашло? Впервые возможность того, что сегодняшняя встреча с Никитой может стать последней, пугает больше, чем новая встреча, и вот это действительно страшно. Хуже, чем открытые финалы в книгах или разговор с мамой после зачетной недели.
Машина останавливается у главного входа на территорию общежития, двери, как всегда, заблокированы. Отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к Никите, который смотрит на меня так, словно не понимает, в чем дело.
– Мне разбить окно, чтобы выйти?
– Как-то непривычно прощаться с тобой вот так, – неторопливо говорит он, – без истерик.
– А ты не догадываешься, из-за кого я в эти истерики впадаю?!
– Во-о-от, – удовлетворенно тянет Никита, упираясь в затылком в подголовник, – уже лучше.
Дыхание сбивается, и вместо возмущения сердце дрожит от совсем иного чувства. Все никак не привыкну, что Никита может так на меня действовать.
– Ты… ты меня выпустишь? – спрашиваю я, отвернувшись.
– Конечно. Как только скажешь пароль.
Закатываю глаза, раздраженно прицокнув, и заговариваю:
– Никита, спасибо за…
– Нет, – обрывает он. – Этот уже устарел.
– И какой новый?
– А ты подумай.
Вновь поворачиваюсь к Никите, злобно засопев, и с силой хлопаю его по плечу:
– Ну пока, дружище! Хорошего тебе вечера! Предохраняйся, не хочу позже навещать тебя в венерологии!
– Вот ты как замяукала?
Отдергиваю руку, но бежать некуда. Никита опускает темные ресницы, глядя на мои губы из-под полуприкрытых век, и улыбается уже совсем не так, как пару минут назад. Это она, дьявольская улыбка, порочная и горячая.
– Я чист, малышка. – Он медленно приближается к моему лицу. – И когда я доберусь до тебя, ты скажешь за это спасибо.
Смелость на дрожащих ногах убегает с поля боя, прячась за спиной у растерянности. Голос, запах, энергетика… все, что есть в Никите, слишком ядовито, а иммунитетом я похвастаться не могу.
– Не понимаю, о чем ты.
– О том, что в первый раз лучше без резинки. – Никита хватает прядь моих волос и кончиком щекочет щеку. – Не бойся, тебе понравится.
Воздух в салоне становится сухим и горячим, очертания языков черного пламени танцуют в глазах напротив, а в далеком уголке моей потерянной души гремят грозовые тучи и сверкают молнии, пробуждая романтическую надежду.
«Нет, только не к нему. Не смей, не рвись. Сиди тихо».
– Этого никогда не случится, – говорю негромко, но четко.
– Не зарекайся, малышка, – с чарующим обещанием парирует он. – Хрен с ними, с паролями, целуй уже на прощание любимого друга и беги, пока я добрый.
Насмешливый тон, надменно приподнятая бровь, как же достало, сил нет. Гордость трясется от ярости, чувствую ее отчаянное сопротивление. Я могла бы в очередной раз сдаться, пойти на поводу у Никиты и сделать, что он требует, но… Может, Климом мне и не стать, только и Никитина когда-то представляла собой чуть больше, чем зашуганная кучка травм и комплексов. Я умела играть в эти игры и была не так уж плоха, хоть что-то же должно было остаться. Вдыхаю поглубже и, наклоняясь вперед, опускаю взгляд к губам Никиты, ненадолго задержавшись, и возвращаюсь к глазам, наблюдая, как в безумном танце кружатся тьма и огонь.
– Сначала разблокируй двери, – вкрадчиво прошу я.
– Коварный план побега? – иронично уточняет Никита.
– Мне не нравится играть по правилам, которые придумываешь только ты.
– Зато мне очень даже. Ты же сейчас просто смоешься, я тебе не мальчик-ебланчик.
– Неужели так трудно поверить мне?
– Ты еще не заслужила моего доверия.
– Как и ты моего, – мигом вворачиваю я, и по телу пробегает разряд трескучего адреналина.
Никита прищуривается, пристальнее вглядываясь в мое лицо, и я касаюсь ладонью его груди под распахнутой курткой.
– И что дальше? – Соблазнительный рокот, кажется, раскрывает ребра, но я не сдамся, не сейчас.
Цепляюсь пальцами за ворот свитшота Никиты и вытягиваю шею, наклоняю голову и сама кайфую от медленного мучения. Предвкушение причиняет почти физическую боль, но она меркнет перед восхитительным удовольствием просто от того, как тянется время и уменьшается расстояние между нашими лицами.
– Я сделаю то, что просишь ты, после того, как ты сделаешь то, о чем попросила я.
– Ты и так сделаешь, что я сказал. – Теплое дыхание щекочет мои губы.
– Может быть, – соглашаюсь, одурманенно усмехнувшись, и опускаю подбородок. – А может, мы просидим здесь до утра.
– Это вряд ли. Ты первая не выдержишь.
– Никита… – Я расслабляю пальцы и обхватываю его шею: большой палец утопает в ямочке между острых ключиц, а лоб упирается в плечо, обтянутое кожей куртки, такой мягкой, приятной, от нее так вкусно пахнет, что хочется ее выкрасть и никому никогда не отдавать. – Ну поддайся хоть раз, хватит уже меня дрессировать. Хватит шантажировать и манипулировать, когда можно просто попросить. По-дружески.
– По-дружески? – Ощущаю щекотку на макушке, слышу шумный глубоких вдох, а за ним победоносные щелчки замков. – Ну давай попробуем по-дружески.
Отстраняюсь без резких движений, Никита тоже не шевелится, просто наблюдает. Тянусь к ручке на двери, дергаю и тут же толкаю, впуская в салон прохладный воздух, который на контрасте с ситуацией кажется почти ледяным, но пыл ничуть не остужает.
– Видишь, – говорю я, – ничего не случилось.
– Вот именно, Аня, ничего не случилось, а я твою просьбу выполнил.
Лучшего момента, чтобы сбежать, не придумаешь, но есть идея поинтереснее. Никита сегодня утром оставил мне кое-что, что еще долго не даст забыть о нем, и я, как хороший друг, тоже хочу сделать памятный подарок. Стираю образовавшуюся между нами дистанцию и провожу губами вверх от подбородка Никиты к щеке, едва касаясь, еле ощутимо, как для меня, так и для него. Он все еще непоколебим, в мраморной статуе больше жизни, и это понятно, такие дразнилки у него самого получаются куда лучше. Вероятно, для Никиты происходящее и вовсе детский сад. Ну и плевать! Я в ясельках, и мне впервые за долгое время просто весело ощущать себя такой: ошалевшей девчонкой, забывшей о страхе, очарованной каким-то чертом дурочкой, не заботящейся о следующих пяти минутах. Прижимаюсь губами к замершей щеке и смачно кусаю, не пожалев силы. Теперь у меня есть всего мгновение, возможно, даже меньше. Выскакиваю из машины, чуть было не кувыркнувшись, и бегу к калитке. За спиной угрожающе рычит мотор, но я не оглядываюсь, чтобы не показывать Никите свою счастливую улыбку. Даже не представляю, что меня ждет, оставим это больному воображению Клима, но теперь, похоже, этот вечер не станет последним в нашей… да простят меня все известные и забытые боги… дружбе.
Забегаю в комнату, перевожу дыхание, не торопясь включать свет. В кармане куртки жужжит телефон, и у меня потрескались бы щеки, если можно было бы улыбаться еще шире. Дрожащей от шального адреналина рукой достаю мобильник и читаю сообщение.
Владелец моей девственности 😈:
Теперь это война, малышка.
Аня:
Когда учишь кого-то бороться, учись и принимать поражения: Р.
Владелец моей девственности 😈:
Прочитай внимательно, как я записан у тебя в телефоне, осознай и смирись.
Аня:
Прекращай пугать меня этим, тебя не интересуют девственницы.
Владелец моей девственности 😈:
Верно, меня интересует всего одна.
Прикусываю нижнюю губу, крепче стискивая мобильный. Брешет, как дышит. Как же легко ему даются эти пикап-фразочки, но ничего, я почти привыкла.
Аня:
Ты за рулем, Никита. Следи за дорогой, вместо того чтобы чушь нести.
Владелец моей девственности 😈:
Приятно, что ты так обо мне волнуешься, но не так приятно, как если бы ты снова оказалась подо мной.
Аня:
Трахни уже кого-нибудь сегодня. Кажется, у тебя спермотоксикоз, раз ты уже к друзьям пристаешь с такими непристойными предложениями.
Владелец моей девственности 😈:
Пожалуй, так и сделаю, но и тебя тоже дождусь. Вода мясо не заменит, пусть это и лучше, чем ничего.
Вчитываюсь в текст, нахмурившись. Чтоб он захлебнулся!
Аня:
Вперед, дружище! Гондоны не забудь! Ах да… один уже есть в твоей машине.
Владелец моей девственности 😈:
Я еду обратно, малышка, и гондонов у меня полный бардачок.
И вот тут мне становится не до смеха. Не успеваю ничего ответить, как приходит следующее сообщение.
Владелец моей девственности 😈:
Зажигай свечи, если хочешь романтики, потому что это будет единственное из того, о чем ты мечтала.
Воровато осматриваюсь, кровать Вики пуста, сердце бьется все быстрее. Никита ведь не всерьез, просто дурачится, но даже если так, его шутки могут зайти слишком далеко. Судорожно собираю мысли по углам сознания, отступать глупо, его это только раззадорит.
Аня:
А тебе разве не нужно вернуться на работу? Неужели ты такой скорострел?
Владелец моей девственности 😈:
А ты хочешь всю ночь?
Аня:
А ты можешь всю ночь?
Владелец моей девственности😈:
Могу и слов на ветер не бросаю.
Владелец моей девственности😈:
А ты?
А я, кажется, только что подписала собственный смертный приговор. Протяжный автомобильный сигнал пугает до дрожи. Крадусь к окну и выглядываю на улицу. Дерьмо! Никита и правда вернулся. Он выбирается из машины и широким шагом направляется к общежитию, глядя вверх, ветер поднимает его челку и раздувает края кожаной куртки, когда он распахивает калитку. Голова пустеет, руки безвольно повисают, идей нет, ни одной, и тут Никита внезапно останавливается, достает из кармана телефон и прикладывает его к уху, недолго говорит с кем-то, а после печатает сообщение и разворачивается обратно к машине. Короткая вибрация пронзает ладонь, поднимаю мобильный к лицу.
Владелец моей девственности 😈:
Живи, малышка. Но только сегодня.
Выдыхаю, стряхиваю с плеч куртку и обессиленно валюсь в постель. Кажется, пронесло. Чуть успокоившись, набираю ответное сообщение и добавляю в конце смайлик, который не использовала вот уже год.
Прижимаю телефон к груди, зажмуриваюсь и чувствую, как по вискам скользят слезы. Я не знаю, что они значат, уже ничего не знаю и не понимаю. Я прыгнула, без страховки и без оглядки, мне все еще страшно, только вкус маленькой, но победы пробуждает забытую жажду к жизни и воскрешает азарт к переменам. Они уже начались. Спасибо, Никита Сергеевич.